Глава 38. Месть

***

      Заброшенный складской район. Ночь перед штурмом.        В грузовике Фарлана было как-то напряжённо. Леви проверял обойму в пистолете в сотый раз, его движения были отточенными, но в них читалась лихорадочная резкость. Сломанная ключица ныла под повязкой, но боль была лишь далеким фоном для адреналина, ярости и страха, что жгли его изнутри.       — Последний раз, — Фарлан, глядя в лобовое стекло на мрачное здание, которое они наметили как главную цель, говорил тихо. — Мы врываемся, быстрая зачистка. Изи, ты снаружи, готовься к эвакуации. Кенни прикрывает тылы.       — Я пойду первым, — голос Леви был низким и плоским, как лезвие. В нем не было места обсуждению.       Изабель, сжимая в руках аптечку, молча кивнула. Она видела, как он сжигает себя, и знала, что остановить его невозможно.       Их план был простым, жестоким и отчаянным. Разведка Кенни указала на этот объект как на наиболее вероятное место. Все сходилось: усиленная охрана, уединенное расположение, слухи о том, что Мик часто бывает здесь. Они не ждали подвоха. Они ждали бойни. Внутри. Ловушка.       Они вошли, как призраки. Леви шел впереди, его тень скользила по стенам, сливаясь с мраком. Но чем дальше они продвигались, тем тише становилось. Слишком тихо. Не было привычной суеты, криков охраны, признаков жизни.       — Леви... — начал Фарлан, но было уже поздно.       Прожекторы ударили им в лицо, ослепляя. Из-за углов, с балок, появились вооруженные люди. Их окружили. Не было перестрелки, не было борьбы. Их просто взяли в кольцо.       И тогда из тени вышла она. Ханджи. Ее глаз холодно скользнул по ним, задерживаясь на Леви.       — Что-то ты долго, — сказала она просто. — Знала, что рано или поздно ты придешь. Всегда был прямолинейным, как удар топора.       Леви замер. Все его существо, каждая клетка, рвалась вперед, чтобы вцепиться ей в глотку. Но он видел дула автоматов, направленные на Фарлана и Изабель. Его пальцы сжали пистолет так, что костяшки побелели.       — Я уже подумала, что она тебе не нужна и …       — Где она? — его голос прозвучал не как вопрос, а как ультиматум, полный такой сконцентрированной ненависти.       — А ты уверен, что она еще жива? — Ханджи сделала шаг вперед, ее губы тронула холодная усмешка. — Прошло много времени. Многое могло случиться.       Это было последней каплей. Леви рванулся с места, забыв обо всем — об охране, о ране, о друзьях. Он не успел сделать и двух шагов, как Фарлан и двое охранников схватили его, с трудом удерживая.       — УБЬЮ! — его крик был диким, нечеловеческим, полным всей боли этих недель. — Я ТЕБЯ УБЬЮ, ХАНДЖИ!       Она смотрела на его борьбу без единой эмоции.       —Успокойся, Леви. Давай обсудим все, как цивилизованные люди. У меня есть предложение.       В этот момент у нее в кармане завибрировал телефон. Она, не сводя с Леви глаз, поднесла его к уху.       —Говори.       Невидимый им Мик, его голос был искажен болью и яростью, выкрикнул что-то на другом конце. Лицо Ханжи оставалось непроницаемым, но ее единственный глаз вдруг сузился, а в уголках губ заплясали странные искорки. Она медленно опустила телефон.       — Интересно, — протянула она, и ее взгляд снова устремился на Леви, но теперь в нем читалось нечто новое — азарт. — Очень интересно.       Леви, все еще борясь с державшими его людьми, замер. Его ярость сменилась ледяным недоумением.       —Чему ты, черт возьми, радуешься?       Ханжи улыбнулась. Широко и искренне. В этой улыбке не было ни капли злобы. Лишь чистое, неподдельное любопытство и внезапно вспыхнувший интерес к игре, которая пошла не по плану.       — Твоя птичка, Леви, — почти игриво. — Оказалось, у нее подрезаны крылья. И, судя по всему, нашлась душа, которая решила ей помочь.       Изабель ахнула, прикрыв рот рукой. Фарлан ослабил хватку, смотря на Ханджи с немым вопросом. А Леви... Леви просто стоял, пытаясь осмыслить эти слова. Вся его ярость, все отчаяние, вся готовность умереть или убить в эту секунду — не находя выхода. Враг, которого он готов был разорвать, сообщил ему, что его цель исчезла. И почему-то это не принесло облегчения. Лишь новую, еще более густую тьму неизвестности.       Леви, услышав о побеге, инстинктивно рванулся к выходу, его мозг уже просчитывал маршруты, просеивая все известные убежища, все возможные пути, по которым она могла пойти. Но его тут же грубо остановили, уперев в грудь стволы автоматов.       — Нет-нет-нет, не так быстро, — голос Ханжи прозвучал сладко, почти певуче. Она медленно обошла его, поймав его взгляд. — Ты думаешь, все так просто? Нашел — и побежал? Ты даже не знаешь, что ищешь. Хочешь знать, что произошло с твоей невинной птичкой, пока ты ломал здесь стены?       Она не ждала ответа. Она видела, как он сглотнул, как глаза, полыхали яростью, мелькнула тень чего-то другого — жгучего, невыносимого любопытства, смешанного с ужасом.       — Сначала все было... цивилизованно, — начала она, делая вид, что вспоминает. — Она была гостьей. Мы беседовали. Делились историями. Мы даже, представь, успели близко подружиться. Девушка она смышленая, хоть и наивная.       Ее тон стал другим, когда она перешла к сути.       — Но потом... она начала упрямиться. Отказываться от моих предложений. А я, как ты знаешь, не терплю неповиновения. — она сделала паузу, давая ему прочувствовать каждый слог. — Пришлось применить... стимуляцию. Мик оказался очень исполнительным. Он нашел к ней подход.       Леви замер, его дыхание стало тяжелым и хриплым.       — Но самое интересное, — Ханджи подошла ближе, понизив голос до интимного, доверительного шепота, хотя их окружали охранники, — это то, что она рассказала мне по секрету. О своем отце. Ты же знал, что он работал на Эрвина? Мелкая сошка, конечно. И о том, как она, чтобы отомстить ему за побои, сама его подставила. Передала информацию конкурентам. Предала своего же отца, лишь бы насолить ему. И оказалась в долговой яме. А брак с тобой... — она усмехнулась, — ...был для нее просто расчетливым шагом. Единственным способом сбежать от одного тирана... к другому. Говорила, что не выносила жизни в том аду. А ты... ты был просто менее страшным вариантом. Логично, не правда ли?       Леви стоял, не двигаясь. Его лицо было маской, но по едва заметному подрагиванию мышцы на щеке было видно, что ее слова достигают цели.       — Ты врешь, — его голос был глухим, безжизненным.       — А какой мне смысл тебе врать сейчас? — парировала она, разводя руками. — Я рассказала тебе то, чем она сама со мной поделилась в порыве откровенности. Ты не видишь логики? Вся эта история с внезапной любовью... Леви, ну будь реалистом. Она использовала тебя как спасательный круг. А когда круг дал течь, она попыталась найти другой. И, судя по всему, нашла того, кто помог ей сбежать от нас обоих.       Она отступила на шаг, давая ему переварить яд ее слов. Она не просто рассказывала ему о пытках. Она методично разрушала самый главный оплот, который у него оставался — веру в то, что между ними было что-то настоящее. И глядя на его побелевшее лицо и пустой, устремленный в никуда взгляд, она понимала — ее стрелы попали точно в цель.       Изабель и Фарлан, связанные, сидели спиной к спине, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Мик, его лицо все еще было изувечено после избиения, но сейчас на нем сияла злобная, торжествующая ухмылка.       — Ну что, гости дорогие, скучали? — просипел он, прихрамывая. — Скоро ваш дорогой Леви присоединится к вам. Навечно.       В дверном проеме возникла массивная фигура Моблита. Его взгляд скользнул по связанным пленникам, а затем уставился на Мика.       — Ты чего здесь? — хрипло спросил Мик, его ухмылка сменилась настороженностью. — Пришел полюбоваться на свою работу? Или защитник грязных подстилок решил...       Он не успел договорить. Моблит, не говоря ни слова, двинулся на него. Это не была ярость — это была холодная, механическая решимость. Он не стал обмениваться ударами. Один точный, сокрушительный удар в челюсть — и Мик рухнул на пол без сознания.       Изабель ахнула. Фарлан, воспользовавшись моментом, начал тереть веревки о край металлической ножки стула.       — Где Леви? Что происходит? — потребовала ответа Изабель, пока Моблит перерезал ее путы.       — Ханджи держит его, — коротко бросил Моблит, освобождая Фарлана.       — Мэри... — дрогнувшим голосом прошептала Изабель. — Она... жива?       Моблит на секунду замер, его взгляд стал отрешенным.       —Она в безопасности. Учитывая, что с ней здесь было... — он не стал продолжать, увидев, как побелели их лица.       — Что с ней было? — резко встрял Фарлан, вставая и потирая запястья.       — Потом, — отрезал Моблит. — Она сама вам расскажет. Сейчас нужно его вытащить.       Он быстро объяснил им план — спрятаться в подсобке до его возвращения, а затем прорываться к выходу.       Он вошел в зал как раз в тот момент, когда Ханджи изливал свой яд в уши Леви. Его скрутили мгновенно, не дав сделать и шага.       — Моблит, — Ханджи повернулась к нему, и в ее глазе плясали холодные огоньки разочарования и гнева. — Мне помнится... она говорила, что искать утешение в прошлом — глупо. Что нужно смотреть в настоящее. — она подошла к нему вплотную. — Ты, Моблит... Я даже не успела дать тебе шанс, проникнуться твоими чувствами... а ты уже предал меня. За спиной.       Леви, увидев его, рванулся вперед, но его снова удержали.       —Где она?! — прорычал он, обращаясь уже к Моблиту. — Мэри!       Моблит, с трудом поднимая голову под напором охранников, встретился с ним взглядом.       —В безопасности... — выдохнул он. — Я ее вывел... Все, что она тебе наговорила, — ложь...       Этих слов было достаточно. В Леви что-то щелкнуло. Вся ярость, все отчаяние, вся боль, которые копились неделями, вырвались наружу в едином, сокрушительном порыве. Он дернулся с такой силой, что сбросил с себя двоих охранников. Его движения были стремительными и смертоносными. Он не дрался — он крушил. Ломал, бил, вырубал. Он был воплощением мести. В возникшей неразберихе один из перепуганных подчиненных Ханджи, пытаясь остановить Леви, неудачно выстрелил. Пуля, рикошетя от бетонной колонны, направилась прямиком в Ханджи.       Моблит, увидев это, рывком высвободился и бросился вперед. Он толкнул ее в сторону, подставив себя под выстрел. Глухой хлопок.       Пуля вошла в спину, чуть левее позвоночника. Моблит тяжело рухнул на колени, а затем на пол. Ханджи, пошатнувшись, смотрела на него с широко раскрытыми глазами. Весь ее цинизм, вся холодная расчетливость исчезли, сметенные шоком.       — Моблит...       Он лежал, хрипло хватая ртом воздух. Жизнь быстро утекала из него.       —Не предавал... — просипел он, его взгляд был прикован к ее лицу. Он с трудом выдохнул, — ... ту, которую полюбил... давно...       Эти слова попали в самую цель. Ханджи замерла, глядя на умирающего мужчину, который был верен не монстру, в которого она превратилась, а тому призраку из прошлого, каким она была когда-то. Она предала не его. Она предала саму себя.       Воспользовавшись замешательством, Леви, оглушив последнего охранника, метнулся к выходу. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Ханджи, но в нем не было уже ни ненависти, ни ярости. Только холодная решимость найти ее. Найти Мэри.       Он исчез в темноте коридора, оставив за собой тишину, нарушаемую лишь предсмертным хрипом Моблита и оглушительным гулом осознания в голове Ханджи.       Коридор был погружен в полумрак, нарушаемый лишь тревожным гулом сирен и приглушенными криками из главного зала. Леви двигался по нему, как призрак, его шаги были бесшумными, а глаза — двумя угольками в маске из запекшейся крови и пыли. Воздух вокруг него колыхался от исходящей ауры — плотной, ледяной, пахнущей смертью и выжженной землей. Он не бежал. Он шел, как механизм, чья единственная программа — найти свою пропажу.       Из бокового проема, пошатываясь, выполз Мик. Он потирал онемевшую челюсть, его лицо искажала гримаса боли и злобы. Увидев Леви, он сначала замер, и по его спине пробежала судорога животного страха. Он узнал этот взгляд. Это был взгляд палача. Но страх быстро сменился привычной, уродливой бравадой. Он выпрямился, пытаясь скрыть хромоту.       — Ну, здрасьте, хозяин вернулся, — сипло выдохнул он, оскаливаясь в кривой ухмылке. — Ищешь свою потрёпанную куклу? Опоздал. Мы с ней тут хорошо... поиграли.       Леви не ответил. Он просто продолжал идти. Его молчание было страшнее любых угроз.       — Упертая сучка, — продолжал Мик, отступая на шаг, но не умолкая. Ему нужно было заглушить этот давящий ужас словами. — Всегда тебя звала. Прям заводило ее, наверное, представлять, что ты за дверью. «Леви! Леви!»       Это была его последняя ошибка.       Он исчез с места и появился перед Миком в одно мгновение. Его рука, словно тиски, впилась в горло Мика и с силой вдавила его в бетонную стену. Звук удара был глухим и костным.       Он не бил его. Он методично, с холодной, нечеловеческой жестокостью, начал его уничтожать. Первый удар — в солнечное сплетение. Мик ахнул, изо рта брызнула слюна с кровью.       —По... погоди…       Второй удар — коленом в пах. Хруст, похожий на ломающуюся влажную ветку. Мик взвыл, высоко и тонко, как подстреленное животное.       Леви не слышал. Он видел перед собой не человека, а воплощение всего того кошмара, через что прошла Мэри. Каждый стон Мика был эхом ее безмолвных криков. Каждый хруст кости — напоминанием о ее боли.       Он пригвоздил его к стене и начал бить. По ребрам. По лицу. По ключице. Удары сыпались методично, без ярости, с ужасающей расчетливостью. Он не старался убить быстро. Он вымещал. Каждый удар был ответом на ее унижение, на ее страх, на ее слезы.       — Довольно... прошу... — захрипел Мик, его лицо превратилось в кровавое месиво, один глаз заплыл.       — Она... А она просила? — впервые прозвучал голос Леви. Он был тихим, сиплым и абсолютно пустым. В нем не было вопроса. Был лишь риторический приговор.       Он отшвырнул его от стены. Мик рухнул на пол, пытаясь ползти, оставляя за собой кровавый след. Леви наступил ему на лодыжку. Тот самый хруст, который он слышал в своем воображении, когда представлял, как Мик приближается к ней.       Крики Мика стали слабее, переходя в булькающие хрипы. Леви стоял над ним, тяжело дыша. Его кулаки были измазаны кровью и чем-то более темным. Он смотрел на это месиво плоти, которое когда-то было человеком, и не чувствовал ничего. Ни удовлетворения, ни отвращения. Только пустоту. Ту самую, что осталась после того, как из него вынули всю ярость.       Но ярость была жива. Она просто ждала, затаилась в напряженных мышцах предплечий, в сведенных челюстях. Пустота была лишь тонкой пленкой, и она порвалась от нового спазма гнева, когда Леви увидел, как грудь Мика судорожно вздымается, пытаясь втянуть воздух в разбитые легкие. Жив. Он все еще дышит.       Тихий, животный рык вырвался из горла Леви. Он не думал. Его тело, отточенное годами боя, действовало само, ведомое инстинктом уничтожения.       Опустившись на колени рядом с бесформенной массой, Леви ухватился пальцами в волосы Мика. Голова безвольно откинулась, обнажая горло. Хрип стал громче, кровавые пузыри лопались на распухших губах.       Пустота требовала заполнения. Ярость ушла, но знание — знание всего, что сделал Мика, — оставалось. Оно диктовало следующие движения.       Его руки скользнули ниже, на шею. Не для удушья — оно было уже ненужным. Он обхватил гортань и сжал. Хрящи с хрустом подались под его пальцами, хрип оборвался, сменившись тихим, влажным щелчком. Дрожь прекратилась. Теперь была только тишина, нарушаемая его собственным тяжелым дыханием. Но этого мало.       Смерти было мало. Нужно было стереть, уничтожить, обратить в ничто. Леви отшатнулся, его взгляд упал на лицо Мика. То самое лицо, которое ухмылялось тогда, в темной комнате.       С сокрушающим треском его костяшки встретились с переносицей Мика. Хрящ расплющился с влажным хрустом, превратившись в кровавую вмятину. Леви бил снова и снова, уже не в лицо, а во что-то бесформенное, в мокрую маску из плоти. Его пальцы наткнулись на что-то твердое и круглое — глазную впадину. Инстинкт разума, человечности — все было мертво. Пальцы впились в мягкую ткань, и Леви с силой вырвал то, что за нее держалось. В его ладони оказался мокрый, шар, на котором отражался тусклый свет. Он с отвращением швырнул его в сторону, где тот отскочил от стены с мягким щелчком. Его руки, все еще липкие, нашли то, что осталось от лица. Пальцы вцепились во что-то мягкое — в губу, в кожу щеки — и рванули на себя. Кожа оторвалась с тихим, чавкающим звуком, обнажив мокрую красноту и белизну зуба. Он швырнул клочок плоти в сторону, и его взгляд упал на его же собственную руку. Суставы были сбиты в кровавое месиво, две костяшки обнажились, белые и невероятно яркие на фоне запекшейся крови.       Он продолжал. Он засовывал пальцы в рот Мика, рвал губы, ломал оставшиеся зубы о суставы своих пальцев. Он слышал хруст ключицы, когда его колено с нечеловеческой силой вдавилось в грудь.       Он встал, и его нога с размаху врезалась в ребра лежащего тела. Раздался сухой, щелкающий звук, как ломаются старые сучья. Он бил снова и снова, методично, в грудь, в живот, в таз. Каждый удар отдавался глухим гулом в костях его собственной ноги. Он навалился всем весом, встал на грудь Мика коленом, слушая, как под ним проваливается и хрустит грудная клетка.       И тут пустота дрогнула. Осознание.       Внезапно его собственная рука, поднятая для очередного удара, замерла в воздухе. Он дрожал, весь покрытый липкой, алой росой. Воздух в легких был густым и тяжелым, с медью, с железом и чем-то сладковато-протухшим — запахом смерти.       Он медленно опустил руку и посмотрел вниз. То, что лежало перед ним, не было человеком. Это была груда мяса, бесформенная и бессмысленная. Череп был деформирован, лицо отсутствовало как концепция. Из разрушенной грудной клетки торчали белые осколки ребер.       И тут пустота уступила место другому чувству. Не раскаянию. Не ужасу. А холодному, безразличному отвращению. Как будто он только что раздавил огромное, мерзкое насекомое, и теперь его сок остался на его руках, на одежде, навсегда впитываясь в кожу.       Леви медленно поднялся. Его тело ныло, суставы горели огнем. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, оставив на коже широкий кровавый мазок. Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Он мстил за свою жену. Он стер с лица земли того, кто посмел ее осквернить.       Но в тишине, что воцарилась после бури, он понял: ничто не вернется. Ни ее улыбка, ни его покой. Только этот запах. И эта пустота, теперь окрашенная в цвет запекшейся крови.       Он развернулся и пошел дальше по коридору, оставив за собой то, что осталось от Мика. Но человек в нем уже умер. Так же, как часть Леви умерла в ту секунду, когда он понял, что не смог ее защитить.

***

      Заброшенные коридоры и технические помещения логова Ханджи были лабиринтом, полным теней и отголосков недавней бойни. Изабель и Фарлан, пригнувшись, двигались на ощупь, прислушиваясь к каждому звуку. Воздух пах порохом, кровью и страхом.       — Черт, мы идем по кругу, — прошептал Фарлан, сжимая рукоять пистолета. Его обычно невозмутимое лицо было искажено напряжением.       В этот момент из-за угла, ведя за собой испуганную, но целеустремленную девушку с темно-коричневыми волосами. Они столкнулись нос к носу, и на секунду воцарилась готовая взорваться тишина, пока они не узнали друг друга.       — Петра? — Изабель ахнула, ее глаза вытаращились. — Что ты... твои волосы?       — Изабель. Фарлан, — кивнула Петра, ее лицо было бледным, но собранным. В ее руках был сверток с одеждой. — Идемте. Быстро.       Они отступили в боковую кладовку, и Петра, не теряя ни секунды, объяснила:       —Мэри жива. Она в безопасности. Я... мы с Моблитом вывели ее. Она в одном из наших старых укрытий внизу.       Изабель схватила ее за руку, дрожа от облегчения.       —С ней все...? Она ранена?       Взгляд Петры стал уклончивым.       —... сейчас в порядке. Но... — она сглотнула, — ...ей было очень плохо.       Фарлан, слушавший молча, мрачно кивнул.       —Леви. Он здесь. Он в ярости. Его нужно найти, пока он не устроил тут второе пришествие или пока его не прикончили.       — Он пошел к главному залу, — быстро сказала Петра. — Ханджи была там с ним. Но после выстрела... все смешалось.       Фарлан сжал кулаки. Он посмотрел на Изабель, затем на Петру.       —Хорошо. Изи, иди с Петрой к Мэри. Она нуждается в тебе как в медсестре и... как в подруге. А я найду этого идиота и вытащу его отсюда, если придется — за шкирку.       Изабель хотела возразить, но один взгляд на решительное лицо Фарлана заставил ее замолчать. Она кивнула, ее глаза блестели от слез и адреналина.       —Береги себя. Вы. Оба.       Фарлан коротко кивнул и растворился в темноте коридора, двигаясь на звук хаоса.       Петра тронула Изабель за локоть.       —Пошли. У нас мало времени.       Она повела Изабель по тайным, редко используемым проходам — вентиляционным шахтам, подсобным лестницам. Путь до безопасного места занял еще полчаса молчаливого, напряженного бега.       — Она внутри, Изи, — тихо предупредила она, прежде чем открыть дверь.       Комната была маленькой и почти пустой. На узкой кровати у стены, закутавшись в одеяло, сидела Мэри. Она не спала. Ее глаза, огромные и пустые, были устремлены в стену. Коротко остриженные волосы, бледность, восковая неподвижность — она казалась тенью самой себя.       Увидев ее, Изабель забыла все предупреждения. Со сдавленным рыданием она бросилась к кровати.       —Мэри! Боже мой, солнышко...       Но она не осмелилась обнять ее. Вместо этого она опустилась на колени перед кроватью и осторожно, как хрусталь, взяла ее холодные руки в свои.       — Все хорошо... теперь все хорошо... ты в безопасности, — бормотала Изабель, ее голос дрожал. — Леви... он здесь. Он ищет тебя. Фарлан пошёл за ним. Они скоро будут здесь.       При имени «Леви» в глазах Мэри что-то едва заметно дрогнуло — не надежда, а скорее глубокая, бездонная боль. Она медленно перевела взгляд на Изабель, и в ее пустоте появилась трещина, сквозь которую проглянул немой, всепоглощающий ужас.       Изабель сжала ее руки сильнее, передавая все свое тепло, всю свою веру, пытаясь достучаться до той девушки, что была до этого кошмара.       Фарлан двигался на звук — сначала приглушенных стонов, а потом и нависшей, оглушительной тишины. Он наткнулся на него первым. То, что осталось от Мика, было размазано по стене и полу в коридоре. Даже видавший виды Фарлан на секунду замер, почувствовав спазм в желудке. Это была не просто смерть. Это было послание, высеченное плотью и костью. И автором мог быть только один человек.       Он перешагнул и двинулся дальше, к кабинету Ханджи. Дверь была распахнута. Внутри царил хаос — следы борьбы, разбросанная мебель. И в центре этого хаоса, на коленях, сидела Ханжи. Она рыдала. Не произносила ни слова. Ее плечи были неподвижны, но по ее щеке, из-под черной повязки, медленно скатывались слёзы. Они падали на окровавленную грудь Моблита, чье безжизненное тело она прижимала к себе, как единственное уцелевшее сокровище в руинах ее империи.       Услышав шаги, она медленно подняла на Фарлана взгляд. В ее единственном глазе не было ни ненависти, ни угрозы. Только пустота, зеркальная. Пустота полного поражения.       Фарлан не сказал ничего. Ни упрека, ни насмешки. Он просто смотрел на нее несколько секунд, а потом развернулся и ушел.       Он нашел Леви недалеко от выхода. Тот стоял, прислонившись лбом к холодной бетонной стене, его руки, залитые кровью до локтей, были сжаты в кулаки. Все его тело было напряжено до дрожи, будто он все еще продолжал бой.       — Леви, — позвал его Фарлан, подходя осторожно, как к раненому волку. — Все кончено. Идем. Мэри ждет.       Леви не отреагировал. Он словно не слышал.       — Она в безопасности, — Фарлан говорил громче, стараясь пробиться через стену его ярости. — Петра и Изи с ней. Она жива, Леви! Ты слышишь меня? Она жива!       Но Леви был глух ко всему. Адреналин все еще клокотал в нем, смешанный с ядом, который влила в него Ханжи, и отчаянием от того, что он увидел в коридоре. Он был заперт в своем личном аду.       Фарлан понял, что слова бессильны. Он резко шагнул вперед и схватил Леви за плечо.       —Хватит! Очнись! Она тебя ждет!       Леви, движимый чистым инстинктом, резко дернулся, отбрасывая его руку. Его взгляд, мутный и невидящий, был полон слепой ярости.       Фарлан решился. Не с полной силы, дал ему пощечину. Резко, коротко, почти по-отечески. Звук удара ладонью по щеке прозвучал оглушительно в тишине коридора.       Леви отшатнулся. Его глаза на мгновение расширились от шока. Эта неожиданная, не несущая смертельной угрозы, но унизительная физическая агрессия пробила броню его ярости. Он смотрел на Фарлана, и в его взгляде медленно, с трудом, начала проступать осознанность. Ярость отступала, обнажая невыносимую усталость и боль.       — Она... — голос Леви прозвучал хрипло и сломано. — Она ждет?       Фарлан, тяжело дыша, кивнул. Он видел, как в глазах Леви что-то возвращается — связь с реальностью, пусть и болезненная.       — Да. Идём.       Леви медленно выпрямился. Он посмотрел на свои окровавленные руки, потом снова на Фарлана. Кивок был едва заметным, но он был. Машина снова была заведена. Теперь ей нужно было добраться до точки назначения. До нее.       Фарлан, ведя за собой обессиленного Леви, который убил здесь бог знает сколько народу, нажал кнопку рации.       —Изи, ты где? Мы вышли. Он со мной.       Голос Изабель в динамике прозвучал сдержанно-радостно, но с явной нотой тревоги:       —Спускайтесь вниз, в старые вентиляционные тоннели. Вход за разрушенной панелью в подвале. Мы в пятом отсеке. И... Фарлан, будь готов. Она не в себе.       — Да они оба... Не в себе, - он обернулся через плечо на Леви.       Они спустились в сырой, пропахший плесенью и пылью подземный лабиринт. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой лишь их шагами и каплями воды. Леви шел, сжимая и разжимая окровавленные пальцы, его взгляд был прикован к темноте впереди, словно он мог силой воли прожечь в ней путь к ней.       Наконец, в конце узкого тоннеля, они увидели свет. Изабель стояла на пороге импровизированного убежища — отсека с голыми стенами, где на брошенном на пол матрасе сидела Мэри, а рядом, прислонившись к стене, Петра.       Леви замер в дверном проеме. Его дыхание перехватило. Он видел ее. Живую. Целую. Но... другую. Слишком худую, с восковым лицом и короткими, неровно остриженными волосами. Она сидела, закутавшись в куртку, и не смотрела на него, уставившись в пустоту. Он сделал шаг внутрь.       — Мэри…       Она вздрогнула и прошептала что-то, такое тихое, что сначала он не разобрал. Потом понял.       — Грязь…       Леви посмотрел на свои руки.       — Я... я сейчас, — он потянулся к краю своей куртки, чтобы вытереть ладони, но его движение заставило ее съежиться и отпрянуть глубже в угол.       Ее глаза, и без того огромные и пустые, расширились до предела. В них не было радости. Не было облегчения. Только чистый, животный ужас. Она резко отшатнулась к стене, вжавшись в нее, и ее тело содрогнулось в немой, сдавленной панике. Она не кричала. Она просто сдалась, закрылась, ожидая удара.       Леви замер на пороге. Его сердце упало. Она боится меня. Видит кровь. Видит…       — Леви... — тихо начала Изабель, но он ее не слышал.       Он сделал шаг вперед. Мэри съежилась еще сильнее, ее пальцы вцепились в одеяло.       — Нет, — тихо, но твердо сказала Изабель. Она смотрела на Леви, и в ее глазах было предупреждение и боль. — Не ты.       Леви замер. Вся его ярость, все его нетерпение разбились о этот хрупкий, несломленный, но искалеченный щит ее отчаяния. Он понял.       Она боялась не его. Она боялась любого прикосновения. Любого мужчины.       Он медленно, давая ей время привыкнуть к своему присутствию, подошел ближе. Он не пытался ее обнять. Он остановился в двух шагах, и его могучие плечи, всегда такие прямые, сгорбились от тяжести понимания.       — Мэри... — его голос прозвучал тихо, с непривычной, сбившейся хрипотцой. Он искал слова, но их не было. Никакие слова не могли это исправить.       Он не касался ее. Он просто склонил голову и положил ее ей на колени, закрыв глаза. Я здесь. Я твой. Делай со мной что хочешь. Прогони или прими. Но я никуда не уйду.       Это был жест полной капитуляции. Повиновения. Глубочайшего смирения. Он отдавал ей всю свою силу, всю свою власть, становясь перед ней беззащитным. Говорил без слов: Я не причиню тебе боли.       Сначала она не двигалась. Ее дыхание было частым и прерывистым. Потом ее руки, все еще сжатые в комки, дрогнули. Одна из них медленно, почти неверяще, поднялась и коснулась его волос. Сначала кончиками пальцев, как бы проверяя, реально ли это. Потом всей ладонью.       И тогда плотина прорвалась.       Тихий, сдавленный всхлип вырвался из ее груди, за ним последовал другой. Потом ее тело содрогнулось в немом, беззвучном рыдании, от которого, казалось, треснут стены. Она не выдержала, соскользнула на пол, рядом с ним, и обхватила его голову руками, прижимая к себе, к своему горлу, и наконец позволила себе плакать. Это были не слезы радости. Это были слезы, в которых тонули недели страха, боли, унижения и стыда. Это был вопль разорванной души, которая наконец-то нашла безопасное место, чтобы излить свой яд.       Воздух в комнате от слез и невысказанной боли ощущался тяжелее обычного, когда в дверь постучал Фарлан.       — Леви, нам пора, — его голос прозвучал твердо, но без привычной сухости. Он смотрел на них — на Леви, стоявшего на коленях, и на Мэри, прижимавшуюся к нему, как к единственному якорю. — Мы засиделись. Неизвестно, что теперь взбредет в голову Ханджи. Она в ярости, а у нее за душой целая армия.       Леви медленно кивнул, не отпуская Мэри. Его движения были осторожными, почти ритуальными. Он не спрашивал ее, может ли она идти. Он просто поднял ее на руки, как самое хрупкое и драгоценное сокровище. Мэри не сопротивлялась. Её руки тут же обвили его шею, а лицо уткнулось в его плечо, впитывая знакомый, хоть и пропахший дымом и кровью, запах. Она вцепилась в него так, словно боялась, что его отнимут снова.       Изабель, с сумкой медикаментов наготове, шла рядом, ее взгляд не отрывался от Мэри, выискивая малейшие признаки ухудшения. Она была их ангелом-хранителем, их живым щитом между кошмаром и надеждой.       У выхода Петра ждала их, ее темные волосы казались еще темнее в тусклом свете. Изабель обняла ее.       — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове была целая вселенная благодарности. — Поезжай с нами. Она... Ханжи не простит такого.       Петра покачала головой, ее лицо было печальным, но решительным.       —Нет. Мой отец... и я сама... мы знали, на что идем. Я не могу его бросить. А Ханжи... — она горько усмехнулась, — ...сейчас у нее есть о ком горевать. Не до меня.       Леви, проходя мимо с Мэри на руках, остановил на ней взгляд. В его глазах не было ни ревности, ни старой неприязни. Только тяжелая, безмолвная признательность.       — Спасибо, — голос его был тихим, но в нем слышалась вся глубина пережитого ужаса и обретенного облегчения. Это была благодарность не бывшей любовнице, а человеку, спасшему его жену.       Петра кивнула в ответ, и они вышли в холодный утренний воздух.       На улице их ждали две машины. В первой, за рулем внедорожника, сидел Кенни, его лицо было мрачным, но собранным. Фарлан, уже занявший свое место штурмана и стратега. На заднем сиденье виднелась фигура Филисса — старый врач, на лице которого читалась усталость и готовность в любой момент снова вступить в бой.       Изабель села на пассажирское сиденье, повернувшись так, чтобы видеть Мэри. Леви устроился сзади, не выпуская Мэри из объятий. Она так и не разжала рук, вцепившись в его куртку, ее лицо было спрятано у него на груди.       Двери захлопнулись. Двигатели взревели, разрывая утреннюю тишину. Две машины тронулись с места, растворяясь в серых предрассветных улицах, увозя с собой обломки прошлого и хрупкий, едва теплящийся росток будущего. В салоне седана не было слышно ни слова. Только ровный гул мотора и прерывистое, но уже более спокойное дыхание Мэри, которую наконец-то везли домой.

***

      Штаб-квартира Фарлана.

             Сперва Филисс, осмотрев Мэри, настаивал на больнице, но, видя ее паническую реакцию на саму мысль о белых стенах, сдался, вколол ей легкое седативное и уехал, пообещав вернуться утром.       Первый день прошел в тягучей, выматывающей тишине. Леви не отходил от Мэри ни на шаг. Он устроил ее на диване в единственной более-менее обжитой комнате, занавесил окна и принес воды. Она сидела, закутавшись в одеяло, и молча смотрела в одну точку, лишь изредка вздрагивая от случайных звуков. Изабель хлопотала по хозяйству, и украдкой следила за ними обоими. Фарлан и Кенни занимались безопасностью, проверяя периметр и глуша связь.       Но когда солнце село и наступила ночь, демоны вышли на свободу.       Мэри не могла уснуть. Каждый раз, когда ее веки смыкались, картинки начинали накладываться друг на друга. Холодный бетонный пол подвала сливался с асфальтом переулка, где она убила Смита. Тяжелое, давящее тело Мика на ней превращалось в безжизненную тяжесть тела Эрвина, придавившего ее после выстрела. В нос ударял то запах пота и крови, то запах дорогого одеколона Эрвина. Это был один сплошной, нескончаемый кошмар, где все насилие, что она пережила, сплеталось в единый ужас.       Она вскочила с дивана с глухим, зажатым в горле криком. Глаза ее были широко раскрыты, но не видели ничего в темноте комнаты. Она отшатнулась от Леви, который тут же подошел, его лицо исказилось от боли.       — Не надо! — ее голос был хриплым, чужим. Она попятилась от него, спотыкаясь о мебель, ее руки отчаянно отмахивались от невидимых призраков. — Нет…       — Мэри, я... — он попытался подойти ближе, но она вскрикнула и прижалась к стене.       В дверях появилась Изабель. Она не бросилась к Мэри, а осталась на пороге.       — Леви, отойди, — тихо, но твердо сказала она. — Сейчас она никого не узнает. У нее приступ. Такие были и после Эрвина, просто... не такие сильные.       Леви отступил, сжимая кулаки. Он наблюдал, как Изабель медленно, говоря спокойным, ровным голосом, подходит к Мэри, не пытаясь ее обнять. Она взяла ее за руку, положила ладонь ей на грудь, заставляя дышать глубже. Через несколько минут напряжение начало спадать, Мэри обмякла и разрыдалась.       Леви развернулся и вышел из комнаты. Он прошел на кухню, где Фарлан, сидя за столом, чистил пистолет. Механические, отработанные движения.       Леви схватился за раковину, его костяшки побелели.       —Я не могу... — он выдохнул, и это прозвучало как стон. — Я не могу ее защитить даже от самой себя.       Фарлан не поднял головы, продолжая собирать оружие.       —Ты не врач, Леви. Ты — ее опора. А опора должна быть твердой. Даже когда все рушится.       —Твердой? — Леви горько усмехнулся. — Она отшатывается от меня, как от прокаженного.       —Это не от тебя. Это от боли, — Фарлан наконец посмотрел на него. Это не лечится силой. Лечится временем. И присутствием.       Он щелкнул затвором, проверяя механизм.       —А нам сейчас нужно думать о другом. Ханджи не оставит это просто так. Она потеряла лицо. И Моблита. Она будет мстить. Нам нужно новое укрытие. План. А ты здесь изводишь себя тем, на что не можешь повлиять.       Леви молча смотрел в темное окно. Слова Фарлана были как ушат ледяной воды. Он был прав. Его ярость и отчаяние ничего не исправят. Только сделают их уязвимее.       — Ладно, — глухо сказал Леви. — Утром будем думать.       Он вернулся в комнату. Мэри, изможденная, уже дремала, ее голова лежала на коленях у Изабель. Когда она тихо разрешила ему войти, Леви переступил порог с такой осторожностью, словно крался по карнизу высотного здания. Воздух в комнате был густым от невысказанного, и каждый звук казался раскатом грома в этой давящей тишине.       Мэри, примостившись на краю дивана, при его появлении сжалась еще сильнее. Гнетущее чувство вины висело на ней тяжелым плащом. Она чувствовала себя виноватой — за свою слабость, за панику, за тот ужас, который она невольно причинила, отталкивая его. Она молчала, не в силах поднять на него глаза.       Леви долго стоял у ее постели, не решаясь приблизиться, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие, установившееся в комнате. Потом, сделав глубокий вдох, он медленно опустился на рядом с диваном и присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Они оба знали, что нужно поговорить. Долгий, трудный разговор ждал своего часа. Но слова застревали в горле, обремененные болью и страхом. Изабель тихо покинула комнату, прикрывая за собой дверь.       — Леви, я... — наконец прошептала она, голос ее был слабым и надтреснутым. — Прости меня. Я не хотела...       Она пыталась извиниться сразу за всё — за свой крик, за отшатывание, за тот ужас в ее глазах, который он видел, обращенный на него. Но он не дал ей договорить.       Он просто покачал головой, и во взгляде его не было упрека, лишь бесконечная усталость и облегчение от того, что она снова здесь, с ним. Он не сказал ни слова. Вместо этого он наклонился вперед и опустил голову ей на грудь, прильнув щекой к тонкой ткани ее одежды.       Мэри замерла на мгновение, а затем ее пальцы, сначала медленные и неуверенные, поднялись к его волосам. Они запутались в темных прядях, касаясь их с такой осторожностью, будто боялись сломать что-то хрупкое. Она чувствовала, как напряженное тело понемногу обмякает, вес его головы становился все тяжелее и доверчивее. Он уснул.       От изнеможения и бессилия. Дни без сна, проведенные в тревожной бдительности, и вымотавшие душу отчаяние и ярость последних часов взяли свое. Здесь, чувствуя ее дыхание, ее тепло, слыша под ухом спокойный, живой стук ее сердца, он позволил себе эту слабость. Единственную и такую необходимую.       Мэри сидела, не двигаясь, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Ее пальцы все так же медленно перебирали его волосы, и это ритмичное, успокаивающее движение постепенно вернуло сон и ее самой. Изабель, заглянувшая через некоторое время в комнату, застала их так: Леви, спящий с головой на ее груди, и Мэри, склонившуюся над ним и тоже погрузившуюся в долгожданный, целительный сон.       Осторожно закрыв дверь, Изабель вернулась к Фарлану. Она подошла к нему, и он, молча, обнял ее за плечи. Она прижалась лбом к его груди, и по ее щекам покатились тихие слезы — то ли от облегчения, что самый страшный шторм для этих двоих, кажется, миновал, то ли от счастья, что даже после такой тьмы они все еще могут найти дорогу друг к другу.

***

      Первые лучи утра, пробиваясь сквозь щели в занавесках, заставили Леви медленно открыть глаза. Он не двигался, затаив дыхание. Голова все еще лежала на груди Мэри, а ее пальцы, запутавшиеся в его волосах, безвольно ослабли во сне. Он поднял взгляд, смотрел на нее, на разметавшиеся по подушке волосы, на тени под глазами, которые даже сон не мог разгладить. Его взгляд скользнул вниз, к ее руке, лежавшей на одеяле, и замер. На запястье и предплечье проступали желтоватые, отцветающие синяки — безмолвные свидетельства ее борьбы.       Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот хрупкий покой. Но что-то внутри, долго сдерживаемое и выстраданное, требовало выхода. Медленно, почти не дыша, он приподнялся и губами коснулся ее руки — точно там, где виднелся самый темный синяк. Это был тот же жест, тот же безмолвный обет, что и она дала, сидя у его больничной койки в отчаянном ожидании. Тогда он был между жизнью и смертью. Сейчас прямой угрозы не было, но страх был иным, глубинным — страх потерять ее в лабиринтах ее собственного разума, напугать, сделать больно неосторожным движением.       Он боялся ее разбудить, но еще сильнее боялся отодвинуться, разорвать эту тонкую нить доверия, что едва восстановилась за ночь.       Вскоре поднялся Фарлан. Его практичный ум уже выстраивал следующий ход.       —Леви, с Кенни нужно встретиться. Обсудить следующее движение. — его голос был тихим, но не терпящим возражений. — Изабель останется с ней.       Леви молча кивнул. Неохотно, словно отрывая от себя часть, он поднялся и, бросив последний взгляд на спящую Мэри, вышел с Фарланом.       Когда Мэри проснулась, в комнате царила тишина. Она лежала несколько минут, прислушиваясь к непривычному чувству относительного покоя, пока Изабель не заглянула в комнату с подносом, на котором дымилась тарелка простой овсянки.       —Голодная? — спросила она мягко.       Они сидели на кухне. Мэри, к собственному удивлению, смогла съесть почти все. Это был первый признак возвращения к жизни. Изабель болтала о пустяках — о том, что нашла на запыленных полках, о смешном виде спящего Фарлана, о криках чаек за окном. Ее слова были легким, ненавязчивым фоном, попыткой заполнить пугающую тишину, что все еще таилась внутри Мэри.       Изабель тонко, как паутинкой, выводила ее на диалог.       —Кажется, сегодня солнце, — сказала она, моя тарелку. — Вон в той щели, видишь? Луч. Настоящий. Может, потом шторы чуть раздвинем?       Мэри молча кивнула.       — Леви... почти не спал, всё это время, — осторожно сменила тему, наблюдая за ее реакцией. — Сидел, как часовой.       — Глупый. Лучше бы силы берег.       Мэри потупила взгляд, ее пальцы сжали край стола.       — Я... я его испугала тогда, — прошептала она. Это было не полноценное признание, но первая трещина в стене молчания.       — Ты никого не испугала, — поправила ее Изабель, вытирая руки. — Ты просто живая. И тебе было больно. А он... он просто не знал, как эту боль забрать. Мы все не знали.       Она подошла и села рядом, положив руку на ее плечо.       —Главное — не молчи. Говори. Хоть что-нибудь. Давай, скажи что-нибудь. О чем угодно. О солнце. О чайках. О том, какая эта овсянка безвкусная.       Уголок губ Мэри дрогнул, попытка улыбки. Она глубоко вздохнула, готовая сделать первый, самый трудный шаг из своей крепости одиночества.       —Безвкусная, — тихо, но внятно согласилась она.       Изабель улыбнулась в ответ. Это было мало, но это было начало.

***