17 марта 2022г.

      Он красив. Чертовски красив, если угодно, но употреблять подобные обороты, описывая ангела по-настоящему богохульно. Чертовски богохульно.       Эти волосы, эти глаза, эти совершенно неправильные, смазанные черты лица и тела, которое никто и никогда не назовёт совершенным вместилищем даже для самого грязного беса. Оно — амфора с кислым вином, свежим, а от того лишённым терпкости и пьянящего аромата пережитых эпох, вином, от которого откажется жалкий пропоица, лакающий воду придорожный луж в святой надежде окунуться в пожирающий экстаз. И не заключён в этом теле выедающий душу свет, искомый художниками с жадным отчаянием в каждой модели, переоценённый в тысячи раз, потому что найдя его, не можешь уловить не единой линии из-за слепящего сияния и из-за неистового жара собственной плоти.       А всё же что-то в мальчишке не даёт покоя, принуждая смотреть на его оболочку и сквозь неё, смотреть в самую суть бытия, томясь в попытках на краткий миг поймать взгляд этих чарующих глаз отвратительного коричнево-зелёного цвета. Словно болото, поросшее мхом и багульником, где омерзительные мухи пляшут свой адский танец кровопийц над топкой трясиной и ядовитыми газовым пузырями.       Беспорядочное мельтешение отражённых солнечных лучей, мягко вливающихся в распахнутые настежь окна, расцвечивают золотисто-глянцевую от выступившего пота кожу сумбурными пятнами бликов и теней. Как манящи его чуть изогнутые огрубевшие пальцы с синеватыми, несмотря на убийственный летний зной, ногтевыми пластинами и бледными кончиками, терпеливо изодранными матовыми резцами. Как таинственны россыпи родинок на высоком лбу и покатых плечах, образующие завораживающий хоровод несуществующих созвездий — карта сумрачного неба, которую страшно потерять и невозможно стереть из памяти.       Как ужасное может сочетаться с прекрасным? Порочное с одухотворённым? В чём сила существа столь слабого и жалкого, дрожащего при мысли войти в эту студию, обнажить своё ничем не примечательное худосочное тело перед толпой бездарностей, вчера впервые взявших в руки кисть, и с гордостью предстать на позорном пьедестале, сзади которого — тугое кремовое полотно, а немного левее — постамент с репликой античной вазы и искусственным фруктами? Почему? Господи… Господи!       Кому не бывает трудно, когда навязчивые мысли запирают в клетке собственного разума, истязая израненный рассудок в полутьме безлунных ночей? Кто способен устоять перед грандиозным искушением?       Он всегда так робок и застенчив, смотрит на нижнюю часть лица, избегая прямого зрительного контакта, перебирает браслет в виде чёток, широкий и слишком массивный для его тонкого запястья. Он тих, смиренен, а сердце его бьётся неистово, стремясь пробить хрупкие рёбра и упасть окровавленным комом сожалений и страхов под ноги каждому из этих дилетантов. Под мои ноги тоже. И под твои, Боже, с особым, греховным вожделением, разрушающим мыслимые и немыслимые пределы между моментом нынешним и моментом грядущем. Моментом крушения и моментом победоносного сладострастия.       Но он не твой… Слышишь, он принадлежит мне! Плевать на тело, плевать на душу, которая рано или поздно запятнает себя в дегтярной смуте жизни и попадёт в твой дом, чтобы предстать на суде в первый и последний раз! Только нестерпимый зуд в груди и заполошенный звук биения сердцец — моего и этого никчёмного выродка; ребёнка серого вылинялого мира; владыки теней; продажной девки, танцующей венгерку под мерный манистовый звон.       Нет, звук биения двух моих сердец.