Глава 34. Адский эфир

***

      Воздух на нейтральной территории был не просто холодным — он был сырым и промозглым, обволакивающим, как саван. Он впитывал в себя запахи разложения: ржавчины, подгнившей штукатурки и чего-то еще, сладковато-кислого, будто бы здесь когда-то умерла надежда. Заброшенное кафе на окраине, с выбитыми стеклами и покосившейся вывеской, в сумерках выглядело не просто руиной. Оно было склепом, мавзолеем, где под слоями пыли и битого кирпича похоронили последние воспоминания о каком-либо уюте. Скелеты стульев громоздились в углах, и одинокий столик посреди зала стоял криво, словно пьяный, напоминая алтарь для темного ритуала.       Кенни, прислонившись к внедорожнику, щурился не только от едкого дыма своей дешевой сигареты, но и от напряженного всматривания в гнетущую тишину. Его пальцы, покрытые тонкой паутиной шрамов, нервно и бессознательно отбивали дробь по прохладной поверхности руля. Ритм был сбивчивым, тревожным. Он бросил взгляд на Мэри, сжавшуюся на подножке. Она казалась маленькой и хрупкой в слишком большой для нее кожаной куртке, которую выдал Фарлан — жест заботы, что сейчас ощущался как насмешка.       — Эй, не испытываешь странное чувство дежавю? – пробурчал он, вынимая сигарету. Его голос, обычно хриплый и уверенный, сегодня прозвучал приглушенно, будто боялся спугнуть молчание. Глаза, привыкшие за долгие годы к постоянной опасности, метались от темного проема двери кафе к зарослям бурьяна через дорогу, выискивая малейшее движение, тень, не там лежащую. Он чувствовал это нутром, кожей — сегодня что-то было не так. Не просто опасно, а неправильно. Слишком тихо. Слишком стерильно. Как перед бурей.       — Очень даже... – тихо, почти выдохом, ответила Мэри. Ее голос был тонким, готовым порваться. Она вжималась в кожаную куртку, пытаясь найти в ней укрытие, но та лишь холодно скрипела, напоминая, что это панцирь, чужой и неудобный, который в итоге не сможет защитить. Ком в горле мешал глотать, а пальцы леденели даже в глубоких карманах.       — Что ж, путь обратно уже закрыт, – Кенни швырнул окурок. Тот, кувыркаясь, описал в воздухе короткую огненную дугу и с шипением угас, оставив после себя лишь едва заметный смрад. – Пошли.       Они вышли из машины, и асфальт под ногами показался зыбким. Моблит уже стоял у входа, его массивная, почти квадратная фигура казалась естественным продолжением дверного косяка, частью разрухи. Он не сказал ни слова, лишь молча, с каменным лицом, кивнул им внутрь. Но когда его пустой, тусклый взгляд скользнул по Мэри, он на секунду задержался. Это не была ненависть или злорадство. Скорее, безразличное, почти животное любопытство, с каким смотрят на новую дичь, привезенную в загоне. Он оценивал, взвешивал. И в этом взгляде не было ничего человеческого. Кенни остановился, когда фигура Моблита преградила ему дорогу. Намек понят. Они там, мы здесь. Как и договаривались.

***

      Белый потолок больничной палаты был для Леви картой его собственного бессилия. Каждая трещинка, каждое пятнышко отсчитывали секунды до того момента, который он не мог предотвратить. Он лежал на жесткой койке, и скованность исходила не от перевязок, сковывающих его торс, а изнутри — это была стальная узда ярости, запертой в сломанной оболочке. Каждый вдох отдавался тупой болью в ключице, но это было ничто по сравнению с глодавшим его изнутри чувством вины и беспомощности.       Рядом, на казенной тумбочке из светлого дерева, лежала рация. Плоский, черный, бездушный предмет, единственная нить, связывавшая его с адом, который он сам же и создал для нее. Из динамика доносилось навязчивое, монотонное шипение, словно змеиный хор, сопровождающий ее путь. В этом белом шуме уже угадывались призраки голосов, шагов, решений, которые сейчас решали его судьбу. Вернее, не его — он свою судьбу давно прочертил на асфальте. Решали ее судьбу. Ту, что он, своей слепой верой в собственную неуязвимость, поставил на кон.       Он был один. Абсолютно. Фарлан и Изабель, его последние якоря, были выброшены за пределы этой комнаты, за пределы его позора. Он слышал, как Фарлан, стоя у окна в дальнем конце коридора, где они устроили свой импровизированный штаб, тихо, почти беззвучно, прошептал в свою рацию.       —Она вошла.       Шипение на мгновение сменилось скрипом отворяемой двери, таким громким в его воображении, будто хрустели кости. Леви сжал кулак. Ногти впились в ладонь, оставляя на коже красные полумесяцы. Он не видел ни белых стен, ни капельницы, ни озабоченного лица медсестры, мелькнувшей за дверью. Его взгляд, остекленевший и неподвижный, был прикован к потолку, но он видел лишь ее. Ее испуганные, слишком широкие глаза. Ее плечи, ссутулившиеся под тяжестью чужой куртки. Ее одинокую фигуру, входящую в пасть зверя, на заклание.       А он лежал. Как парализованный. Как труп. Самый острый меч Подполья, превращенный в немощного старика, который мог лишь слушать, как рушится его мир. И это ожидание было хуже любой пули, любого ножа. Это была медленная, методичная пытка, где палачом было его собственное сознание, безжалостно перемалывающее каждую секунду этого унижения.       Воздух в подвале, служившем их временным штабом, был густым от запаха оружия, старой пыли и невысказанного страха. Фарлан, стоя у стола с разложенными картами и рациями, закончил последнюю проверку пистолета, затвор прозвучал с сухим, финальным щелчком. Он поднял взгляд на Изабель, который был тяжелее любого приказа.       — Я поехал.       Изабель, уже готовая, в своей темной, практичной одежде, с тревогой прочитала в его глазах не просто решимость, а намерение уйти в бой в одиночку.       — Я с тобой, – заявила она, делая шаг вперед, ее голос не дрогнул, но в нем слышалась сталь.       — Нет, – его ответ был плоским и бескомпромиссным, как удар топора. Он даже не смотрел на нее, проверяя обойму.       Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.       — Там Мэри.       — Нет, – повторил он, наконец подняв на нее взгляд. В его глазах бушевала буря — страх за нее, ярость от бессилия, ответственность за всех сразу.       — Она моя подруга! – голос Изабель дрогнул, в нем послышались слезы отчаяния и обиды. Она не просила, она требовала права быть рядом, помочь.       Фарлан резко повернулся к ней, его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса боли. Годы молчания, невысказанных слов и отложенных разговоров сжались в один-единственный выкрик, сорвавшийся с его губ помимо воли:       — А ты моя невеста!       Воздух застыл. Слова повисли между ними, густые и невероятные, как сон. Изабель отшатнулась, будто от удара. Ее глаза расширились, губы приоткрылись от немого изумления. Все эти долгие годы вместе, бок о бок в огне и крови, он никогда не произносил этого слова. Ни намека, ни обещания. И сейчас, здесь, в этом грязном подвале, на пороге возможной гибели, он выкрикнул это как последний, отчаянный аргумент.       — Фарлан... – ее голос был всего лишь шепотом, полным смятения. Она видела, как сжались его кулаки, как напряглись челюсти. Он боролся не с ней. Он боролся с самим собой, со всепоглощающим ужасом при мысли потерять ее. Он готов был разменять ее право на выбор, на дружбу, на долг — на ее жизнь. Любой ценой.       Она сделала шаг к нему, преодолевая оцепенение. Ее пальцы дрожали, но голос стал тверже.       — Я... я нужна тебе как медсестра. Ей. Кенни... – она умоляла, в ее глазах стояли слезы, но она не позволяла им упасть. – Пожалуйста.       Он смотрел на нее, на ее упрямый, прекрасный подбородок, на глаза, полные веры в него, даже сейчас. И его оборона дала трещину. Суровая маска спала, обнажив изможденное, испуганное лицо мужчины, который понимал, что не в силах уберечь от боли всех, кого любит. Он тяжело выдохнул, и в этом выдохе было поражение.       — Ладно... – это слово далось ему с трудом, словно он соглашался на ее возможную гибель.       Изабель кивнула, быстро смахивая предательскую слезу с ресниц. Но отступать была не в ее характере. Она ткнула пальцем ему в грудь, и в ее взгляде вспыхнул знакомый ему огонек — дерзкий, любящий, непобедимый.       — Ладно, – сказала она, подчеркивая его уступку. – А по поводу невесты... мы с тобой еще поговорим позже.       И прежде чем он смог что-то ответить, она развернулась и направилась к выходу, оставив его одного с грохотом собственного сердца и эхом своих слов, которые висели в воздухе, как внезапно данное и страшное, и прекрасное обещание.

***

      Заброшенное кафе было идеальной декорацией для спектакля, режиссером которого была Ханджи. Она сидела за единственным уцелевшим столиком, ее поза была расслабленной, почти небрежной. Пальцы медленно водили по краю термокружки, когда ее единственный глаз, холодный и изучающий, скользнул по Мэри, входящей в помещение. Взгляд энтомолога на редкое, хрупкое насекомое.       — Ну, вот мы и встретились, – ее голос прозвучал приторно-сладко, как испорченный мед, обещающий не удовольствие, а тошноту. – Как мило с твоей стороны было предложить встречу.       Мэри, чувствуя, как подкашиваются ноги, заставила себя сделать шаг вперед. Воздух в легких казался густым и тяжелым. Она положила на стол сложенный лист бумаги, ее пальцы чуть дрожали.       — Официальная бумага, – выдавила она, заставляя себя дышать ровно, как учил Фарлан. Не показывай страх.       Ханджи даже не удостоила документ взглядом. Ее губы растянулись в улыбке, которая была тоньше и острее лезвия.       — Милая, ты действительно думала, что этот клочок бумаги что-то изменит? – она медленно отпила, ее глаз не отрывался от Мэри. – Ты пришла сюда не потому, что хотела. Ты пришла, потому что он тебя не отпустил. Не хотел, но пришлось. Какой благородный.... Потому что ты — его маленький позорный секрет. Живое, дышащее напоминание о его слабости, которую он тщетно пытается спрятать под ковер.       Каждое слово, облеченное в сладкую ядовитую оболочку, било точно в цель, вгрызаясь в сомнения, которые Мэри годами прятала в самых потаенных уголках души. Она попыталась что-то сказать, вспомнить заученные фразы, но голос предательски сорвался на шепот, слова спутались в комок нервов. Она чувствовала себя не дипломатом, а мышью, загипнотизированной змеей.       — Я... я знаю, , – выдохнула она, и ком в горле стал почти физическим. – И если он захочет вернуться... к вам...       — Не захочет, – Ханджи мягко, почти с сожалением, перебила ее.       Сделала паузу, давая этим словам просочиться в сознание, как яд.       — Милая Мэри, такая наивная, – покачала головой Ханжи, ее голос стал снисходительным, учительским. – Сколько тебе? Лет двадцать?       — Двадцать три... – автоматически ответила Мэри, ощущая себя школьницей.       — А мозгов в голове, прости, максимум на пятнадцать, – заключила Ханджи, и в ее тоне впервые прозвучала открытая презрительность. – Нужно было послушать его. Не лезть куда тебя не просят. Особенно в разборки подобного рода.       — Я не хотела! – вырвалось у Мэри, в голосе зазвенела отчаянная защита.       — Дааа? – Ханджи протянула слово, наслаждаясь моментом. – Будешь рассказывать сказку про то, как папаша продал тебя за долги, а ты тут белая и пушистая овечка, ни в чем не виновата?       — А разве... это не так? – Мэри попыталась найти опору в старой, привычной роли жертвы.       — Ну, если смотреть сквозь пальцы, закрывая глаза на правду, то да, – Ханджи усмехнулась. – Но, видишь ли, я знаю гораздо больше, чем тебе хотелось бы. Знаю, как твой папочка, мелкая пешка, работал на Эрвина. И знаю, как он решил подзаработать, продавая информацию нашим... партнерам. Когда это вскрылось, он из скромного работника превратился в злостного должника. А долги, детка, в нашем мире платят всей семьей.       Мэри похолодела. Она чувствовала, как пол уходит из-под ног.       — Но ты же... ты же умная девочка, – продолжала Ханджи, ее голос стал интимным, доверительным, словно она делится секретом. – Ты так ненавидела своего отца. Он же бил тебя, да? И мать твою. Доводил до полусмерти. И ты нашла способ отомстить. Не сама, конечно. Ты просто... помогла. Когда к тебе пришли те самые «партнеры» отца и попросили кое-какие документы из его стола... ты ведь не отказала? Знала, что это навредит ему. Знала, что это предательство. Но ты так его ненавидела... Ты подписала тот провальный контракт вместо него, подделав подпись, зная, что он разорит его и отдаст тебя с семьей в рабство Эрвину. Ты сама подписала себе приговор, Мэри. Ради мимолетного ощущения мести. И ради спасения своей младшей сестренки от его гнева в ту ночь, ведь так? Он же чуть не убил ее тогда. А ты... ты нашла такой изящный способ его уничтожить.       Слезы не текли по лицу Мэри, но ощущалось, что они градом капают беззвучно. Самый страшный, самый грязный секрет, который она скрывала даже от Леви, был вытащен на свет и разложен перед ней, как вскрытый труп. Стыд и отчаяние парализовали ее.       — Отпустите... его... пожалуйста, – прошептала она, уже не надеясь ни на что, умоляя не за себя, а за Леви. За того, кого втянула в свое грязное прошлое.       Ханджи смотрела на это моральное самоуничтожение, и в ее холодном глазу что-то шевельнулось — не жалость, а легкое разочарование. Слишком легко. Слишком предсказуемо. Эта девчонка сломалась, даже не попытавшись по-настоящему бороться.       — Отпустить? – Ханджи рассмеялась, и смех ее был сухим, трескучим, как ломающиеся кости. – Никто никого не отпускает в нашем мире, девочка. Здесь либо владеешь, либо принадлежишь. А твой Леви... он всегда будет принадлежать прошлому. Прошлому, где для тебя нет места.       Она медленно, изящно поднялась. Спектакль был окончен. Маска безразличия упала, обнажив холодную сталь.       — Знаешь, за что я ненавижу тебя больше всего? – ее голос утратил всякую сладость, став плоским и металлическим, как ствол пистолета. – Не за то, что ты убила Эрвина. Нет. А за то, что ты заставила его поверить, что грязь, в которой мы родились и выжили, может пахнуть цветами. Это самая опасная ложь.       Она коротко кивнула, стоявшему в тени.       Все произошло за секунду. Пока Мэри была парализована стыдом и горем, из-за спины Ханджи, бесшумно, как тень, вышел Мик. Его лицо искажала тупая, хищная ухмылка. Мэри не успела среагировать, как он резко дернул ее за волосы, с силой заломив руку за спину. Острая боль пронзила плечо, и из груди вырвался короткий, перепуганный вскрик.       — Кенни! – успела выкрикнуть она, прежде чем грубая ладонь Мика закрыла ей рот, заглушив любой звук.       А снаружи, в это же мгновение, на Кенни, не сводившего глаз с двери, сзади, из-за угла, набросились двое крепких парней. Удар в почки заставил его судорожно выдохнуть, второй, точно рассчитанный удар кастетом в висок — и мир перед ним погас, не оставив даже времени на сопротивление. Он рухнул на асфальт, как мешок с костями. Все было сделано быстро, тихо и профессионально, ровно так, как приказала Ханжи.

***

      Белая, стерильная тишина палаты была взорвана голосами, доносящимися из рации. Леви лежал неподвижно, его единственная здоровая рука с такой силой впилась в край матраса, что ткань затрещала. Он не дышал, превратившись в один сплошной слух.       Сначала — приглушенный, но отчетливый звук удара, глухой стон, и тяжелое, безжизненное падение. Кенни. Леви узнал бы этот звук где угодно — звук теряющего сознание опытного бойца, которому не дали шанса. Тишина снаружи кафе стала вдруг зловещей, многословной в своем молчании.       Потом, из динамика, донесся ее голос, сдавленный, полный паники и боли: —Кенни!       И тут же — грубый мужской хрип, приглушенное всхлипывание, звук борьбы, отчаянные, беспомощные всхлипы. Скрип открываемой двери, натужный рев мотора, который явно принадлежал не их машине. И последнее, что прозвучало, прежде чем связь оборвалась в оглушительном, тотальном молчании — короткий, влажный удар и тихий, детский стон Мэри, полный такой безысходности и боли, что его можно было физически ощутить.       Леви замер. Не просто замолчал. Он окаменел. Его лицо, и без того бледное, стало абсолютно белым, маской изо льда и гранита, на которой не осталось ничего человеческого. Только глаза — они горели холодным, мертвенным огнем ада. Это была не ярость, не яростный взрыв, который ожидали Фарлан и Изабель. Это было нечто гораздо более страшное. Предвестие конца. Не его конца — конца всего. Тишина, которая воцарилась в палате, была громче любого взрыва.       Фарлан и Изабель застыли в салоне. Тот же самый эфир лился из рации, привинченной к торпедо. Они слышали все. Каждый звук. Каждый стон. Каждый признак провала их хитроумного, самоуверенного плана.       Изабель сидела, вцепившись в сиденье, ее костяшки побелели. Когда прозвучал тот последний, сокрушающий душу стон Мэри, она зажмурилась, но слезы просочились сквозь ресницы и покатились по щекам молча, как признание в собственной измене.       Фарлан не двигался, его руки мертвой хваткой сжимали руль. Он смотрел в лобовое стекло, но не видел ничего, кроме собственного отражения — отражения человека, который только что подписал смертный приговор невинной девушке и обрек своего лучшего друга на вечные муки. Их план, их уверенность, что они все просчитали... это была высокомерная, смертельная ошибка. Они уговорили Леви. Убедили его, что это единственный выход. Они заставили его довериться им.       — Мы... мы убили ее, – прошептала Изабель, ее голос сорвался.       Фарлан молча, с таким усилием, будто поворачивал штурвал тонущего корабля, протянул руку и выключил рацию. Резкий щелчок отсек оглушающую тишину от последующего кошмара. Слушать дальше не было сил. Не было права.       Он понимал, что сейчас делает Леви в своей палате. Он лежит и слушает, как рушится его мир. И они, его самые близкие люди, были архитекторами этого разрушения. Они знали, что он слышит. И они знали, что им нечего ему сказать. Никакие оправдания не вернут ей отобранное доверие и не сотрут из памяти тот леденящий душу стон. Они не просто провалились. Они предали его самым страшным образом — предали его веру в них.

***