Часть 3

      Нарциам выплюнул сухой комок. Он понимал, что счёт идёт на дни и на часы, но от усталости и потери влаги был равнодушен к этой идее. Возможно, несколько помогло то, что они с Рогами поели тополиные листья, но то была ничтожно малая влага. Нарциам обернулся - варан полз позади. Когда он моргнул, то варан уже превратился в грифа-падальщика, а потом в сихорейского воина, который некогда его, Нарциама, пленил. Сиракх стоял в своём бронзовом шлеме с двумя алымя косичками, смотрел на Нарциама и издевательски ухмылялся. Небо оставалось издевательски беззаботным, синим и безоблачным. — Я больше не могу идти. - Просипел Рога. - Я лучше лягу и буду ждать дождь. Или рядом сядет гриф. Я задушу его и выпью кровь. — Не неси ерунды, дожди тут идут раз в столетие. Надо идти. — Не могу.       И он сел под высохшим деревом, и Нарциам тоже. Это был тот момент, когда ты понимаешь, что теперь не сможешь встать, даже если очень захочешь. Они сидели и гоняли мух слабыми взмахами рук. Вдали замаячили тёмные силуэты, которые вскоре обозначились ясно. Это был отряд всадников, а в середине колонны шла карета-фаэтон, за которой две четырёхколёсные повозки с обозом и тридцать солдат и слуг верхом. Нарциам и Рога выползли на дорогу, два оборванных тела в лохмотьях, сами не зная, чего ждут и что ждёт их. Колонна встала. Страж в бело-зелёном платке в полоску с медным кольцом во льняном плаще поверх ламелляра подошёл к ним. За широким поясом было два кинжала, кривой и прямой. Стражник с сомнением осмотрел Нарциама и Рога и древком копья потеснил на обочину. Всадники на верблюдах с луками, копьями и булавами проехали мимо, на дорогих расписных сёдлах с бахромой и гирляндами стеклянных помпонов, за ними слуги. В нарядной повозке, битой узором из цветных ракушек и серебра, сидели две девушки и пожилая женщина в фате на лице, защищающей от солнца и ветра. Слуги обмахивали их опахалом. На потолке раскачивалась золотая лампадка с маслом можжевельника и лаванды, гонящих мух и смрад скота. То были дворянки из одного из богатых полисов, которые со скуки ездили в разные опасные земли, чтобы посмотреть на сцены дикости, жестокости и нищеты как на какую-то экзотику. Их сопровождала крепкая стража и десятки слуг, делающие путешествие комфортным и безопасным. Лоснящийся кот в игрушечной шёлковой шапочке на коленях одной из прекрасных девушек питался лучше, чем Нарциам и Рога в их последние годы. — Прошу. - Сипел Нарциам тупо, одно и то же, - Прошу.       Караван снова остановился. Один из смуглых лучников в рыжем кафтане на голое тело и в тюрбане спрыгнул с верблюда, достал из обоза два простых глиняных кувшина и дал их бедолагам. Трясущимися руками Нарциам и Рога вырвали пробки и стали пить, пить, урча и подвывая, обливаясь водой. Их впалые животы надулись от выпитого. Девушки с любопытством смотрели на них из кареты. Кто-то из воинов смеялся. Евнух-учёный, отвечавший за карту и ведение хроники путешествия, что-то приказал. Из обоза достали немного сухарей, сушёных дынь, по ломтю сотового мёда в коробке из коры и свёртки с копчёным мясом. И по бурдюку воды. Немного - но достаточно, чтобы снова отогнать смерть.       Караван ушёл. Нарциам и Рога не хотели есть от пережитой жажды, но заставили себя отобедать. Потом отдохнули, снова жадно пили, после продолжили путь. Через два дня рельеф стал более холмистым, а травы почти сошли на нет, совсем обратившись каменистой пустыней. Каждый раз, когда двое поднимались на холм, они надеялись, что за ним на этот раз точно что-то будет: поселение, оазис, лагерь. Но всякий раз там был просто новый холм. Лишь утром третьего после спасения дня им повезло. Там, на невысокой одиночной горе стояло поселение, небольшой городок. Он был обнесён шестиметровой глиняной стеной с редкими квадратными башнями простой конструкции. На ломаных склонах стена то поднималась, то падала, неровной чертой опоясывая квадраты саманов и тесные кривые улицы. Северный склон был более травянистым, там паслись козы и лошади. Прочие части холма обильно поросли плодовыми деревьями, тополями, кипарисами и акацией.       Вокруг разбросаны многочисленные жилища пастухов и крестьян под соломенными крышами-шапками, с дворами за низкими плетёными оградами. Куцые плодовые деревца росли в саду, а для тени были посажены сикоморы и тополя. Вся дорога была в лепёшках лошадиного и коровьего навоза, и в воздухе пало скотом, дымом и хлебом. В другой стороне стоял палаточный лагерь с шатрами и тентами разных цветов и материалов. Навскидку можно было бы сказать, что всего здесь проживает порядка трёх тысяч человек. Два убогих оборванца, несчастные выкидыши пустыни и работорговли тиранических полисов, Нарциам и Рога заковыляли грунтовой дорогой к воротам, вверх на склон. Крестьяне в меховых шапках, в платках, в козьих накидках и шароварах провожали их взглядами. Сухая старуха, темная от возраста и солнца, протянула им морщинистой рукой, бугристой от труда, вымоченные в масле ломти хлеба. Лаяли собаки, крупные и косматые, какой-то местной живучей породы, но так, больше со скуки. Чуяли, что этих двоих сейчас побьёт даже ребёнок, какая там от них угроза. С парапета над воротами свесился мужчина с яблоком в руке. — Кто такие? На службу? — На службу. Пожалуй, это было единственным верным ответом, после которого их не отправят гулять обратно в пустыню. — Явно не по доброй воле пришли, но и не конвоем. Как добирались? — Мы были в конвое из Сидмона. На нас напали озергины. Потом пешком. Едва не померли. — Треклятые варвары. И ведь не выкуришь их в горах. Либо смотреть в оба, чтобы заранее подготовиться, либо сидеть тут, за стенами. - Он сунул пальцы в рот и свистнул. - Э-эй! Открывай! Сидмонские - снова.       Под конвоем они шли по кривым витым улочкам меж однотипных домов из кирпича-сырца, похожих на какие-то нагромождения квадратов из песка, которые дети строят на морском берегу. На новеньких обращали внимание и сразу забывали. Процессия из скучающих собак сопровождала их, хлопали крыльями куры, убираясь с пути, и тут же преграждали дорогу коровы или ослы, бродившие, где вздумается, проверяющие головами калитки огородов на возможность пробраться к посадкам. Беспризорники, нищие, убогие калеки с вывернутыми наизнанку коленями, скрученные, запаршивленные подбирались к ним с протянутыми ладонями, но, увидев крайнее убожество пришельцев, сразу отставали. Всюду горели костерки для готовки лепешок; стояли ларьки с абрикосами, сливами, яблоками, дынями и сухофруктами. Сушёный инжир висел на нитях целыми бусами. Дымом, хлебом и навозом пахло здесь всюду: ни пустыня, ни цветы не могли предложить аромата этому проклятому месту взамен.       В целом, жители колонии представляли из себя самый невообразимый сброд, будто население другого мира, где оказались утрачены любые, самые элементарные представления о красоте, вкусе, о самом человеческом облике. Все загорелые дотемна, кто лысый как рыба, кто заросший до груди, кто с нелепой прической, скреплённой морской раковиной или медными спицами; одни полностью голые как какие-то пещерные люди, другие разодетые в дорогие кафтаны не по размеру - то по локоть, то волочатся по земле. В каких-то нелепых фетровых шапках с перьями, в факирских тюрбанах, в ожерельях из розового кварца и отрубленных пальцев, в ярких шароварах танцовщика, неуместных для суровой мужицкой общины. Большая часть бездельничала, развалившись в тени на траве или сидя у крыльца; кто-то валялся пьяный поперек дороги, обгаженный курами и сам, кто-то играл в кости, карты и другие ведомые и неведомые игры, за час проигрывая многомесячные тяжкие труды; другие боролись на ставки толпы, третьи болели за бараньи и петушиные бои. Были несколько негров: один в тигриной шкуре баснословной цены, перехваченной поясом со слоновьей костью, с медным копьём и щитом, двое в одеянии наподобие тоги, остальные, мордастые силачи из людоедского племени, в растительной повязке на одних только чреслах. Кто трудился, те работали, в основном, у кузней и печей, в сапожных и ткацких мастерских, смотрителями бань, столовых и гостиниц.       И, конечно же, почти все тут были под опиумом, доступность которого усугублялась близостью предгорных долин на севере, тех маковых угодий, что ещё две недели назад проезжал Нарциам. Все жители колонии ели кукнар, заваривали в чай, дышали его паром над глиняными котелками, грызли чёрную опиумную смолу зубами, как собаки, вцепившись в нее пальцами, рассасывали ее во рту, варили бульоны из маковой соломы и коробочек, отваривали горсти семян в козьем молоке. — Дай, дай! - Молили товарищей те, кто продал и проиграл все, вплоть до одежды, тех, у кого запас мака ещё был.       Они были готовы целовать грязные ноги, ползать, продать всё, само свое тело, как беспутные девицы, только бы с ними поделились заветной массой из застывшего сока. Расставшись с маком хотя бы на день, люди стенали, как страдальцы ада, вздыхали, скрежетали зубами и щёлкали челюстями. Их узловатые пальцы судорожно сжимались сами собой, как воронья лапа. Не будь у них рядом колодцев, было бы подумать, что они жестоко мучимы жаждой. Те же, кто сторонился опиума или тяжело страдал от отравления им, жевали мпат - лист лозы, дававший лёгкое возбуждение и приподнятое настроение. Им сложно было всерьез опьянеть, только съев целый короб, как корова. Помимо хронического лёгкого дурмана, мпат, как говорили, оздоравливал зубы.       Нарциама и Рога доставили в ратушу - трёхэтажный дом перед фортом, самый основательный из всех, с тремя балконами, примитивной колоннадой и тенистым внутренним двором, где даже был рукотворный пруд с лотосами и росли розы. У ратуши была настоящая черепица на крыше - единственной во всём поселении. В глинобитных комнатах было свежо, и Нарциам с Рогами блаженствовали, просто сидя на дубовой скамье в комнате учёта и ожидая Управителя.       Тот вошёл и уселся на подушки за низкий столик. На взгяд Нарциама, этот человек полностью отвечал своему прозвищу: огромный, сильный, красный от солнца, с солидной бородой объёмом в куст шиповника. В боях он был весь порублен вдоль и поперёк, как пень для мяса, и прихрамывал от старой раны. На двух рабов-оборванцев Управитель смотрел с таким интересом, будто к нему пожаловали два почтенных гостя из славной заморской страны, обсудить торговлю шафраном. Потом поставил перед каждым тяжелый кубок из толстого мутного стекла, откупорил стеклянную бутыль и налил шипучей воды розоватого цвета, весьма привлекательного. — Это шиповница. Мы делаем её из дикого мёда и сока абрикосов или груш, настаивая на веточках можжевельника. Что-то в нём такое есть, что заставляет воду становиться шипучей. Как бы то ни было, она здесь всё: радость, упоение, утешение, отдохновение. Они выпили изумительный игристый напиток, и сладкий, и кислый, и душистый разом, а Управитель смотрел на них едва ли не с восторгом. — Итак, сколько шли после налёта озергинов? — Не знаю. - Сказал Нарциам, - Неделю, может. — Только пешком? — Только пешком. — Хорошее начало. Видать, выносливые. И песчаную бурю, значит, пережили. — А теперь что будет? - Спросил Нарциам, - Плеть и каторга? Копать руду?       Управитель выглядел оскорблённым. — Ну-ну! Скажете тоже. Сходу-то так обижать. Никакой плети! Вольный труд вольных людей для достойного заработка - вот чем . Да я бы сказал, что вам вообще повезло. Не всякий уголок сего грешного мира предложит такие возможности, какие открываются для вас тут, в Хунгралапете.       Тут он хлопнул в ладоши и энергично встал на ноги. — Господа! - Торжественно провозгласил Управитель, - Ныне пишется новая глава вашей жизни! Не имеет значения, кем вы бы были прежде, чего вы достойны - наказания ли, награды ли. Хунгралапета равняет всех, и этим она великолепна. Да-да, великолепна, хотя вам пока сложно в это поверить, ибо вас она встретила пеклом и колючками. Это там, в морских землях есть цари и рабы, есть носящие шёлк и молящие об объедках, но здесь… У-ух, нет, здесь всё иначе. Хунгралапета ценит только волю к жизни. Даже не ваши мускулы, зоркий глаз и крепость ног - только волю, только хребет. Посему с этой минуты вы впервые в своей жизни оказываетесь вровень со всеми. И вскоре вы убедитесь, что несправедлив, жесток, чёрств именно тот, внешний мир, где от утробы матери ты больше одних и меньше других. Хунгралапета - суровая, но справедливая мать.       Двое заросших, бурых от солнца, с красными белками глаз и впалыми щеками молча смотрели на него. Закончив помпезную речь, которую Управитель, кажется читал самому себе, он снова сел, снова хлопнул в ладоши, взялся за перо и пергамент и самой искренней улыбкой улыбнулся Нарциаму. — Ты кем будешь? Смоловик, ракушечник, оловянник, заставный? — Давай ракушечником. - Подумав, сказал Нарциам.       Он выбирал интуитивно. Ему представлялось, что ракушечник занимается тем, что целыми днями собирает какие-нибудь окаменевшие моллюски в мешок, а вечером несёт их сдавать. А после даже имеет немного времени для себя самого. Нудная, но предсказуемая работа. Не как на галере, когда в один день сели на мель, в другой шторм выбросил их на остров с человекоподобными обезьянами и змеями размером с корову. Потом во время таранного удара в другую галеру Нарциама бросило со скамьи вперемешку с другими рабами, и он сильно разбил голову о подпорочный брус палубы. — Ну, иди. - Равнодушно ответил Малый Управитель, - Места там есть. А ты? — И я тоже. - Сказл Рога, - Вместе начали, вместе продолжать. — И-и-и, колония Серади-Ламан получает двух новых ракушечников. Отметим!       И он налил всем троим ещё шиповницы.       Нарциаму дали мешок из дерюги, в котором был набор вещей, сменивших, кажется, троих или четверых хозяев. В льняной рубахе на завязках было несколько заштопанных дыр, окаймлённых тёмными пятнами, что подозрительно походило на удары ножом. Нож, к слову, ему тоже дали. Лезвие короткое, едва длиной в средний палец, кромка сильно сточена. Рукоять из сирени в стёршейся масляной краске. Впрочем, Нарциаму впервые за четыре года доверили оружие, и он почувствовал себя увереннее.       Отряда ракушечников на месте не было, так что прежде Рога и Нарциама отправили в баню за ратушей, такое же глинобитное строение, как и все прочие, но, видно, обустроенное с наибольшей любовью. От недоброй судьбы и тяжкой пахоты она, видимо, была для мужицкого трудового братства главной отрадой в этом чёрством краю. В её огороженном дворе росли плетистые розы, весьма душистые, розовая датура с приторным ароматом, гелиотроп, карликовые пальмы, олеандр и гибискус, всё посажено и выхожено неумелой заботой каторжных мужицких рук. Вместе садовые заросли давали уютную тень и благоуханье, где на лежанках можно было прийти в себя после банных процедур. За любую порчу банного имущества - пьяным ли, трезвым ли - полагалось наказание, по суровости сопоставимое разве что с убийством и кражей.       В парилке стоял густой пар, крепко напитанный полынью и дикой мятой из тучных пучков на потолке и стенах. Пол был покрыт узорчатым плитняком, выписанным с юга - скидывались на общее дело вскладчину. С два десятка колонистов были там: кто сидел, кто лежал, кто тёр товарища мочалкой из пористого камня или войлока, кого-то отчаянно хлестали веником. Все страшные, как сама беда: порубленные, порезанные, без пальцев, ушей и носов, с дырками от стрел и копий, глаза на разной высоте от трещин в лице. Кто полосатый от кнута, кто с клеймом убийцы, у кого набиты какие-то цифры на теле, как на племенной корове, кто со вмятиной на рёбрах, где их вынули после раздробления; были с ужасными шрамами через всю грудь и живот, неумело заштопанными и образовавшими какой-то карьер в плоти.       Нарциаму грех было жаловаться: многократные побои, кнут и весло галеры помогли ему хорошо вписаться. Он сорвал с себя рабскую тунику, из бежевой ставшей коричневой от крови, грязи и пота. Пока он снимал, то запутался в клочьях и лохмотьях ткани. Из ссадины от камней на спине попадали мелкие червяки. Потом опрокинул на себя ведро воды, и, зачерпнув горсть из ведра, стал натираться мылом из золы, мыльного корня и порошка дубовой коры. Бурая вода текла по каменному полу к канавке стока. Все молча смотрели на него - кто равнодушно, кто смеялся. Банщик - невысокий и толстый, до смешного лысый и гладкий, с одной только бородкой и усами, смотрел на гостей и улыбался, но без зла, почти по-отечески. Нарциам снова дважды облился водой из каменного чана, проковылял к полоку и уселся спиной к стене. Горячий полынный пар опутывал его, плыл от ног голове, стекал мутными струями. Тело становилось всё слабее, будто только сейчас поняло, что война за жизнь окончена, и можно наконец позволить себе устать. Рога охал, ахал, что-то говорил, но Нарциам не слышал. — Первая баня за три года, ты подумай. - Прошептал он. - Это проблеск рая, не иначе.       Он почти заснул в блаженном забвении, опьянённый жаром, паром и травами, но над ним нависла тень. Это был мужчина неопределённого возраста, без усов, с большой бородой, окрашенной в рыжий красителем из коровьей мочи и охры. На его шее, руках и ногах бугрились шрамы от железных кандалов. В его ухе было три кольца из серебра. На лбу, на груди, на плече и предплечье у него были тату и клейма, суть которых равно сводились к предупреждениям о том, что Меднобородый злостный насильник и мужеложец. -Как же так? - Сказал он на морском наречии, как и многие колонисты, - Новенький, а бывалого дядю не уважил. Да ты, прежде, чем возьмёшься за дело, поучился бы манерам. Так что…       Нарциам ударил его ладонью с размаху по уху, так, что зазвенело в каменных стенах парной. Меднобородый набросился на него, оба покатились по скользкому полу, но недолго - Рога пришёл на помощь. Он оттащил неприятеля и приложил его ведром по голове. По полу с водой и мылом потекла кровь. Меднобородый катался по плитке и стонал. — Эй-эй, ведро-то побереги! - Заголосила толпа. — Тебе, салага, кто права дал бывалого бить!       Кто-то поковылял к ним драться, но пьяным подскользнулся на обмылках, упал и заскулил, отбив копчик. — Я поберёг бы ваше ссаное ведро, держи вы своего козлика в узде. - Рявкнул Рога. Он помог товарищу встать и они снова заняли Полок. Больше их никто не донимал.