***

      Костину маму боялись. Антонина Степановна, улыбчивая помощница по хозяйству, которую привязчивый Костя с нежностью называл «баба Тоня», убежденно нашептывала ему на ухо, что «мамочку уважают». Однако Костя, рано научившийся считывать чужие эмоции, оставался непоколебим: окружающие его маму боялись. Боялись в большей или меньшей степени, каждый по-своему, но практически все при встрече с Ириной Витальевной испытывали страх. У мамы не было нужды повышать голос или хмурить выщипанные тоненькими ниточками брови. Как заправский гипнотизер, она умела пригвождать к полу взглядом, приказывать поворотом головы, прищуром глаз вызывать чувство вины, поджатыми губами повергать в панику. Восьмилетний Костя маму не боялся, он впадал в ужас от одной только мысли о перспективе «стать ее разочарованием». Разочарованная мама мало чем отличалась от мамы Костей довольной, но ее молчание вкупе с красноречиво вгрызавшейся в мамин лоб морщинкой неудовольствия делали мальчика безутешным. Мама не ругала его, но не скрывала досады. Чувствительный, точно барометр настроенный на мамино настроение Костя страдал глубоко и искренне. Мамина улыбка и одобрительное «молодец» виделись ему, неизбалованному похвалой и объятиями без повода, вершиной желаний, вожделенным трофеем, наивысшей наградой, и он буквально был готов на всё, чтобы их заслужить. Если бы мама любила пауков, которых до дрожи боялся Костя, он наплевал бы на страх и изловил бы для нее всех восьминогих чудовищ в округе. Если бы маме нравились бабочки, он совершил бы невозможное и отрастил крылья, чтобы стать достойным ее улыбки. Если бы мама велела убить или умереть, Костя без сомнений схватился бы за нож. К счастью, объект поклонения мальчика не требовал жертвоприношений. Маме было достаточно иметь «хорошего сына», и Косте не оставалось ничего иного, кроме как соответствовать ее представлениям об идеале.              Совсем крохой он овладел наукой определять мамино настроение по звуку приближающихся к детской шагов, зазубрил на зубок одобряемые алгоритмы поведения и тщательно им следовал из года в год своей короткой, полностью подчиненной маминому распорядку жизни. Улыбнуться так, чтобы на щеках проступили ямочки, вежливо поздороваться, незаметно протереть об штаны мокрую от волнения ладонь и протянуть ее для пожатия, а дальше – по обстоятельствам. Если мама задавала вопросы, отвечать на них следовало без промедления, негромко и лаконично. Если мама не заговаривала с ним, нужно было извиниться и, скромно потупив глаза, вернуться к прерванному занятию. Костя с присущей ему педантичностью соблюдал каждое из выработанных с раннего детства правил: не отсвечивать, выглядеть милым, прислушиваться к маминому настроению, предугадывать мамины желания и, конечно же, врать.              Стремясь обезопасить себя от провала, Костя врал много, вдохновенно и с фантазией. Он всегда знал, какой-то особой чуйкой угадывал, чтó хотели услышать от него взрослые, какие проявления и реакции в данный конкретный момент являлись наиболее социально-одобряемыми. Он был «хорошим мальчиком» до кончиков ногтей. Опрятный, вежливый, предупредительный, старательный. Всегда с улыбкой. Всегда готовый помочь. «Мамина гордость». «Мамина опора». Будущая «достойная смена». Хороший мальчик Костя, которого неизменно ставили в пример ненавидящим его одноклассникам, играл и заигрывался настолько, что забывал, каким он был на самом деле: что хотел, что любил, что чувствовал? Зато твердо и четко он знал всё, что хотела и что любила его мама. Костя видел цель и шел к ней, настойчивый и непоколебимый. Всё чаще мама приглашала его к себе в кабинет, всё откровеннее делилась подробностями своей работы и ранее недостижимой и труднопостижимой взрослой жизни. Костя хотел стать маминым наперсником, ее правой рукой, и в свои восемь лет был в паре шагов от осуществления заветного желания. Был, пока не случилась хрустальная овечка – его первый за несколько лет серьезный промах. Хрустальная овечка сокрушительным нокаутом ударила по его жизни, разбилась сама и вдребезги расколотила Костино светлое будущее.              Шмыгая носом, он стоял над осколками любимой маминой безделушки и безуспешно силился заплакать. По опыту Костя знал, что слезы приносят незначительное, но облегчение, однако не мог выдавить из себя ни слезинки. Охватившая его в первые мгновения после случившегося паника сменилась глухим отчаянием. Горе было всеобъемлющим, неподъемно тяжелым, оно до рези сушило глаза, сдавливало грудную клетку, затрудняя дыхание, прибивало к земле. Костя не чувствовал в себе сил, чтобы сопротивляться, потому безвольно растянулся на полу рядом с осколками и, подтянув колени к груди, свернулся скорбным бездвижным калачиком посреди маминого кабинета. Мысли – заторможенные, вязкие, исполненные безнадежной тоски потекли в его голове одна за другой, усугубляя страдания. Костя лежал и думал о том, что жизнь его кончилась, едва начавшись. Не зря хрустальная овечка была дня него под запретом. «Только не трогай!», «Только не разбей!», «Ее подарил мне твой папа» – мама была лаконична, а просьба – по обыкновению доходчива и однозначна. Костя знал, как расстроится мама. Как разочаруется. Посмотрит на него, как давно не смотрела – с недоуменным осуждением, будто сама себе удивляясь, как же она умудрилась забыть, что ее взрослый и рассудительный сын по сути своей оставался малышом-несмышленышем, которого так и тянуло ко всему блестящему и запретному.              Костя и сам не понял, как случилось непоправимое. Сделав уроки, он по обыкновению неприкаянной тенью слонялся по их огромному дому, то и дело натыкаясь на гостей, собиравшихся на мамин званый ужин. Нарядные дамы и их строгие кавалеры мало интересовали заскучавшего мальчика, и он принял роковое для себя решение укрыться ото всех в мамином пустующем кабинете. Горделиво восседая за маминым столом, Костя благочинно рисовал в альбоме специально для него приготовленными фломастерами, когда свет заходящего солнца призывно сверкнул на хрустальном бочке́ стоявшей на верхней полке шкафа овечки. Только теперь Костя понял, почему любимая мамой фигурка стояла так высоко, а не занимала почетное место по центру шкафа. Мама знала о тяге сына ко всевозможным «блестяшкам» и сделала всё, чтобы обезопасить свою хрустальную любимицу. Мальчик честно и мужественно сражался с искушением – растущим желанием подержать переливающуюся всеми цветами радуги красоту в руках, но тяга оказалась неодолимой, и Костя сдался. Не зная, что собственными руками копает могилу маминому доверию, он придвинул к шкафу стул и, привстав на цыпочки, дотянулся до вожделенной игрушки. «Милая, – успел подумать он. – Славная». А уже в следующее мгновение Костины пальцы, неловко сжимавшие овечью голову, скользнули по гладкой хрустальной спинке, и звон разбитого стекла навсегда лишил его будущего. «Ничто не будет, как прежде, – подумал он и прикрыл глаза в глупой надежде умереть здесь и сейчас – от стыда и непосильного чувства вины. – Ничто и никогда не будет, как прежде».              В его голове не возникло и мысли о несоразмерности мелькающих в его голове кар преступлению. Детский максимализм правил бал, мировосприятие делилось на черное и белое, полутонов Костя не признавал. Он оступился, не справился, а значит, не заслуживал снисхождения. Всего себя положивший на создание образа идеального сына Костя более не видел впереди сколько-нибудь радужных жизненных перспектив. Он всерьез начал думать о самоубийстве – всё что угодно, только бы не увидеть разочарования в глазах матери, когда за его спиной раздался взволнованный женский голос.              – Ты упал? Ударился? Можешь говорить? – голос прозвучал совсем близко, и его накрыло дурманящим облаком сладких духов, совсем не похожих на привычные цветочные ароматы маминых.              Костя не испытывал желания вступать в дискуссии с маминой гостьей, но он столько времени играл в «хорошего мальчика», что просто не смог проявить грубость и промолчать в ответ на заданный взрослым вопрос.              – Нет. Спасибо. Со мной всё хорошо, – проговорил он, а в следующее мгновение его с удивительной легкостью подхватили на руки и бережно усадили на приставленный им к шкафу стул. От неожиданности распахнув глаза, Костя наконец понял, кто перед ним. Учительница из параллельного класса, гроза второклашек с непроизносимым именем. Серафима Ароновна. Вежливый Костя попытался остаться «хорошим мальчиком» до конца и, ломая язык, сделал над собой усилие, чтобы справиться с красивым, но таким сложным нагромождением звуков. – Сефима, Сефирма, Серефима…              – Уже близко, благодарю, – милосердно остановила его потуги женщина, которая в алом вечернем платье ничем не напоминала строгую учительницу. – Повторяй за мной. Се.              – Се.              – Ра.              – Ра.              – Фи.              – Фи.              – Ма. Се-ра-фи-ма. Серафима.              – Ма. Сере… Серафима.              – Умница. А. Ро. Нов. На.              – Ароновна, – четко произнес Костя и заулыбался вслед за маминой гостьей. Мама гордилась его дикцией и отменной памятью, и он с радостью демонстрировал свои способности другим взрослым. – Серафима Ароновна. Простите, что не смог сразу.              – Да кто бы смог! – с подкупающей искренностью засмеялась Серафима Ароновна, явно довольная, что сумела отвлечь Костю от его горя. – Разбил? – зачем-то уточнила она очевидное, а мальчик с недетской тоской обозрел осколки и с шумом втянул носом воздух.              – Разбил, – подтвердил он и – теперь уже непрошенные – слезы ручьями заструились из его глаз. С досадой Костя размазывал их по щекам, отчаянно стесняясь внимательно наблюдающей за ним женщины, почти такой же красивой и элегантной, как мама.              – Знаешь, как говорят? – с мягкими, вкрадчивыми интонациями заговорила Серафима Ароновна. – Слезами горю не поможешь. А еще как говорят?              – Это мамина, – всхлипывая, Костя попытался оправдать проявленную слабость, а его собеседница вытащила из сумки кружевной носовой платок и, протянув руку, вложила его ему в ладонь.              – Беды учат мудрости, – будто не слыша его, назидательно сказала она. – Вот ты еще когда-нибудь захочешь брать то, что нельзя?              – Нет, – замотал головой Костя. – Ни за что не захочу.              – Значит, научило тебя твое горе. А еще оно научило тебя быть осторожнее. Не хватать понравившуюся вещь, а брать аккуратно. Так?              – Так, – вновь согласился Костя и наконец обтер предложенным платком мокрое от слез лицо. Он сам не понимал, почему разговор с учительницей, которую по слухам побаивались даже старшеклассники, оказывал на него успокаивающий эффект. Впервые он рассмотрел улыбающееся лицо Серафимы Ароновны и невольно пожалел, что она была не его учительницей. Красиво накрашенные глаза хитро прищурились, и Костю вновь окутало сладкими, будоражащими ароматами, когда гостья наклонилась к нему поближе. Ее унизанные кольцами пальцы легко пробежались по его волосам, и он зарделся от удовольствия.              – Я расскажу тебе один секрет. Если ты пообещаешь мне, что перестанешь оплакивать вещи, которые не стоят и одной слезинки. Как бы ни была дорога вещь, она остается вещью. Вам с мамой следует научиться принимать потери, – тихий голос Серафимы Ароновны обволакивал, успокаивал, даря желанное утешение. Она не говорила с ним свысока, совсем не так, как обычно взрослые разговаривали с раскапризничавшимся ребенком. Серафима Ароновна говорила с ним, как с равным, не умаляя серьезности ситуации, с уважением к его чувствам.              – Это был папин подарок, – уже спокойным голосом сказал Костя, и Серафима Ароновна понимающе кивнула.              – Важно намерение. Ты хотел прикоснуться к красивому. У тебя не было дурных мыслей. Ты не хотел огорчить свою маму. Хороший мой, это несчастный случай, – проговорила она, и будто против воли Костя заулыбался ей той самой, отрепетированной перед зеркалом улыбкой, улыбкой с ямочками на щеках, особой своей улыбкой, улыбкой только для мамы.              – Я не хочу огорчать маму! – воскликнул он. Серафима Ароновна кивнула и улыбнулась ему своей особой улыбкой, от которой ее лицо словно осветилось изнутри. Завороженно Костя не сводил с нее широко распахнутых глаз. Впервые он позволил себе робкую надежду, что всё закончится хорошо. Улыбка напротив, казалось, не допускала иных мыслей: в мире, где красивые женщины так улыбались, беды сами собой оборачивались пустячными неприятностями и разрешались по щелчку тонких, унизанных кольцами пальцев.              – Ты хороший сын, – вновь кивнула Серафима Ароновна. – Уверена, что твоя мама тобой гордится. Так что? Обещаешь мне не расстраиваться из-за вещей?              – Они просто вещи. Даже если они по-настоящему дорогие, – повторил Костя услышанный постулат и снова зарделся от подаренной ему одобрительной улыбки.              – Я расскажу тебе секрет. Ты слышал про круговорот добра?              – Нет, – замотал головой Костя.              – Про круговорот добра знают немногие. Когда ты делаешь доброе дело, поступаешь по совести, искренне, без корысти, ты отправляешь добро в мир. Добро никогда не исчезает. Оно путешествует от одного человека к другому. А потом, в самый неожиданный момент, оно обязательно к тебе вернется.              – Круговорот добра, – словно пытаясь распробовать слова на вкус, неуверенно произнес Костя. Серафима Ароновна посмотрела серьезно, без улыбки и повторила вслед за ним.              – Круговорот добра.              – Как может добро путешествовать от человека к человеку?              – Я приведу пример. Однажды твой дедушка сделал доброе дело. Мог не помогать мне, но захотел и помог. Добро не исчезает. Добро не забывается. Оно пролетело свой круг и вернулось к его внуку. Беги и не думай о плохом. Твоей маме я скажу, что случайно разбила ее вещь. Она расстроится, но не сильно. И уж точно не испытает разочарования.              – Вы это для меня сделаете? – ошарашенный Костя с трудом заставил себя остаться на месте, ноги так и несли его прочь из маминого кабинета, как можно дальше от места преступления. – Но ведь…              – Врать нехорошо? – Серафима Ароновна погрустнела и ласково погладила его по щеке. – Ты слышал о лжи во спасение? Иногда ложь бывает во благо. Мамина вещь уже разбита. Ее не вернуть. Зачем огорчать маму сильнее? Она расстроится, если узнает, что ты взял то, что нельзя.              – Я больше так не буду, – по-детски пообещал Костя и засмущался собственных слов.              – Очень на это надеюсь. Бери мое добро и неси его по жизни. Заодно и проверим, сработает ли на мне? Вернется ко мне добро или нет?              – Круговорот добра обязательно сработает! – воскликнул Костя, засмеялся от облегчения и, забыв поблагодарить Серафиму Ароновну, выскочил из маминого кабинета.              Так, благодаря запущенному школьной учительницей круговороту добра мама не ругала его. Мама не разочаровалась. Как и мечтал, Костя стал ее правой рукой, наперсником, лучшим другом. А когда мама заболела, уже взрослый Константин с готовностью принял на себя нелегкое бремя хранителя равновесия между людьми и смоленскими вампирами. Волею случая тогда же он впервые ослушался маминого приказа и завершил круг много лет назад инициированного Серафимой Ароновной добра.              – Вы убили нашего сотрудника, – произнес Константин, но не увидел в смотрящих на него глазах ожидаемого испуга. – Мама настаивает, что должна быть казнь.              – Почему ты при всех не объявил приговор? – спросила Ольга Анваровна, которую он выдернул с семейного вампирского застолья, попросив переговорить с ним наедине. Величественная, слегка вальяжная, она не выказывала и тени тревоги или заинтересованности собственным будущем, стояла напротив него с бокалом в руке и, вытянув губы трубочкой, вежливо ожидала ответа на свой вопрос. Он вспомнил, как изумился и испугался вчера вечером, узнав в одной из запертых в собачьих клетках плененных его мамой вампирш свою спасительницу, такую же моложавую, не постаревшую ни на один день. Ему совсем не хотелось, чтобы ее красивая, горделиво приподнятая голова летела с плеч, и по счастью, вместо четырех запланированных вампирских казней случилась всего одна, которая совершенно точно не опечалила никого из присутствующих.              – Вы бы дали себя казнить?              – Это другой вопрос.              – Риторический, – сдержанно улыбнулся Константин и пожал плечами. – По счастью, мы не станем это выяснять. Добро не исчезает. Добро не забывается.              – Завершаешь круг, хороший мой? – отзеркалила его улыбку Ольга Анваровна.              – Добро пролетело круг и вернулось, – сказал Константин, с трудом удержался от желания протереть руку об штаны, протянул ее женщине ладонью вверх и по слогам произнес, – Оль-га Ан-ва-ров-на.              – Ты всегда был умным и очаровательным мальчиком. И улыбка с ямочками на щеках. Она меня и подкупила, – без сомнений и раздумий Ольга вложила руку в его ладонь и ответила на пожатие. Как когда-то в детстве, его окутало облаком экзотических, пьяняще-сладких духов.              – Будьте впредь осторожны. Люди не вещи, но такие же хрупкие, – предупредил Константин перед уходом. – В следующий раз…              – Следующего раза не будет, – перебив, заверила его Ольга.              – Ловлю вас на слове, – улыбнулся Константин и двинулся к выходу.              – Ты же понимаешь, что я придумала сказку про круговорот добра, чтобы утешить расстроенного ребенка? – нагнал его ее голос, когда он уже ухватился за дверную ручку.              – Это вы не понимаете, что спасли расстроенному ребенку жизнь, – не обернувшись, сказал Константин и крутанул ручку, чтобы распахнуть дверь. – И какая же это сказка, если сегодня в благодарность я спас вашу? Берите мое добро и несите его, Ольга Анваровна.              – Можешь звать меня просто Ольгой, – произнесли за его спиной, и Константин порадовался, что она не увидит блаженную улыбку на его лице. Не зря он питал слабость к властным, похожим на его мать женщинам.              – До скорых встреч, просто Ольга, – торопливо, неудачно стараясь скрыть смущение, проговорил он и поспешил сбежать от сверлящего спину насмешливого взгляда зеленых глаз. Почему-то Константин был уверен, что для нее не стало бы откровением, если бы он признался ей, что она была первой его детской влюбленностью. Но он совсем не хотел, чтобы она знала, как взволновала его ее близость сегодня и как тряхануло его от прикосновения к ее пальцам.              «Се-ра-фи-ма А-ро-нов-на», – мысленно улыбнулся Константин и, распрощавшись с вампирским семейством, попытался выкинуть «просто Ольгу» из головы. Он знал, что с ней у него не было никаких шансов. Она была всесильным бессмертным созданием, тогда как он оставался для нее всё тем же зареванным Костей с ямочками на щеках. Хорошим мальчиком, который впервые почувствовал себя мужчиной, час назад заявив матери, что показательной казни не будет. Ему, всегда незаметному, выступающему на вторых ролях, привыкшему прятаться за спину матери, на удивление понравилось быть главным, принимать судьбоносные для других решения. «Ты многое о себе не знал, приятель!» – сам себе заметил Константин, уверенной поступью направляясь в свою новую жизнь. Его маму по-прежнему боялись, но он перестал входить в число тех, кто страшился ее разочаровать. Костя наконец-то дорос до уверенного в себе Константина Сергеевича, главы иерархической тайной организации. Отныне будут бояться его, а не он.              – Домой, Константин Сергеевич? – услужливо распахнул перед ним дверь машины его новый шофер.              Константин не удостоил его ответом. Чуть раздраженно, как всегда делала его мать, он кивнул и неторопливо забрался в салон. Перерождение в Константина Сергеевича ему нравилось. Он вспомнил, что должен был поговорить с доктором о лекарстве для матери, но не поторопился возвращаться к своим ручным вампирам. Времени у него было предостаточно. Сколько угодно времени и власти, подумал Константин и, пристегнувшись, удовлетворенно откинулся на сиденье.