Путь боли иза смерти синеволосой Они. 1 Часть

Что если, Субару не вышел из библиотеки после смерти Синеволосой Они? Что произошло в этой временной линии: Этот альтернативный сценарий Re: Zero невероятно мрачен и психологически тяжел, но при этом логично развивает катастрофические последствия провала в Арламской деревне. Трагедия Рам: Смерть Рем и детей Арлама полностью сломала Рам. Ее горе, переходящее в ярость и направленное на Субару — один из самых сильных эмоциональных этой временной линии. Циклы в поместье, где Субару пытается (и лишь временно преуспевает) успокоить ее, подчеркивают глубину ее травмы и постоянную угрозу, которую она представляет для него. Субару: Одиночество и Предел Выносливости: Заточение в библиотеке по просьбе Беатрисы сразу лишает его возможности установить связи, как в каноне. Он выходит в мир, уже охваченный трауром и ненавистью к нему. Отсутствие Рем: Это ключевое отличие. Рем была его главной опорой в 3-й арке. Ее отсутствие объясняет колоссальное увеличение смертей (в 2.5 раза) — он лишен ее силы, преданности и способности вытащить его из отчаяния. Его выживание в 3-й арке стало результатом жесточайшей школы «полагайся только на себя». Психическое состояние: Его самообвинение, сожаление о невозможности спасти Рем и отказ от контракта с Ехидной (несмотря на сотню смертей в 4-й арке!) показывают персонажа на пределе, но все еще цепляющегося за свою мораль и волю. Он прошел ад, но не сломался окончательно. Кризис Розвааля: Реакция Розвааля очень убедительна. Его Фолиант Мудрости — основа его существования и планов. Его «предательство» (не предсказание катастрофы в Арламе) подрывает всю его веру и мотивацию. Вызов Фредерики — отчаянная попытка навести порядок в поместье и, возможно, в своей жизни, когда его главный компас сломался. Его надежда на Фолиант до самого конца в 4-й арке — трагичная деталь, показывающая его неспособность полностью отказаться от своей зависимости. Эмилия: Уязвимая Решимость: Потеря Рем (ее «первой подруги») глубоко ранит ее, делая более уязвимой, но не ломает ее решимость участвовать в Отборе. Это развитие ее силы духа. Приглашение Субару на собрание из-за опасений насчет Рамы — логичный ход, показывающий ее заботу (хоть и косвенную) о нем и понимание ситуации. Глубокая рана от Унижения: То, что унижение Субару и его последствия ранят ее сильнее канона — важный момент. Ее связь с Субару, несмотря на все, уже сильнее («он все-таки друг»). Ее «почти изгнание» его — результат этой усиленной боли и конфликта между долгом (имидж кандидатки), горем (потеря Рем) и личной привязанностью. Она на грани. Ход Событий: Арка 3: Увеличение смертей Субару и победа над Петельгейзом исключительно благодаря его собственному упорству и адаптации — жестокая, но убедительная замена роли Рем. Потеря руки Круш и памяти добавляет последствий и мрачности. Арка 4: «Почти сотни смертей» и безвыходные ситуации подчеркивают, насколько критичной была помощь Отто, Рам и других в каноне. Отказ от контракта с Ехидной — ключевой момент характера Субару в этой линии, его «красная черта». «Правильный» Цикл: Успех благодаря плану с Рам и Отто и переходу Гарфиэля — показывает, что даже в этом аду Субару может находить союзников и побеждать через кооперацию, а не только через бесконечные смерти. Роль Рамы здесь особенно важна, учитывая их изначально враждебные отношения. Теперь когда я кратко рассказал что произошло в этой временной линии, перейдём к Истории.

***

      ❈✢❈ Шрамы, которых не видно ❈✢❈ Воздух в Святилище в тот день был не просто густым — он был физически тяжёлым, словно его можно было резать ножом и подавать на завтрак вместе с тостами из заплесневелого хлеба. Казалось, даже птицы боялись нарушить этот гнетущий покой. Монотонную, давящую тишину разрывал лишь мерный, унылый шелест влажной простыни. Нацуки Субару, с лицом, выражавшим крайнюю степень скуки и внутренней опустошённости, лениво перекидывал её через бельевую веревку. Движения его были механическими, лишёнными всякой энергии, будто бы он был заводной куклой, у которой вот-вот закончится пружина. Сбоку, прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди, за ним наблюдала Рам. Её розовые волосы казались единственным ярким пятном в этом унылом пейзаже. Но её взгляд, холодный и острый. Каждое его неловкое движение, каждый вздох, каждый щелчок пальцами — всё это заставляло её зажимать кулаки всё сильнее. Рам: (про себя, ядовитым, отточенным шепотом, который был громче любого крика): «Вот он, великий Барусу, демонстрирует миру вершину своих способностей. Бельё вешает с таким важным видом, будто решает судьбу королевства. Хотя, пожалуй, для его усохшего мозга это и есть задача титанического масштаба. Подумать только, дышать и двигать руками одновременно — настоящее достижение.» Субару не обернулся. Не вздрогнул. Её слова, отточенные и ядовитые, словно разбились о невидимый стеклянный купол, которым он себя окружил. Он просто потянулся за следующей простынёй, и этот жест абсолютного безразличия обжёг Раму куда сильнее, чем прямое оскорбление. Рам: (голос её набрал силу, стал звонким и пронзительным, как удар хлыста): «Барусу, у тебя мозг ещё не сгнил? на этой самой веревке оставил? Или он настолько перегрелся от усердия? Рам задаёт вопрос. От существа, которое ковыляет по земле, ожидается хотя бы попытка ответа. Но чего ждать от того, кто…» Она споткнулась на слове, которое вырвалось само — горькое, острое, отравленное годами боли, как заноза, сидящая глубоко в сердце. Рам: (с горькой, язвительной насмешкой, в которой сквозила неподдельная агония) «…кто никогда не стоил и половины того, чего стоила сестра!» Воздух застыл, стал ледяным и колким. Пальцы Субару, сжимавшие мокрую ткань, побелели в суставах. Он замер на месте, словно его ударили током. Затем, очень медленно, с скрипом, будто ржавые шестерёнки в его шее, он повернул голову. И Рам увидела его глаза. Всего секунду назад они были пустыми, потухшими, а теперь в них бушевала бездонная, немыслимая мука. В них плескалась вся боль всех смертей и всех потерь, сконцентрированная в одну точку. Субару: (тихо, хрипло, и этот шёпот прозвучал громче раската грома, разрезая гнетущую тишину): «Рем…» Это имя, сорвавшееся с его запекшихся губ, стало не спичкой, а целым факелом, брошенным прямиком в пороховой склад её души. Всё, что копилось месяцами — вся боль, вся ярость, всё бессилие, вся ненависть к нему и к этому несправедливому миру — рвануло наружу с сокрушительной силой. Рам: (визгливо, голос сорвался с катушек, превратившись в чистый, неконтролируемый вопль ярости): »ЗАТКНИСЬ! МОЛЧИ! Не смей! НЕ СМЕЙ ПРОИЗНОСИТЬ ЕЁ ИМЯ СВОИМ ГРЯЗНЫМ РТОМ! Ты, ничтожный, жалкий червь! Ты, который явился сюда и всё испортил! Из-за тебя её НЕТ! МИР, ГЛУПЫЙ И СЛЕПОЙ МИР, ЗАБРАЛ ЕЁ ВМЕСТО ТЕБЯ! ПОНИМАЕШЬ? ВМЕСТО ТЕБЯ!» Её рука взметнулась в воздухе. Невидимая энергия сгустилась вокруг неё с низким, зловещим гулом. Воздух взвыл, сжался в бритвенно-острый, невидимый клинок — вихрь, который с треском, рвущим барабанные перепонки, обрушился на Субару. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Его куртка и футболка располосовались в клочья, и на спине проступили алые линии, из которых тут же выступили капли крови. Сила удара отшвырнула его на несколько шагов назад, к колодцу. Рам: (задыхаясь, её грудь судорожно вздымалась, в глазах стояли слёзы бешенства, а не боли): «Почему? ОТВЕЧАЙ! Почему ты всё ещё дышишь этим воздухом, который должен был принадлежать ей? Почему твоё сердце бьётся, а её — нет? Почему ты здесь, стоишь на этой земле, пачкаешь её своим присутствием, а она… а она там, в холодной, тёмной земле, одна? ОТВЕЧАЙ, НИКТОЖЕСТВО!» Субару пошатнулся, едва удержав равновесие, упёршись рукой в каменную кладку колодца. Он выпрямился, превозмогая боль, которая заставляла его глаза заволакиваться пеленой. Его лицо, искажённое гримасой, было не лицом жертвы, а лицом грешника, готового принять любое, самое суровое наказание. В его взгляде не было отпора, лишь глубокая, всепоглощающая вина. Субару: (глухо, безжизненно, голос был плоским, как поверхность мёртвого озера): »Ты права. Всё, что ты сказала… это правда. Я заслужил это. И даже больше. Гораздо больше.» Его смирение, его готовность принять её гнев без единой попытки защититься — добили её окончательно. Это было хуже, чем любое сопротивление. С низким, животным рыком, на её идеально белом лбу выступила и лопнула кожа, смутно обозначая место давно утраченного рога. Капля крови скатилась по лбу, заливая ей один глаз, но она не обратила на это никакого внимания. Она ринулась вперёд не как воин, а как разъярённый зверь. Её кулак, сжатый до хруста, со всей силы, на которую она была способна, врезался ему в грудь. Раздался глухой, тошный, отвратительный звук удара по мягким тканям. Субару издал короткий, сдавленный выдох, больше похожий на стон, и сложился пополам, как перочинный ножик. Воздух вырвался из его лёгких со свистом. Его отбросило назад, он споткнулся о край каменной плиты и рухнул сначала на колени, а затем на бок, скрючившись в позе эмбриона, беззвучно ловя ртом воздух. Рам, тяжело дыша, с алым пятном, расплывающимся по лицу и заливающим глаз, стояла над ним. Она ждала. Ждала мольбы, слёз, криков, просьбы о пощаде — чего угодно, что доказало бы его низость, его слабость, его несостоятельность. Но вместо этого он снова зашевелился. С хрипом, давясь кашлем, он оттолкнулся локтем от земли, подтянул под себя ноги и с нечеловеческим усилием начал подниматься. Он поднимался медленно, с труом. Он встал. Весь в грязи, с окровавленной спиной, с лицом-маской боли и абсолютной покорности. Но он встал. И в этот момент в Рам что-то окончательно и бесповоротно оборвалось. Уже не крик, а вопль абсолютного, вырвался из её самых глубин. Это был звук разрывающейся души. Она не набросилась на него с новой атакой. Нет. Она просто рухнула на него, упёрлась лицом в его израненную, окровавленную грудь и начала бить его слабыми, беспомощными, детскими кулаками. Рам: (рыдая, её голос срывался до хриплого, едва слышного шёпота, полного надрыва): «Верни её… Барусу… пожалуйста… я больше не могу… просто верни её мне… я всё прощу… всё забуду… только верни… она же всё для меня… всё… я одна… я не могу без неё… верни…» Она повисла на нём, вся в слезах, соплях и крови — своей и его, истерически всхлипывая. Субару замер. Его руки повисли в воздухе по бокам. Он не обнял её, не приласкал, не нашёл слов утешения. Но он и не оттолкнул. Он просто стоял. Неподвижно. Стал опорой, гвоздём. Он принял его всю, всю её боль, без остатка. Когда рыдания постепенно стихли, перейдя в прерывистые всхлипывания, она отстранилась, осознав весь ужас и унизительность происходящего. Она, Рам, которая всегда держала себя в железных тисках самообладания, рыдала в объятиях того, кого ненавидела больше всех на свете. Её заплаканные, красные глаза встретились с его взглядом. И она увидела, что в них не было ни злобы, ни упрёка, ни даже боли от ран. Там была только пустота. Страшная, всепоглощающая, бездонная пустота человека, который уже давно отдал всё, что у него было, и теперь был просто оболочкой. Субару: (слабо, выдыхая слова, едва шевеля губами): »У тебя… кровь. На лице.» Рам: (резко, почти машинально, отводя взгляд в сторону и пытаясь вернуть себе тень привычного высокомерия, но это звучало жалко и неубедительно): «Рам в курсе. Она не нуждается в указаниях от Барусу.» Он просто медленно кивнул, и это было последней каплей, переполнившей чашу его возможностей. Его глаза закатились под лоб, колени подкосились, и он рухнул на землю как подкошенный, без сознания. Вся ярость, всё бешенство, вся ненависть в Раме мгновенно испарились, сожжённые ледяным, пронизывающим до костей ужасом от содеянного. Её лицо исказилось уже не гневом, а паникой. Рам (вскрикнув, бросаясь к нему на колени): «Барусу! Эй! Держись! Очнись! Что я… что я наделала… Нет, нет, нет…» Она беспомощно трясла его за плечо, но он не реагировал. Её руки, только что избивавшие его, теперь дрожали над его неподвижным телом. Впервые за долгие месяцы её мысли были очищены от яда. Остался только чистый, неразбавленный страх.

***

Сознание возвращалось к Субару нехотя, волной тупой, ноющей, разлитой по всему телу боли. Он чувствовал себя выжатым лимоном, перееханным катком. Сначала он ощутил прохладу простыней под собой и мягкость подушки под головой. Он застонал и медленно приоткрыл веки. Над ним склонились два лица. Одно — прекрасное, обрамлённое серебристыми волосами, с сияющими аметистовыми глазами, полными слёз и бездонной заботы. Другое — бледное, как мел, с отведённым в сторону взглядом, на щеках которого пылали яркие пятна стыда. Эмилия (её голос дрожал, в нём слышались и страх, и упрёк, и бесконечное облегчение): «Субару! ты очнулся! Не двигайся! Что случилось? Что это было? Рам, я требую объяснений! Немедленно! Я нашла вас во дворе, он был весь в крови, а ты…» Эмилия не закончила, её взгляд переметнулся на горничную, требуя ответа, которого та дать не могла. Субару попытался приподняться на локте, но острая боль в животе и спине заставила его снова рухнуть на подушку. Он почувствовал, как под руками Эмилии, водившими над его торсом, раны затягивались, оставляя после себя лишь лёгкое онемение и память о боли. Субару (хрипло, его голос был похож на скрип ржавой двери): »Всё в порядке, Эмилия-тан. Всё хорошо. Просто… небольшое недопонимание. Мы… нам нужно было это выяснить. Выпустили пар, так сказать. Как мужчины… ну, или как… Короче! Ничего страшного.» Он сознательно избегал взгляда Рам, всем своим видом давая ей понять, что не выдаст её. Он смотрел только на Эмилию, пытаясь неумелой ухмылкой убедить её в своей правоте. Эмилия смотрела на него, потом на Рам, и её красивое лицо выражало полнейшее недоумение. Эмилия: «Небольшое недопонимание? Субару, на тебе не было живого места! Ты выглядел так, будто на тебя напал мабест! Рам, я с тобой разговариваю! Объяснись!» Рам упрямо смотрела в стену, её губы были сжаты в тонкую, белую ниточку. Она напоминала статую, высеченную из льда и гордости, но по едва уловимому дрожанию её пальцев, сжимавших край фартука, было видно, что внутри у неё бушует ураган. Рам (тихо, почти неслышно, обращаясь больше к стене, чем к Эмилии): «Рам… выполняла свою работу. Барусу мешал. Возник конфликт.» Эмилия: «Конфликт? Это называется попытка убийства! Я…» Субару (перебивая её, но уже с более слабой, но искренней улыбкой): »Эй, эй, не надо так драматизировать. Правда, Эмилия-тан. Мы просто… по-своему разобрались. По-своему выяснили отношения. Иногда словами не всё можно сказать, понимаешь? Иногда нужно… вот так.» Он сделал слабый жест рукой, явно давая понять, что под «вот так» он подразумевает побоище. Эмилия смотрела на его избитое, но улыбающееся лицо, потом на отчуждённую, но явно страдающую фигуру Рам. Она не понимала. Совершенно не понимала этой странной, извращённой мужской логики. Она вздохнула, и её плечи опустились в знак поражения. Эмилия (с облегчением и досадой, качая головой): «Какие же вы оба ужасные… и абсолютно непонятные. Я в жизни ничего подобного не видела. Ладно… ладно. Не двигайся, я ещё не всё долечила.» Она снова сосредоточилась на магии, и знакомая прохлада окутала его тело, заставляя остатки боли отступать. Рам краем глаза видела, как под нежными руками Эмилии исчезают синяки и ссадины — все те следы, что оставила её собственная ярость, её собственные кулаки и её магия. Она видела, как плоть затягивается, и каждый такой исчезающий шрам был словно удар кнута по её совести. Она не выдержала. Резко отвернулась, чувствуя, как в горле у неё встаёт новый, горький и совершенно незнакомый ком. Ком стыда. Ком раскаяния. Ком чего-то такого, что она не испытывала по отношению к Нацуки Субару никогда. Она сжала кулаки ещё сильнее так что ногти впились в ладони, и молча вышла из комнаты, хлопнув дверью чуть громче, чем это было необходимо. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мягким свечением магии воды. Эмилия (тихо, не отрываясь от работы): «Она плакала, Субару. Когда я подбежала, по её лицу текли слёзы. И это была не та Рам, которую я знаю.» Субару закрыл глаза, чувствуя, как тяжесть происшедшего наваливается на него с новой силой. Субару: «Да. Я знаю.» Субару дальше молчал. Он просто лежал с закрытыми глазами, притворяясь, что снова потерял сознание.