Глава 3. История Арнольда Паоле

Я вошёл в дом бесшумно, как тень, и застыл на пороге, наслаждаясь картиной, что открылась передо мной. Коннор стоял в полумраке гостиной, держа Хелен за горло. Его ладонь сжимала её шею, как стальной капкан, а пальцы уже едва заметно дрожали от напряжения. Она пыталась что-то сказать, но лишь сиплое дыхание вырывалось из её груди. Её глаза — огромные, блестящие от страха — смотрели на него, умоляя о пощаде, и каждый её вдох был рваным, как у животного, загнанного в угол. Я сделал несколько медленных шагов вперёд. Не торопясь, с той ленивой плавностью, которая обычно сводит людей с ума, потому что в ней нет угрозы, пока ты не понимаешь, что угроза уже внутри комнаты. И в этот момент я уловил в лице Коннора что-то лишнее, неправильное. Не ярость. Не решимость. А сомнение. Оно сидело в его глазах, как тёмная капля в прозрачной воде, и готовилось разрастись, разрушить то, что должно было случиться. Я чуть наклонил голову и тихо, почти доверительно произнёс: — Она… знаешь, на кого похожа? На Лизу. Ту, о которой ты мне рассказывал. Он не сразу отреагировал, но я видел — имя ударило в него, будто нож. — Ты говорил, — продолжил я мягким, чуть насмешливым голосом, — что тогда Джеймс ударил её ножом в живот. Всё пыталась вдохнуть, что-то сказать, и ты ведь закончил за него. Не дал ей мучиться. Сломал шею. Это было, как ты там сказал? Милосердие. Я сделал паузу, давая словам осесть в его голове. Смотрел прямо в глаза, и видел, как в них медленно гаснет тёплый свет сомнения. — Вот и сейчас, — я чуть кивнул на Хелен, — история та же. Те же глаза. Та же фальшь в каждом слове. Та же маленькая змея, которая будет жалить, пока ты не раздавишь ей голову. Он резко шагнул в сторону, отпуская её, и рванул ко мне, будто собирался схватить за ворот. Его лицо исказила злость — на меня, а не на неё. Но он не успел. Один короткий, почти непроизвольный рывок пальцев, и в тишине комнаты раздался хруст. Хелен обмякла и повисла в его руках, словно кукла, у которой перерезали ниточки. Мгновение он стоял, тяжело дыша, словно не верил, что сделал это. А я… рассмеялся. Громко, открыто, с тягучим оттенком презрения, который режет острее ножа. И, пока он пытался понять — случайно это или нет, — я просто исчез, оставив его наедине с мёртвой тишиной и собственной виной. Вот я и здесь. Новый мир, новый воздух, новый холод, который обжигает не тело, а душу, хотя у меня её, если честно, уже почти нет. Пыль и серый свет, который пытается выдать себя за солнце, делают всё вокруг каким-то странно притягательным — вроде бы хочешь отвернуться, но не можешь. Как всегда, всё идеально, как будто кто-то рисовал картину, когда был в особенно плохом настроении и решил, что я заслужил это зрелище. Каждый шаг отдаётся эхом, которое не возвращается — оно теряется в пустоте, и это одновременно успокаивает и раздражает. Знаешь, есть что-то почти комичное в том, как я пытаюсь понять законы этого мира. Кажется, что даже гравитация здесь согласна со мной только потому, что я сам позволяю ей это. Прелесть нового мира: правила придумываются по ходу пьесы, а я — режиссёр, хотя и злорадный зритель собственной беды. Ветер здесь не ветер. Он плотный, как смола, и несёт в себе запах старых воспоминаний, хотя сам я их давно сбросил. Или это они сами наползают? Честно, мне плевать, но раздражает. Я шагаю дальше, внимательно вслушиваясь в шепот пространства, которое, кажется, хочет меня за что-то наказать. О, как я люблю такие моменты — когда ты вроде бы хозяин положения, а мир уже построил для тебя ловушку, и ты лишь надеешься не наступить на неё слишком рано. Я видел много миров. Или мне просто кажется, что видел. Этот мир не похож ни на один из предыдущих — холодный, пустой, но живой. Тут нет смеха, но есть насмешка. Нет солнца, но есть жар, который обжигает мозг, заставляя думать слишком быстро. Ирония — она везде. Даже камни здесь смотрят на тебя так, будто знают все твои ошибки и готовы напомнить о них с легкой ухмылкой. Я улыбаюсь сам себе. Почему бы и нет? Сарказм — единственное, что у меня остаётся от старого мира. Можно ли назвать это спасением? Возможно. Ясно одно: здесь никто не придёт меня спасать, никто не пожалеет, никто не спросит, что я делал или почему. Всё это оставлено мне, и это прекрасно. Я обожаю быть единственным свидетелем собственных провалов и триумфов. Прошлое пытается подкрасться. Всплывают лица — Хелен, Лиза, Коннор, Джеймс… О, как же я наслаждался, когда они становились марионетками в моих руках. А теперь? Теперь я в этом мире один. И да, это немного скучно, но только на первый взгляд. Под кожей скребёт нетерпение, желание двинуться дальше, чтобы увидеть, какие кошмары спрятаны за горизонтом. Картинка скучной пустыни — это всего лишь вступление. Я делаю ещё шаг. Камни под ногами похрустывают, и я представляю, что это они смеются надо мной. Возможно, так и есть. Возможно, все эти звуки — просто напоминание, что я всё ещё жив, и что жизнь, даже в новом мире, умеет быть подлой и колкой. Я не боюсь. Но наслаждаться этим одиночеством — отдельное искусство, и я становлюсь его мастером. Сейчас я просто иду. Никуда конкретно, потому что здесь никто не даст направления. Всё, что я знаю, — мир ждёт, чтобы я нарушил его покой, и я буду смеяться сквозь зубы, пока это делаю. Здесь нет законов, кроме тех, что я сам себе диктую, и это даёт странное чувство власти. Но я помню: власть — это лишь временное удовольствие. Настоящее наслаждение в том, что ты наблюдаешь за страхом и любопытством одновременно, и знаешь, что никто никогда не поймёт, что происходит на самом деле. Ах, Арнольд Паоле — герой, чья биография могла бы украсить любой дешёвый хоррор-роман, если бы не была, к несчастью, реальностью. Гайдук из дальних краёв Сербии, он перебрался в деревню Медведжа, будто весь мир специально подстраивал события, чтобы создать идеальный сюжет для вампирской паники. По местным слухам, он был «доставлен вампиром» в земли Косово — да-да, прямо как почтальон с посылкой, только вместо бумажки принес себе вечные мучения. А дальше, естественно, классика: вылечился он, съев землю с могилы вампира и намазавшись его кровью. Не спрашивайте меня, как это работает, — видимо, все эти истории о чудесных исцелениях и колдовстве были любимым развлекательным сериалом того времени. И вот, 1725 год. Сценарий безупречен: повозка с сеном, один неловкий поворот, и шея сломана. Смерть Паоле. Но, как это часто бывает в подобных деревенских легендах, смерть — это только начало спектакля. Через двадцать или тридцать дней после трагической гибели наш «воскрешённый» герой начал терроризировать четырёх человек. Они жаловались на мучения, причинённые Паоле, и вскоре умерли — словно подчиняясь некой ужасной, но тщательно прописанной драматургии. Тут, конечно, хочется добавить колкую реплику: если вы думали, что смерть приносит покой, смею вас разочаровать — для некоторых она всего лишь разминочный этап перед настоящей игрой. И, разумеется, у этой истории есть свои бюрократические детали — отчёт Флюкингера, собранные свидетельства, пересказы местных жителей. Люди описывали события с восторгом и ужасом одновременно, будто им самим доставляло удовольствие раздувать страх и создавать легенду. И здесь начинает играть свою роль типичная человеческая слабость: страх перед неизвестным, склонность к преувеличению, желание найти «логическое» объяснение там, где его нет. Деревня Медведжа, с её старушками и пугливыми крестьянами, стала идеальной площадкой для этой вампирской драмы, а сама история Паоле быстро распространилась по округе и за её пределами, формируя канву вампирской паники XVIII века. Крестьяне вскрыли его могилу — и тут начинается настоящий праздник вампиризма. Тело не разложилось. Совершенно, ни единого намёка на естественный процесс разложения, и да — оно имело все признаки вампиризма, о которых можно было только мечтать в страшных историях для деревенских девочек. Вены полны жидкой крови, свежая кровь текла, откуда только могла — глаза, нос, рот, уши. И, внимание, весь ансамбль кровавой декоративной отделки был совершенен: рубашка, покрывало, гроб — всё буквально утонуло в этой красной жидкости. Старые ногти на руках и ногах, вместе с кожей, отпали, а на их месте выросли новые, словно природа решила дать Арнольду последний шанс похвастаться обновкой. И волосы, и борода отросли снова, тело покраснело, сияя, словно готовое к фотосессии для вампирского календаря. После таких чудесных открытий деревенские «знатоки» пришли к единственно логичному выводу: да, он вампир. И что же делать с этим героем? Конечно, пронзить колом в сердце — момент, который, судя по всему, должен был стать финальной аплодисментов сценой. И вот — крик, ужасный крик, как будто сам Арнольд решил протестовать против лишения его новой прически и обновлённой крови. Он стонал, истекал кровью, демонстрируя деревенским зрителям своё мастерство в жанре «живой ужас». Но, разумеется, этого было мало. Тело сожгли, голова была отрезана и сожжена — потому что кто-то должен был убедиться, что остатки нашего героя не зашли бы слишком далеко в мир живых. И как финальный аккорд, они выкопали четырёх предполагаемых жертв Паоле и проделали ту же процедуру, чтобы те тоже не стали вампирами. Ну что ж, план был прост и гениален: если кто-то всё же решит вернуться к жизни после смерти, деревня уже заранее обеспечила себе страховку. Я, конечно, сижу здесь и наслаждаюсь этим спектаклем, наблюдая за человеческой паникой с едкой улыбкой. Каждый крик, каждая капля крови — великолепная иллюстрация того, насколько предсказуемы страх и суеверия. И знаете, что самое забавное? Всё это было абсолютно необязательно для логики или здравого смысла — но как же без этого обойтись, если нужно немного развлечься, наблюдая, как обычные люди теряют голову, пока в буквальном смысле сгорают их мифические враги. Снова зима, снова мрак, снова люди, готовые умирать с энтузиазмом, достойным театральной сцены. Прошло каких-то пять лет с момента грандиозного представления с Арнольдом Паоле, а деревня Медведжа решила, что скучать они не будут — и бах, новая эпидемия, как будто сама злая судьба решила проверить, насколько быстро можно заполнять кладбище свежими участниками. Зима 1731 года пришла не с лёгким морозцем и снежком, а с кровавой панихидой на каждый дом. В течение нескольких недель умерло более десяти человек — и не спрашивайте меня, сколько именно, потому, что источники, словно капризные дети, не могут договориться ни о чём. Некоторые из этих несчастных умирали за два-три дня, будто кто-то тайно давал им подписку на экспресс-смерть, без всяких предварительных болезней и жалоб. Другие, видимо, имели дело с медленным, изнурительным представлением, трёхдневной тяжёлой болезнью, словно режиссёр эпидемий решил разнообразить жанр. И, как всегда, возраст жертв — вопрос спорный, как старая вражда между соседними семьями. Один источник утверждает, что это были подростки, полный ужас и милота в одном флаконе; другой — что уже зрелые взрослые, обладающие всеми благами жизни и никакой фантазией на смерть. И все они уходили, оставляя за собой пустоту, страх и слегка неприятный запах разложения, который напоминал о том, что зимний воздух был здесь не просто холодным, а злым и насмешливым. Вы представляете, какие разговоры развернулись в местных трактирах и при лавках? «Смертельный холод, сгущённый страх и таинственные болезни», — говорили старушки, пожимая плечами, словно только что открыли рецепт приготовления вампирского супа. А я, разумеется, сижу где-то в тени, наблюдая за этой паникой, как за великолепной пьесой, где люди сами встают на сцену, не требуя приглашений. Сарказм тут был бы слишком слабым инструментом — всё происходящее само по себе уже было острее любого едкого комментария. Что особенно восхищает — так это сочетание хаоса и логики в их хаотичной вселенной. Смерти происходили быстро, медленно, с мучениями или без, а местные жители, конечно же, начали строить догадки о вампирах, колдовстве и «злых духах зимы», не заметив, что всё это просто жизнь, облечённая в драму. И как обычно, никто не задавался вопросом: а может, это просто сезонный вирус или несчастное стечение обстоятельств? Нет, куда интереснее придумать вампира, который тайно разгуливает по деревне, проверяя, кто достаточно глуп, чтобы умереть красиво. И вот я думаю, сидя где-то между этими событиями и своими мыслями: как прекрасно наблюдать, когда страх становится настолько живым, что сам по себе уже создаёт легенду, а смертельные эпидемии превращаются в спектакль. Мягкий холод зимы, смешанный с запахом гнили и напряжением, словно дирижёр, подсказывающий оркестру, где начать кульминацию. И знаете что? Я с удовольствием стану наблюдателем. Ведь кто сказал, что мрак и сарказм не могут идти рука об руку? Ах, вот она — та самая прелесть человеческой логики, когда страх и суеверия сливаются в одну сплошную кашу, из которой невозможно вытащить даже ложку здравого смысла. Согласно милостивому отчету Флюкингера, к 7 января в течение трех месяцев умерло, о чудо, 17 человек! И да, последние двое из них, по-видимому, после визита того самого мистического Глазера, чьё имя уже вызывало у всех трепет — или по крайней мере у местных жителей, уверовавших, что он лично контролирует каждое их дыхание. Список жертв, представленный Флюкингером, выглядит как зловещий каталог невинных: Милица, 69-летняя старушка, покорившая мир своим трёхмесячным изнеможением; 8-летний ребёнок, имя которого так и осталось за гранью любопытства официальной статистики; 16-летний юноша Милое, который, видимо, решил не тянуть с отъездом из жизни, страдая всего три дня; Стану, 20-летняя женщина, умершая при родах, оставив после себя мертворожденного ребёнка, которого, разумеется, уже разносили собаки, наслаждаясь своим бесплатным ужином. Прекрасная сцена, не правда ли? Сарказм? Да тут он не нужен — всё и так бьёт по нервам. Флюкингер с присущей ему скрупулёзностью отмечает, что местные жители с величайшей простотой объясняют всё это очередным циклом вампиризма: Милица, умершая первой, умудрилась съесть мясо овец, убитых «предыдущими вампирами» — Паоле и его жертвами, оставшимися в истории как примеры идеального ужаса. А Стану, бедняжка, перед смертью призналась, что намазалась кровью, якобы защищаясь от вампиров, и поэтому обрела судьбу стать вампиром сама, словно она подписала контракт с собственным кошмаром. Не забывайте и про её мертворожденного ребёнка — наследника вечного ужаса, уже получившего билет в кровавую бессмертную тьму. Кажется, что вся деревня просто решила устроить коллективное шоу, где каждый новый участник, умирая, автоматически добавлялся в мифологический каталог «кто станет следующим вампиром». Никакой логики, только театр, только паника, только люди, которые так и не поняли, что реальность и легенда — это разные спектакли, но тут им решительно было всё равно. Ах, эти истории просто восхищают своей непревзойденной логикой: девочка, Станоска, дочь некоего Гейдука Йотиутцо, легла спать здоровой и бодрой, а проснулась посреди ночи дрожащей от ужаса, закричав, что умерший сын Гейдука, милый маленький Милло, который, по счастью, уже девять недель как отдыхает в могиле, чуть не задушил её во сне. Заметьте, милые мои, не наяву, а во сне! И как будто этого было мало, бедняжка впадает в апатию и, строго по плану, умирает три дня спустя. Просто идеальный сюжет для готического романа или очередного отчёта об эпидемии массового страха, только без сладкого литературного купажа — тут всё по-настоящему, по мнению местных жителей. Флюкингер и его коллеги с чиновничьей педантичностью отмечают, что слова Станоски мгновенно квалифицировали сына Милло как вампира. Без лишних церемоний, без анализа, без сомнений: одна фраза — и тело отправляется на эксгумацию. Место действия: темная могила, тьма, запах сырой земли и, конечно же, фантазия переполненной страхом деревни, которая требует не только наказания, но и повторного подтверждения собственной паранойи. Что же обнаружили? Ну, как положено любому уважающему себя вампиру: тело оставалось “неприкосновенным”, вены полны жидкой крови, а взгляд, будто всё ещё ищет новые жертвы. Медицинская наука, конечно, тут же подтвердила бы естественные процессы разложения, но кто ж слушает здравый смысл в темноте сербской деревни, где каждый шорох ночью равен смертельной угрозе? Нет, тут гораздо интереснее: официальные лица, совместно с врачами и хирургами, исследовали феномен вампиризма, который, по их мнению, мог возродиться, несмотря на все меры предосторожности, принятые много лет назад. И, конечно же, никто не сомневался, что нужно действовать немедленно, прежде чем еще одна бедная душа присоединится к этому ужасному, но, по-своему, захватывающему циклу смерти и страха. Ирония, конечно, в том, что чем больше они пытались обезопасить себя, тем больше создавали условий для появления новых ужасов. Вмешательство местных властей и врачей только добавляло веса их страхам: бумажки, подписи, экспертизы — всё это выглядело как свидетельство того, что ужас действительно существует, и что, конечно же, их ночные кошмары вполне реальны. Вот она — типичная бюрократическая паника в чистом виде. Жители деревни, уставшие от череды мистических смертей, жалуются на новые несчастья оберстлейтенанту Шнеццеру, австрийскому военному коменданту, который, видимо, ожидал чумы и ещё пары апокалиптических признаков, чтобы оправдать свою зарплату. Шнеццер, словно истинный стратег, решает не рисковать — посылает за императорским врачом, господином Глазером, настоящим специалистом по инфекционным заболеваниям, находящимся в соседнем городе Парачин. И тут начинается классика жанра: 12 декабря 1731 года Глазер появляется, осматривает деревню, жителей, их дома, и, сдерживая едкую усмешку, делает вывод, что никакой заразной болезни нет. Да-да, все эти смерти — результат нездорового поста и местного недоедания. Медицина против страха — неизбежно проигрывает, ведь паника у людей работает лучше любого патогена. Но жители деревни не собираются так просто принимать рациональные объяснения. Нет, смерть должна иметь кровавое лицо, и они уверены, что виноваты вампиры. Две, а то и три семьи собираются вместе по ночам — кто спит, кто на страже — как будто это помогает против призраков и оживших мертвецов. Они клянутся, что пока вампиры не будут казнены, беды не прекратятся. И, как истинные фанатики самозащиты, пригрозили покинуть деревню, чтобы спасти собственные шкуры, если власти не угодят их мрачной фантазии. Приятная деталь: если бы кто-то снимал фильм ужасов в XVIII веке, эта сцена была бы отличным началом. Глазер, вынужденный работать с этим сбродом, соглашается на эксгумацию погибших. И, о чудо, его удивлению нет предела: большинство тел не разложилось, многие были опухшими, с кровью во рту — прямо как в страшных легендах, которые он, конечно, считал ерундой. Некоторые же, умершие чуть позже — Вучиц, Милосав и Раде — уже разлагались, и это как будто подводило точку рациональному объяснению. Здесь можно наблюдать идеальный контраст: трупы, которые выглядели “нормально”, и те, что явно поддавались естественным законам тления, словно сама смерть хотела сыграть с людьми в загадочную игру. Естественно, Глазер подготавливает доклад для комендатуры в Ягодине и рекомендует успокоить население, выполнив его весьма странное требование: «казнить вампиров». Да, бумажка с подписью учёного вдруг превращается в приговор против невидимых тварей, а страх местных жителей получает официальное подтверждение. Шнеццер, словно мудрый посредник, передаёт доклад Верховному командованию в Белград, город, ещё недавно захваченный австрийскими войсками. На этом бюрократическая машина не останавливается: заместитель коменданта Ботта Адорно направляет вторую комиссию для расследования. И тут открывается вся прелесть этих историй: чем больше чиновников, комиссий и докладов, тем глубже увязают они в человеческом страхе. Все правила науки, здравого смысла и элементарной логики заменяются бумажками, печатями и ссылками на “неподтверждённые факты”, а вампиризм приобретает официальное признание в документах. Новая комиссия собирается, словно группа учёных из мрачного цирка, каждый со своей важной бумажкой и лезвием для вскрытия. В составе — военный хирург Иоганн Флюкингер, два офицера, подполковник Бюттнер и Й. Х. фон Линденфельс, а также два других хирурга, Зигеле и Иоганн Фридрих Баумгартен. Мрачный ансамбль для ночного представления: вскрытие могил в компании старейшин деревни и парочки местных цыган, очевидно, для “авторитетного” колорита. 7 января они, словно на репетиции кошмара, открывают могилы усопших и начинают изучать тела, превращая смерть в анатомический театр. И что же обнаруживают? Как и ожидалось, кое-что совсем не укладывается в привычную логику: пять трупов — жена и ребёнок, Раде и жена с ребёнком знаменосца — разложились, как положено, но остальные двенадцать находятся в “довольно полном и неразложившемся” состоянии, и демонстрируют черты, которые, по мнению комиссии, означают вампиризм. Свежая кровь заполняет грудные клетки, иногда внутренние органы выглядят идеально, кожа упругая, яркая, красная, словно жертвы буквально питаются жизнью, а не лежат в могиле в скучной серости. В нескольких случаях кожа на руках и ногах, вместе со старыми ногтями, отпала сама собой, а на её месте выросли новые ногти и свежая кожа — натуральная алхимия смерти, прямо на глазах у изумлённых свидетелей. Особое внимание хирургов привлекает Милица, которая при жизни была худой и сухощавой, а в могиле вдруг приобрела полноту, словно чёртов призрак решил насмехаться над естественными законами. Крестьяне, присутствовавшие при вскрытии, не могли скрыть удивления — они знали Милицу с юности и понимали, что такая полнота невозможна без какого-то мистического вмешательства. Всё это привело комиссию к официальному выводу: тела находятся в «вампирском состоянии» и никто, по-видимому, не решался возразить. Завершающим актом этой театральной постановки стали цыгане, которые отрезали головы предполагаемым вампирам и сожгли их вместе с телами, а пепел без церемоний выбросили в реку Западная Морава. Разложившиеся тела, как невинные статисты, вернулись на свои места в могилах, оставаясь там, пока природа не сделает своё. Отчёт был подписан пятью офицерами, датирован 26 января 1732 года в Белграде, и, как водится, включал все подробности, от свежести крови до яркости кожи, чтобы любой скептик мог почувствовать себя в гуще этой мрачной, кровавой драмы. Кальме, как всегда с ноткой сухого академизма, сообщает нам детали, которые в обычной жизни мы бы посчитали слишком ужасными, чтобы о них говорить вслух. В конце концов, после бесконечных поисков и ночей, проведённых в тревожном ожидании новых чудовищных откровений, они обнаружили: покойный Арнольд Паоле оказался не просто случайной жертвой суеверий или эпидемии страха, а настоящим, сертифицированным убийцей — и не кого-то там, а сразу нескольких существ, включая четверых человек, которых упоминали раньше, и даже сынка Милло. Не обходилось и без быков, которых, по всей видимости, новоявленные вампиры просто съели. В голове начинает пульсировать мысль: «Ну что ж, цивилизация 18 века в действии. Сначала страх, потом кол, потом огонь — всё логично». Решение последовало быстро, как всегда, когда дело касается вампиров: вскрыть всех умерших за определённый период, проверить наличие “явных признаков вампиризма”, пронзить сердца, отрубить головы и бросить пепел в реку. Классика жанра, которую, видимо, местные жители считали ежедневной нормой. И тут же, словно ради бюрократического удовольствия, всё это тщательно задокументировали. Документы подписали «несколько офицеров», главные хирурги полков, видные местные жители — словом, весь парадный набор свидетелей, чтобы никто не мог потом сказать: «Да это просто сон, это всё сон!» Устный протокол был отправлен в Имперский военный совет в Вене, который, в свою очередь, учредил военную комиссию для расследования всех этих обстоятельств. Можно только представить, как скучно и одновременно ужасно было заседать этим чиновникам, листая бумаги с описаниями тел, заполненных свежей кровью, с новыми ногтями и яркой, красной кожей. Должно быть, это было сродни чтению дневника серийного убийцы, только с галочками, печатями и печатями в конце каждого абзаца. Каждый старался подчеркнуть своё участие, чтобы потом можно было сказать: «Я присутствовал, я видел, я докладывал». Ирония, как всегда, не обошла стороной: убийства, эксгумации, кровь, ужас — всё официально, с печатями и рапортами, будто это обычная проверка поголовья скота, а не кошмар, в котором смешались смерть, страх и вампиризм. И вот перед глазами читателя разворачивается спектакль: бюрократия и страх, наука и суеверие, кровь и бумага. Всё это — как будто кто-то в Вене сидел и ждал, когда же ему принесут очередной доклад с подробностями, чтобы спокойно кивнуть головой и поставить печать. И в этом странном сочетании ужаса и официальности, человеческой серьезности и невероятного абсурда, рождается полное понимание того, почему истории о вампирах так легко проникают в легенды и становятся частью фольклора: здесь есть всё — и страх, и кровь, и надлежащее оформление для скептиков. Я стоял в полумраке, ощупывая воздух, который пахнул смесью пепла и старого железа, ощущая под ногами холодный камень, будто сама смерть приветствовала меня в последней паутине этого мира. В следующий момент я уже собирался раствориться, скользнуть между реальностями, как вода между пальцами, оставить всё это в прошлом, — и тут передо мной возник старик. Да-да, именно такой, с глазами, которые обещали либо святую ненависть, либо нескончаемую скуку, и с крестиком в руке, размахивая им, как будто собирался отгонять собственную совесть. — Верни тело владельцу! — прокричал он, голос дрожал от непонятной ярости или от старческой дрожи. Я приподнял бровь. Вернуть тело? Какое, к черту, тело? Я, кажется, уже почти растворился в обычного человека, но, очевидно, его крестик считал иначе. Я лишь улыбнулся. Ах, эта улыбка — холодная, едкая, с привкусом безнаказанности. Стараюсь не показывать, что мне всё равно, но глаза, кажется, видят всё насквозь. Он, конечно, думает, что может остановить меня, заставить меня подчиниться правилам, законам, смерти или какой там ещё фигне, за которой он охотится. Серьёзно? У меня есть куда более приятные планы: новый мир, новые запахи, новые лица, и, возможно, немного хаоса для разогрева. Старик топтался на месте, крестик дрожал, как будто сам готов был разорваться на куски от злости. Я слегка наклонился, будто прислушиваясь к звуку его дыхания, и подумал: «Бедняга. Он и не подозревает, что я уже не здесь. Уже между мирами, уже скользкий, как вода, уже смех за спиной его собственного страха». И в следующий момент меня не стало — только легкий холодок, оставшийся на месте, где стоял старик, и тихий, почти неслышный смех, который растворился вместе со мной в новом мире. Ирония заключалась в том, что он думал, будто контролирует ситуацию. Он махал крестиком, требовал, угрожал, а я просто исчез, оставив его со всеми его догмами, страхами и старческим недоверием к жизни. Новый мир ждал меня, как чистый лист бумаги, и я собирался написать на нём своё имя, свои правила и, конечно, немного хаоса — в знак благодарности старикам, которые ещё не научились отпускать.