Чувства

Стив

      Ночь ещё не ушла окончательно, но в комнате уже повисло ощущение затишья. Нат, измотанная, откинулась в кресле, Сэм молча склонился над разложенными планами, а Стив остался сидеть рядом с Морганой.       Он смотрел, как её грудь медленно поднимается и опускается, и каждый вдох казался ему чудом. Если бы она не встала тогда между ними и взрывом… если бы не создала щит, которого сама же не выдержала… он сидел бы здесь один. Эта мысль сдавливала горло так, что дышать становилось трудно.       «Почему ты это сделала? — мысленно спросил он. — Почему всегда идёшь вперёд, даже когда рядом никого, кто прикроет тебя? Откуда в тебе, в такой хрупкой на вид девушке, столько силы? Такой древней, пугающей силы, и в то же время… столько упрямой человечности?»       Стив провёл ладонью по лицу, но отогнать мысли не смог. Всё это было слишком. Она шутила, язвила, доводила его, но за каждым этим словом он теперь видел больше — её способ прятать страх, её способ выживать.       И он поймал себя на том, что боится. Настояще, по-настоящему боится. За неё. Боится потерять её.       Когда это случилось? Как именно она стала для него чем-то большим, чем просто союзником? Он не знал. Он только чувствовал: тянется к ней сильнее, чем должен. Что каждая её улыбка нужна ему, словно воздух. Что без её упрямых, иногда раздражающих, но таких живых реплик будет пусто.       Стив опустил голову, почти касаясь лбом её руки. На миг он позволил себе закрыть глаза и просто слушать её дыхание.       А затем всплыли остальные мысли — не пронзительные, как сейчас, а накапливавшиеся шёпотом всё это время. Стив вспомнил, как впервые заметил её в Нью-Йорке: не как загадку, не как силу, а как человека, который делает своё дело — холодно, быстро, и с той же дерзкой ухмылкой, что прерывала бой на секунду и смешила даже страх. После боя, когда пыль осела и мир забрался по своим делам, они заговорили впервые — коротко, по-военному, но в том разговоре он увидел не только напарницу, а искру любопытства.       Год её отсутствия в Асгарде не прошёл мимо. Иногда, в суматохе миссий и отчётов, он ловил себя на мысли о ней: где она сейчас, что делает, вспомнила ли хоть что-то из того, что потеряла? Он удивлялся себе — почему эти вопросы не давали ему покоя. С её возвращением всё изменилось не сразу, но верно: её шутки, которые когда-то казались ему просто остриём, стали похожи на знакомую мелодию; её сарказм перестал раздражать — он стал частью их ритма в команде. Работать в паре с ней — сначала вынужденно, затем привычно — оказалось легче и естественней, чем он ожидал. Он видел, как она двигается по заданию, как замечает детали, которые ускользают от других, как её голос смягчается перед Наташей, как она тихо подшучивает над Клинтом — и где-то между боями и подъёмами адреналина он начал сторожить эти её моменты, будто оберегая живой сосуд, который мог развалиться от малейшего удара.       Он не отдавал себе отчёта в том, что делает это тихо и незаметно: смотрит больше, чем разговорит; держит дистанцию, но наготове; переживает при каждом выстреле, хотя логика кричит, что она сильнее. Логика устремляла цифры и факты — она Богиня, она мощнее любого человека — но в груди сидела другая правда: у сильных тоже хрупкие места. И эти места у неё. Его сердце сжималось, когда она рисковала; он ловил себя на том, что считал неприемлемым — на желании заслонить её, хоть его щит был деревянным по сравнению с её энергией.       И тот поцелуй. Он не мог выкинуть его из головы: лёгкий прикосновение в фойе, сценка «молодожёнов», задуманная Наташей как отвлекающий манёвр — и как это вмешательство стало настоящим. Вкус её губ — сладкий, острый; тёплота дыхания; та короткая потеря контроля, когда он чувствовал, как её рука — такая тонкая, так неожиданно хрупкая — цепляется за его спину на байке, и он крепче прижимает её, чтобы она не упала. Он помнил, как её талия, когда он держал её, была удивительно лёгкой, и в то же мгновение — как всё тело напрягалось от её собственных усилий не показаться уязвимой. Он ловил себя на мелких, глупых мыслях: насколько обманчива сила, если такая тонкая талия может так легко уязвить сердце. И теперь, когда она лежит перед ним, уязвимая по-человечески, он не знает, что с этим делать. Какой сигнал подавать: «Я верю в тебя» или «Я боюсь» — ведь обе вещи слишком громоздки и слишком мало слов для них.       Он боялся. Не только потому, что она пострадала, а потому что внутри появилось нечто личное и важное: она стала ему дорога — не потому что он командир и не потому что долг требует защищать товарища. Она стала нужна, как воздух, который он не замечал, пока не начал задыхаться. И этот страх — потерять её — был острее страха перед врагом. Он не был уверен, сумеет ли он её уберечь; ощущение бессилия точило его сильнее, чем любой укол. Он думал: «Я не мог спасти Ника. Смогу ли я спасти её?» — и этот вопрос резал его на части.       В комнате было тихо. Лёгкий шум — часы, дыхание, тихие шаги Нат — казались слишком громкими на фоне пустоты в сердце. Он вновь прикрыл глаза и, едва касаясь её руки, прошептал: «Если можно было бы выбрать между долгом и чем-то другим, я бы выбрал тебя». Слова остались несказанными — но в этом молчании было всё: обещание, страх, признание.       И где-то глубоко, в том бесплотном месте, где боролась тьма, Моргана слышала это — не словами, а ощущением. Она знала теперь, что не одна, и от этой мысли свет внутри неё не погас. Но ему, сидящему рядом, было страшно: ведь даже если она божественна, он — человек, и человеку страшно быть бессильным перед тем, кем он дорожит.

Морана

      Тьма встретила её привычно — вязкая, холодная, как вода, в которую уходишь с головой. На миг Моргана решила, что снова провалилась туда, где шепчет Тень. Сердце болезненно сжалось.       Но тьма пошла трещинами — не от страха, а от мягкого, тёплого света. Он разрезал мрак, как лезвие, и в этом свете проступил силуэт. Лёгкий запах трав, шероховатость шёлка, тёплый взгляд — узнаваемые до боли.       — Мама? — голос сорвался, она едва выговорила.       — Здравствуй, милая, — Фригга улыбнулась так, как умеют только те, кто много любил и много потерял. — Ты выросла… даже если сама этого не замечаешь.       — Я… — Моргана сглотнула. — Я всё ещё ничего не помню. И всё равно… это ты.       — Память — капризная вещь, — мягко ответила Фригга. — Но связь сильнее. Она знает дорогу, даже когда разум заблудился.       Они стояли будто на границе двух миров: вокруг — полутени, мерцающие как вода на солнце, а под ногами — ни пола, ни земли, просто ощущение, что держит чья-то невидимая ладонь.       — Я думала, это снова она, — прошептала Моргана. — Тьма. Та, что шепчет.       — Она не перестанет шептать, — сказала Фригга серьёзнее. — Но слушать или нет — решаешь ты. Помни: то, что ты — сосуд, не делает тебя пустой. В тебе есть сила, что принадлежит тебе по праву рождения. Ты богиня хаоса — и это не хаос контролирует тебя, это ты учишь хаос слушаться. Как упрямого щенка.       Она лукаво наклонила голову. — Если начнёт рычать — скажи, что мама разрешила строго.       У Моргана невольно дрогнули губы.       — Я… боюсь, — призналась она тихо. — Что если не справлюсь? Что если он сильнее меня? А я… я не помню, кем была. Порой кажется, что я вообще никто без этого имени и силы.       — Страх — нормален, — ответила Фригга без тени осуждения. — Особенно для богов. Чем выше вершина — тем сильнее ветер. Я боялась. За вас. За Асгард. За Одина.       Она на миг отвела взгляд, и в её глазах отразилась та самая тяжесть, что на себе несут только королевы и матери.       — И он боится тоже, дочь. Он просто прячет это под железом законов и громом голоса. Он потерял меня. Потерял Локи — так, как сам не умеет признавать. Он боится потерять Тора. Боится потерять тебя. И Девять Миров — вместе с вами. Его любовь тяжёлая, как доспех, — не всегда удобная, но она держит удар.       — Он не показывает, — выдохнула Моргана.       — Он — король, — мягко пожала плечами Фригга. — Иногда это значит — молчать, когда хочется кричать. Но знай: вам обоим есть куда вернуться, даже когда вы спорите с ним. Было и будет.       На миг тишина вновь обняла их. Свет вокруг стал теплее.       — А если я упаду? — спросила Моргана. — Если тьма окажется ближе? Я ведь… иногда не различаю, где она, а где я.       — Тогда встанешь, — просто сказала Фригга. — И встанешь не одна. У тебя уже есть те, кто протянет руку. Брат, что готов отдать за тебя жизнь. Два стрелка с терпеливыми улыбками. Воин с ясными глазами, который думает, что прячет собственные раны. Люди, что выбрали тебя — ещё до того, как ты выбрала себя. Не бойся доверять. Это не делает тебя слабой. Это даёт тебе корни.       — Доверять… — Моргана сжала пальцы. — Я слишком долго жила одна.       — Одна — это не броня, — спокойно ответила Фригга. — Это голая кожа на ветру. Верь тем, кто доказал, что останется. И не забывай: когда тьма шепчет, ты можешь отвечать. Не молчи ей. Назови её по имени и скажи, кому она принадлежит. Тебе.       Моргана кивнула, и в горле что-то болезненно запершило.       — Я… — она подняла взгляд. — Я ведь почти не помню тебя. Но чувствую… как будто внутри меня пустота и тепло от тебя заполняет её. Это… это больно. Несправедливо. Почему так поздно?       — Потому что иногда дорога назад идёт через ночь, — мягко сказала Фригга. — Но ночь не вечна.       — Я не хочу снова тебя терять, — сорвалось с её губ почти детским, отчаянным.       — И ты не потеряешь, — улыбнулась Фригга. — Я здесь — в том, как ты смеёшься вместо того, чтобы плакать. В том, как ты закрываешь собой других. В твоём упрямстве, когда ты отказываешься сдаваться.       Она шагнула ближе — совсем рядом. — И да, скажи хаосу, чтобы сидел. По команде.       — Не говори Одину, что ты так сказала, — шёпотом добавила Моргана, и обе на секунду рассмеялись.       Смех рассыпался, как стекло, о внезапную тишину. Моргана вдруг рванулась вперёд — обнять. Прижаться, хоть на миг. Но пальцы прошли сквозь свет, как через тёплую воду. Объятия не случились — осталась только режущая пустота в груди.       Первая слеза сорвалась неожиданно. Вторая — горячей дорожкой. Третья — уже беззвучным рыданием, которое она пыталась сдержать всю жизнь, что помнила.       Фригга смотрела на неё нежно, как умела только она.       — Мы ещё встретимся, моя девочка, — сказала она тихо. — Ты сильнее, чем думаешь. И добрее, чем позволяешь себе быть. Выбери себя — и возвращайся. Там, где тень встречается со светом, всегда есть дверь.       Свет вокруг стал тоньше, как золотая пыль, подхваченная ветром.       — Мама… — одними губами.       — Я рядом, — шепнула Фригга. — И они тоже. Не бойся. Иди.       Свет сложился в тонкую нить и потянулся к сердцу. Тьма отступила, как волна. И прежде чем всё растворилось, Моргана услышала совсем негромко:       — Не хаос — твой хозяин. Ты — его королева.       …Она вдохнула резко, будто вынырнула из глубины. Горячие, настоящие слёзы касались висков. Где-то рядом — чьи-то голоса. Чья-то рука, осторожно держащая её ладонь. И впервые за долгое время внутри не было пусто.

***

      Она очнулась медленно, словно пробираясь сквозь вязкую темноту. Долго не открывала глаза — боялась, что снова увидит Тьму или услышит её шёпот. Но на этот раз было иначе. Сначала пришло ощущение тепла, едва уловимого, человеческого. Потом — тихий, размеренный звук дыхания рядом. Она разлепила ресницы и увидела его.       Стив сидел рядом, голову склонил на согнутую руку, уснув прямо у её кровати. В полумраке лампы его лицо казалось особенно чётким: резкие линии скул, прямой нос, спокойствие, которое даже во сне не покидало его черт. И всё же уголки губ чуть дрогнули, будто в этом сне он сражался с невидимым врагом.       Моргана долго смотрела на него, не двигаясь.       В её голове всё ещё звенел голос Фригги — мягкий, родной, такой настоящий, что сердце сжалось от боли. Слова матери словно жгли изнутри: «Помни, это твоя сила. Это не хаос владеет тобой, а ты владеешь хаосом. Страх — это нормально. Даже для богов. Особенно для богов».       Слёзы сами скатились по вискам. Она закрыла глаза на секунду, позволяя им течь. И только потом снова посмотрела на Стива.       Почему он здесь? Сколько времени он сидит у её постели? Не пострадал ли тогда, в тот миг взрыва, когда она сорвалась и сделала то, чего сама от себя не ожидала? И почему её так волнует это «не пострадал ли»?       Она попыталась отогнать мысли, но вместо этого застряла на нём, рассматривая каждую линию его лица. Как будто впервые по-настоящему смотрела. Эти плечи — широкие, надёжные, словно созданные для того, чтобы держать чужие тяжести. Спина — ровная, сильная, и при мысли о ней вдруг стало ясно: именно за этой спиной ей хотелось бы спрятаться. Не как воительница, не как богиня, а просто… как девушка.       А кто я вообще? — спросила она себя. — Кем я была?       Память упорно молчала. Всё, что у неё оставалось — два года в «Щ.И.Т.е», год в Асгарде и это странное настоящее, где она снова на Земле, и снова среди людей, что стали ей ближе, чем кто бы то ни было. Семья. Нат с её колкостями и неожиданным теплом, Клинт со своим терпением и сухими шутками, Тор с его вечным упрямством, даже Локи — каким бы ни был — и теперь… Роджерс.       Кто он для неё?       Этот вопрос словно пульсировал у неё в голове. Почему какой-то капитан так прочно поселился в её мыслях? Почему она всегда ищет его взгляда, почему постоянно хочет подтрунивать над ним? Она всегда любила язвить, в этом не было сомнений, чувствовала — с самого детства. Но с ним это было иначе. Ей хотелось быть рядом, хотелось докучать ему, наблюдать, как он сдерживает раздражение, а потом смотрит на неё этими пронзительно голубыми глазами, от которых внутри поднимается буря.       Она улыбнулась сквозь слёзы. Тор и Локи предупреждали, намекали, смеялись. Даже Хеймдалю хватило одного взгляда, чтобы что-то понять. А она сама осознаёт только сейчас.       Почему она стала щитом для них? Для Наты, для Стива? Почему в тот момент в бункере не колебалась? Разве она действительно готова пожертвовать собой ради них? Ответ пришёл мгновенно: да. Эти люди стали ей дорогими. Даже страшно дорогими.       Она снова посмотрела на Стива. Его ровное дыхание, тяжёлая ладонь, свисающая с колена, спокойное, но упрямое лицо.       И она поняла: его она боится потерять особенно.       Страх разорвал её на части. Страх потерять то, что у неё есть. Команду. Семью. И его.       Она провела взглядом по его лицу и тихо подумала: «Я готова отдать за вас жизнь… но, боги, как же мне хочется провести её с вами».       Губы сами собой дрогнули — слабая, усталая, но настоящая улыбка. Она дотронулась кончиками пальцев до своей щеки, стирая слезу. И впервые за долгое время позволила себе не прятаться от этого чувства.       Она нравилась Роджерсу. И это было глупо отрицать: ей нравился он.       И, возможно, страшнее всего было именно это.       — Ты уже давно смотришь, — раздался вдруг хрипловатый голос.       Она вздрогнула. Его глаза — пронзительно голубые — открылись и сразу встретились с её взглядом. Он не шевельнулся, только уголок губ дрогнул.       — Спала бы дальше, — добавил он мягко. — Тебе нужно восстановиться.       — Да? — она усмехнулась, стараясь скрыть смущение. — А ты, значит, сам выбрал роль ночной сиделки? Никого другого не нашлось?       — Никого, кому я доверяю так же, — спокойно ответил он.       Моргана замолчала. Она ожидала привычного сарказма, колкости, но он говорил серьёзно. И этот его тон сбил её с толку.       — Ты странный, Роджерс, — наконец выдохнула она, отворачиваясь к стене. — Я могу защитить себя сама.       — Я знаю, — кивнул он. — Но иногда даже тем, кто может защитить себя, нужен кто-то рядом.       Она закрыла глаза, усмехнулась.       — У тебя всегда есть правильный ответ, да?       — Не всегда, — признался он после короткой паузы. — Иногда я просто говорю то, что чувствую.       И снова тишина. Только дыхание. Она решилась взглянуть на него — и снова поймала этот взгляд. Голубой, чистый, до боли искренний. И она почувствовала, как будто её пронзили насквозь.       — Ну и чего ты так смотришь? — спросила она, приподняв бровь.       — Проверяю, — спокойно ответил он.       — Что?       — Что ты действительно проснулась. Что всё это не сон.       Она фыркнула.       — Мог бы ущипнуть.       — А ты и так выглядишь так, будто готова меня укусить, — усмехнулся он.       Она едва не рассмеялась, но в груди сжалось что-то тёплое.       — Осторожнее, Капитан. С моей репутацией богини хаоса и раздора укус может оказаться ядовитым.       — Повезло, что у меня иммунитет, — парировал он.       Они обменялись улыбками. На миг мир снова стал простым. Без тьмы, без предательств, без взрывов. Просто он и она.       Она задержала взгляд на его глазах — ледяные с серым у неё встретились с небесно-голубыми у него. И впервые Моргана не попыталась отвернуться.       Почему именно ты? — спросила она мысленно. — Почему именно рядом с тобой я хочу быть обычной?       Он, будто уловив её мысли, чуть наклонился ближе, и его голос прозвучал тише, чем прежде:       — Ты сделала невозможное. Спасла нас тогда.       — Я просто сделала, что должна была, — быстро отрезала она, отводя взгляд.       — Нет, — мягко возразил он. — Ты сделала больше. И… я боюсь, что ты привыкла делать это всегда. Жертвовать собой.       — Бояться не твоя роль, Капитан, — слабо усмехнулась она, но пальцы предательски дрогнули.       Он заметил, но не стал отвечать. Лишь чуть сжал её ладонь, что лежала поверх одеяла. Слишком осторожно, словно боялся причинить боль.       И в этот момент у неё в горле встал ком. Она хотела что-то сказать — колкость, шутку, что угодно, — но язык не слушался.       Поэтому она просто лежала, ощущая его пальцы, его тепло. И впервые за долгое время позволила себе подумать: может, доверие не всегда слабость.       И впервые за долгое время ей стало спокойно.