Часть 1

      Когда Нарциама расковали с галеры и вывели на пристани желтокаменого Сидмона, он радовался. Четыре года гребли на душной палубе в парах смолы, пота и рыбы осточертели ему донельзя. Его спина стала полосатой от кнута, его поясница постоянно болела, от тяжёлого лиственничного весла руки стали непропорционально сильны, как у обезьяны. От привычки к запаху нефти, которой крыли дно галеры, теперь он любой, самый простой аромат ощущал необычайно жгучим, ярким. Сойдя на берег, Нарциам дышал дымом пекарен полной грудью как бегун после марафона. За веслом он отупел и одичал, и уже стал близок к превращению в мула в людском обличьи, которому судьба оставила только одну участь - грести.       Могучие галеры неровными рядами стояли в гремящем ревущем порту, где гомон толпы, стук плотницких молотков, крики матросов, смех распутниц, щелчки кнутов, бедлам чаек и мычанье скота сливались в сплошной хор хаоса, насилия и денег. Рабы долгой колонной по четверо в ряд тянулись в город по восходящей дороге, понурые, почерневшие от солнца и боли, собранные со всех краёв Двух Морей. Их шествию не было конца и края. Как стражи входа в преисподнюю стоял по обеим сторонам колонны конвой, рослые воины с копьями и круглыми щитами. Вдали бил гулкий маршевый барабан.       Бесконечно далеко над ними и над всей суетой переполненного торгового полиса высился белокаменный дворцовый комплекс, стоящий на плечах высеченных из скалы статуй быков с хвостом рыбы и человеческими руками. Сизая дымка зависла меж его колоннад, над прямыми крышами кружили стаи птиц. Там правили, блаженствовали, убивали в интригах дворяне одного из богатейших городов этого грешного мира. Нарциам в корке пыли и пота, с перепачканными навозом ногами, в повязке из рваной фетры, стоил меньше, чем капля ароматического масла для волос дворцовой служанки. Он стал никем, он стал ничем, стёртый унижением, тупой пахотой и каждодневной борьбой за выживание. — Почему меня продали? На галере всегда не хватало гребцов. - Донимал он расспросами других рабов, - И тут меня продают?       Никто ему не отвечал. Либо не знал, либо не говорил на его языке, либо не хотел. Наконец, когда их усадили на Площади Цепей у главного рынка, он услышал ответ от раба-камнетёса. — Сидмон закончил войну, большую войну на западе моря. Царь хочет вернуть деньги в казну. В копеечку встаёт держать такой флот, когда войны на море больше нет.       В городе Нарциаму было хорошо. Ему вверили пустяковую работу: чистить статуи от птичьего помёта. На ночь ему выделили камышовую лежанку за псарней, трижды в день кормили и сменили одежду. Когда ветер дул с востока, пахло ладаном, шафраном и олеандром, когда с запада - коровами, рыбой и дёгтем. По вечерам Нарциам, сам как пёс, сидел у входа во двор рабского барака при вилле и смотрел на улицы, как кипит чужая жизнь. Люди меняли ослов на тучные снопы лаванды, дивные ковры на короба жгучего тмина, рабов на породистых собак и флейты из бесценных пород древесины. Свежие как инжир на заре девушки улыбались кичливым воинам в бронзовых кирасах, уходящим служить на беспокойные границы. Кого-то волочили за конём голым в крови по улицам, то ли мёртвого, то ли живого, и люди плевали в него и бросали камни. Беспризорники, зарабатывающие на хлеб разносчиками, сновали с коробами посылок через толпу. Белозубые негры-чужеземцы зазывали людей чарующей игрой на барабане, чтобы продать им голубых попугаев, пятнистые шкуры и яд лягушек.       Радость Нарциама от лёгкой после галеры жизни оказалась недолгой. Через три дня его посадили в переполненную клетку и повезли на юг. Снова пот, снова жара, снова тягостное ожидание сам не знаешь чего в бесконечном пути во имя чужих целей и выгод. Повозку трясло до стука зубов, лишь иногда она шла по сравнительно ровной поверхности. Как бы Нарциам не стоял, садился, лежал, он кому-то мешал и мешали ему. Он был в мешанине тел, рук и ног, немытых и потных. Горше прочего было, что его снова лишили благословенного одиночества. Что на галере, что здесь он не мог найти ни минуты уединения.       Чтобы злое имирийское солнце не сожгло рабов за день, клетку накрыли толстой рогожей. Но и так они чувствовали себя каштанами в костре, и день и ночь молили, просили, требовали порцию воды. Ухоженные земли Сидмона с его тенистыми рощами кипарисов, кедров и пальм, пастбищами и обустроенными родниками оставались всё дальше. Природа грубела и ожесточалась по мере движения от моря на юг. От пыли за верблюдами воспалились глаза; скот собирал стаи мух, которые вскоре обращали внимание и на людей. Жаркие холмистые равнины, покрытые травами, редкими рощами и выходами скальной породы раскинулись окрест. Море больше не умягчало природу материнской лаской, и камень и солнце стали здесь суровыми хозяевами. Спустя четыре дня вышли к великой реке Иприан, вдоль которой росли то дремучие тугаи, полные гнуса, зверья и птиц, то пасся скот на сырых лугах меж саманных сёл, то вдруг высился безымянный город за глинобитными стенами.       Двое рабов умерло. Их тела бросили в пустыне в стороне от дороги грифам и хищникам. Работорговец кричал и ругался со стражей. Кажется, грозил взыскать с них три жалованья через жалобу в гарнизонный дом. После этого поить рабов в клетке стали на один раз чаще, а в рацион кроме кислого молока и фиников включили горсть злаков. Когда рабовладельческий караван проезжал мимо базара в старом туранговом лесу, то рабы протянули руки из клетки и молча ждали подаяния, как назойливые голуби во дворе столовой. Внимания на них никто не обращал, пока купец с неведомого востока не вложил каждому в руку горсть странных на вкус сушёных фруктов, но весьма питательных. Позже Нарциама и других рабов вывели в огороженный круг-котлован, а к ним выпустили стаю привозных мартышек. Те скакали, кричали, рвали рабам волосы и бросались в них фекалиями, а толпа - купцы, работорговцы, наёмники-охранники, какой-то сброд с пограничья - хохотали и подбадривали.       Миновали Терновый Вал. О нём даже нездешний Марциан был наслышан. Стена из светлого камня на насыпи в четыре роста тянулась полосою вдаль на восток, до самого горизонта. Перед ней был глубокий сухой ров, и тут и там в изобилии рос колючий тёрн, специально высаженный, чтобы коням и людям жизнь мёдом не казалась. Терновый Вал стерёг северную - наиболее цивилизованную, - часть Имирии от южной, земель диких племён, варварских кочевий, недобитых чудовищ старины и просто стай людоедов, то ли не покинувших пещерный век, то ли в него вернувшихся.       Шли ещё неделю. За Валом природа посуровела. Пропали с пейзажей кедры, нежные лиственные рощи, стало меньше цветов и пашен. Человеческое жильё поредело и одичало, нельзя было больше встретить ни единой виллы среди оливковых и инжирных рощ - только грубые каменные хижины с семейными башнями, суровое жилище пастуха и охотника. Лесостепь, степь, пустыня. Скалы, кривые рощи узловатых упрямых деревьев, тамариски-одиночки, дурман, амарант, разномастные кактусы, тёрн. Саманные городища на склоне холма, крытые пёстрыми тентами базары, у которых толпятся стада верблюдов, лошадей и ослов. Руины старинных крепостей на отвесных скалах и сопках. Сонные караваны с запада на восток, с юга на север. Долгие цепочки караванов с наездниками, ушедшими в себя от бесконечного пути. — У меня живот болит. - Скулил один из рабов, скрючившись на полу клетки в загаженых шароварах, - Живот болит. Два дня тому он сдуру слопал горсть неизвестных ему ягод, набранных с какого-то ползучего кустарника. Марциан отлил половину своей порции воды и дал ему. Он почти забыл каково это - быть человеком.       Стража, к счастью, не видела акта несанкционированной взаимовыручкой. Слуга-цирюльник сел на высохшее бревно, под которым прятался ядозуб, толстая как жаба ящерица жгучего цвета, и она укусила бедолагу за ягодицу. Слугу напоили опиумным отваром на вине и отрезали ножом половину задницы, которая за два часа почернела и разбухла втрое. Полупьяный цирюльник стонал и махал по воздуху рукой, гоняя недобрые видения. Врач замазал срез чёрной лечебной грязью из Имолеи и забинтовал, запеленал раненного как младенца. Один из воинов на спор бросил отрезанную ягодицу вдаль, но на оговорённую дистанцию не добросил. Его товарищи гоготали, а проигравший с досадой отсчитывал им серебро. У воина был шлем, сплошь обитый человеческими зубами как странной мозаикой. Он хвалился, что убил на войне с городом Хадбешма семьдесят человек. — Ты, кажется, крепкий малый. Давай держаться вместе? - Обратился к Марциану на имирике крупный мужчина, лысый, как яйцо, с большим носом и квадратной челюстью. Выглядел он довольно угрожающе. Все звали его Рога. У него были две даже не раны - ямы в груди, там, где его поднял на рога бык. За то и получил своё прозвище. Будучи моложе и глупее, он захотел покрасоваться перед возлюбленной, подразнить огромного спаладянского быка. Бык победил. На лечение Рога истратил всё и залез в долг, долг стал непомерно велик и оплачивать его пришлось рабскими кандалами, чтобы не забрали жену и дочерей. — Идёт. - Сказал Марциан.       Как и все, он отощал и высох на солнце, как синец в соли. Но, видимо, галерная гребля два года кряду так его поменяла, что он теперь навсегда выглядел для других силачом. К нему поближе старался держаться и другой раб, среднего роста смуглый выходец из Пальмуты по имени Вимшавера. Он поранил руку о какой-то терновник, когда пытался бежать от пленения, и раны от длинных шипов смердели и выглядели всё хуже и хуже. Ночи были благословенным временем прохлады и свежести. Рабы блаженствовали, хоть и спали сидя или полустоя, а вой зверей над долинами их не беспокоил - стража несла дозор. Когда-то давно у Марциана были отец и мать, а ещё брат и сестра. Он засыпал на крыше дома после семейного ужина и смотрел на звёзды. Потом Нарциам повзрослел и ушёл воевать; после войны он нанялся помощником-приказчиком купца, а там неосмотрительность занесла его на галеру. За короткую вспышку гнева пришлось расплачиваться годами терпения и смирения.       По ночам семеро сидмонских солдат вповалку творили отвратный содомский грех. Пустыня оглашалась их звериными визгами, хохотом и нижайшими шутками. Приходившие соратники пинками отправляли их одеваться и сменять дозор. Гермафродит - картограф и врач в одном лице, - при любой остановке брался что-то чертить, рисовать и писать. Вечером он бегло оглядывал рабов, решая, кто в порядке, кого стоит подлечить, а с кого уже и спросу нет. — Я в своё время собирал самоцветы в горах в составе экспедиции. - Говорил он Работорговцу, - Это было у Скемерана. Как-то я нашел и спрятал в верблюжьей хризолит размером с кулак. Клянусь, с кулак. На выручку от него я потом купил землю и построил небольшую виллу с бассейном в четыре шага стороной. Уверен, и вон в тех горах много разных самоцветов. — Мои самоцветы это люди. - Отвечал Работорговец, отрываясь от флейты, - Среди них точно также свои агаты, а есть подлинные турмалины. И заработок на них не хуже, подчас и лучше.       Иногда по правую руку, на западе, снова показывался Иприан, могучий и неторопливый, обрамлённый толстыми как башни пальмами, пустынными ясенями, платанами, дикими сливами. Вдали поднимались струйки дыма - проезжали Земли Огнепоклонников. Они встречались и на этом берегу. На одной из стоянок отряд расположился поодаль от гостиницы и караван-сарая: огнепоклонники расселись прямо на кострище, перемазанные углём и пеплом, с нечёсанными двухметровыми патлами, в ожерельях из костяшек пальцев, некоторые самооскопившиеся. Они походили на чертей из ада. Увидев рабов, они подбежали и стали пытаться помазать им лоб пеплом в каком-то странном порыве языческого милосердия. Нарциам отказался, остальные тоже. Вечером почти вся стража ушла в надушенные шатры с распутными девками. Их шум стоял на всю окрестность, они хохотали и звенели медными кубками вина и мёда. Андрогин остался, кажется, не имея ни к совокуплению, ни к вину ни малейшего интереса. Местные-скотоводы приходили продавать козий сыр, горные ягоды, мёд, уток и кожи, но от сидмонян держались на расстоянии, кажется, почитая для себя за осквернение связываться с людьми из города. В ночи пахло костром, неведомыми благовониями и специями, пахло коровами и остывающей землёй.