Глава 5. Хайгейтский вампир

Знаешь, в чём была моя маленькая, грязная радость? Смотреть, как Коннор скрипит зубами. Не в переносном смысле, а так, чтобы прямо слышать этот звук — короткий, резкий, будто кто-то ломает сухую ветку. Я мог доводить его до этого состояния играючи, почти лениво, словно проверяя, насколько ещё натянется струна, прежде чем лопнет. И да, признаю, в этом было что-то… извращённо прекрасное. Не в эстетическом смысле, конечно, а в том, как хищник испытывает удовольствие, наблюдая, как добыча уже осознаёт — выхода нет. Но теперь, когда я оборачиваюсь назад, этот кадр в моей памяти уже не сияет таким сладким блеском. Он больше похож на старую, поблёкшую фотографию, где ты вдруг замечаешь не выражение лица жертвы, а собственную тень за её спиной. И вот это… неприятно. Особенно, когда понимаешь, что тень — это не фигура речи, а вполне реальный кусок тебя, который, оказывается, слишком ловко прятался под маской шутника и циника. Я, конечно, не скажу, что теперь стану святым — во-первых, для этого уже поздно, во-вторых, белая мантия мне точно не к лицу. Но есть в этих воспоминаниях что-то такое, от чего становится… холодно. Как будто тот я, прошлый, смотрит на меня из-за стекла и шепчет: «Ты же всё равно не изменишься». А я, чертовски не вовремя, вдруг думаю: может, и стоило бы попытаться. Хотя бы для того, чтобы самому себе доказать обратное. Впрочем, давай не будем делать вид, что я теперь хожу с нимбом над головой и цитирую святых отцов. Моё раскаяние — оно из той же породы, что и старый нож с зазубринами: вроде и тупой уже, а всё равно режет. Иногда я думаю, что мне просто надоело. Надоело смотреть, как Коннор вечно поднимается после моих ударов, как будто специально, чтобы насолить мне. Надоело видеть в его глазах не страх, а это упрямое, почти тупое упорство, от которого хочется не то чтобы смеяться… скорее, перестать играть. И да, наверное, это и есть то, что меня гложет. Ведь если раньше его сопротивление было для меня вызовом — маленьким адреналиновым уколом, — то теперь оно выглядит как зеркало. Я смотрю в него и вижу себя. Не того, кто стоит сейчас, а того, кем я был, когда ещё верил, что можно что-то изменить. И вот тогда возникает мерзкое, липкое ощущение, будто я бью не Коннора, а своё отражение. Я не скажу ему этого. Никогда. Но где-то глубоко внутри, в тех тёмных углах, куда я сам стараюсь не заглядывать, мне приходится признать: удовольствие от его боли уже не то. Как в старой пьесе, которую ты видел сотни раз — знаешь все реплики, но всё равно смотришь, потому что боишься остаться один в пустом зале. А потом… всё кончилось. Не в смысле — драматично, с фанфарами и пламенем на горизонте. Нет, просто один шаг — и всё, больше нет той улицы, того мерзкого ветра, Коннора где-то за спиной. Под ногами чужая земля, в воздухе запах, который невозможно описать иначе как «слишком чистый, чтобы быть настоящим». Новый мир… да. Звучит гордо, как название дешёвого романа из киоска, но на деле он скорее походил на сон, в котором картинка нарисована слишком аккуратно. Трава здесь не просто зелёная — она зелёная так, будто кто-то крутил контраст на максимум. Небо… небесно-голубое, как в открытках, которые всегда врут. Всё до тошноты гармоничное, ровное, правильное. Если бы рай был декорацией, он выглядел бы примерно так. Но меня не обманешь. Я слишком хорошо знаю, что за любым красивым фасадом прячется дрянь, которая рано или поздно вылезет. И она вылезла. История этого места… да, её стоит рассказать. Но не для того, чтобы развлечь тебя, а чтобы объяснить, почему даже в такой идеальной картинке есть пятно, которое не смоешь. Говорят, здесь когда-то жили люди — обычные, как везде: спорили, влюблялись, умирали. А потом случилось то, что они называли «Тихим Днём». Никто не кричал, не спасался бегством. Просто в одно утро город проснулся — и понял, что остался один. Все двери открыты, на столах остывший хлеб, чашки с чаем, в которых уже застыл лёд. Ни тел, ни следов. Только тишина, которая звучит громче любого крика. С тех пор этот мир существует в странной петле: он жив, но в нём нет жизни. И если прислушаться, то в этой идеальной тишине можно уловить что-то вроде дыхания. Медленного. Холодного. Я не знаю, кому оно принадлежит, но мне кажется, оно всё время наблюдает. Кладбище святого Джеймса. Очаровательный уголок, если вам нравятся каменные зубы, торчащие из земли, запах мокрой листвы и лёгкий аромат тлена, который забивается под кожу. Официальная легенда звучит красиво: епископ Лондона собственноручно освятил его в 1839-м, за каких-то четыре дня до того, как вся страна хлопала в ладоши двадцатилетней королеве Виктории. Гениальный жест — какой праздник без свежего парка для мёртвых? А потом появился Брем Стокер. Ловкий парень: взял это место, припудрил, капнул чуток кровавого романтизма — и всё, теперь в его книжной вселенной тут покоится Люси Вестенра, укушенная самим графом «Я-всегда-в-чёрном» Дракулой. В реальности, конечно, ни одного вампира. Хотя, глядя на облезших мраморных ангелов с пустыми глазницами, я бы не стал закладываться на сто процентов. Стою тут и думаю: живые всегда так стараются украсить смерть. Резьба, статуи, вылизанные аллеи — всё, чтобы придать гнили налёт торжественности. Как будто мёртвым не плевать. Но я понимаю: всё это не для тех, кто под землёй, а для тех, кто сверху и боится оказаться внизу. Турист сюда заходит, делает пару фото, вздыхает и идёт дальше, успокаивая себя, что это «история». Я же знаю: история тут лежит слоями, как гниль под кожей — тронешь, и запах пойдёт такой, что уже не отмоешься. И да, я понимаю, почему Стокер выбрал именно это место. Оно как старый театр: актёры давно умерли, но упрямо выходят на сцену, потому что никто не сказал, что пьеса закончилась. И мне смешно, потому что я тоже здесь по делу. Только вот в моём случае всё всегда заканчивается одинаково — неприятностями. Современная слава кладбища Хайгейт началась, как и всё хорошее в этом городе, с дешёвых слухов. По вечерам здесь якобы шатался призрак — высокий, бледный, с гипнотическим взглядом. Звучит как типичный лондонский джентльмен, только с меньшей вероятностью, что он предложит вам чаю. Народ пересказывал байку так охотно, будто получал за это по шиллингу за слово. А потом на сцену вышел Син Манчестер — оккультист, глава «Общества исследования вампира». Звучит солидно, почти научно, правда? Я себе сразу представил стерильную лабораторию, пробирки с кровью, людей в халатах. Реальность, конечно, была куда романтичнее: свечи, книги с затёртыми страницами, и вечера в компании людей, которые слишком сильно верят в собственные истории. Манчестер получил сообщение от школьницы по имени Элизабет Войдила и её подруги. Девочки клялись, что видели, как некоторые могилы открывались сами по себе, а из них поднималось… ну, скажем так, что-то, что не купишь в сувенирной лавке. Элизабет, как водится, не ограничилась одним «жутким эпизодом» — ей начали сниться кошмары. В них что-то злое ломилось в её спальню. Я, конечно, не эксперт по девичьим снам, но если бы ко мне по ночам ломились, я хотя бы дверь запер. Прошло несколько лет, и в 1969-м всё стало по-настоящему театрально: по её словам, злобная фигура уже вошла в комнату. Дальше всё пошло по канону: у Элизабет развилась анемия — неудивительно, если по ночам у тебя из шеи уходит больше крови, чем в донорский банк, — и на шее появились две аккуратные дырочки. Настолько аккуратные, что я почти уверен: вампиры пользуются циркулем. Манчестер, конечно, не упустил шанса. Вместе с другом Элизабет он превратил её спальню в филиал церковного склада: чеснок, кресты, святая вода. Прямо как в старых фильмах, только без чёрно-белой плёнки. Мне всегда было интересно, что в этот момент думает сам «монстр». Чувствует ли он себя оскорблённым? Представляю, как он заходит в комнату, видит чеснок и думает: «Ну ладно, ребята, это уже перебор». Элизабет поправилась довольно быстро. То ли защита сработала, то ли «вампир» просто потерял к ней интерес. Такое, кстати, часто бывает. Люди думают, что победили зло, а оно просто пошло искать кого-то повкуснее. И вот, пока Манчестер собирал коллекцию подобных историй, я стою тут, на кладбище, и думаю: разница между этой сказочкой и моими историями в том, что я знаю, когда монстр реален. И поверь мне, никакие кресты и чеснок его не остановят. Просто иногда он слишком вежлив, чтобы сразу представляться. Поскольку все эти первые «хайгейтские истории» были, мягко говоря, скучноваты, то, возможно, никто и не услышал бы о них, если бы не одно но: на кладбище и в близлежащем парке начали находить трупы животных, высушенные до состояния вампирского сухаря. Крови — ноль, будто кто-то решил, что сосать её из зверей веселее, чем из людей. Локальные газеты, разумеется, ухватились за сенсацию и завалили страницы заголовками в духе: «Разгуливает ли по Хайгейту вампир?». Ну а что, звучит лучше, чем «Скучающий псих с острым предметом». Манчестер, тот самый оккультист-энтузиаст, которому явно не хватало адреналина в жизни, вскоре заявил, что встретил ещё одну «жертву». Молодая женщина, будучи в состоянии лунатизма, вывела его к группе погребальных склепов, словно ночная экскурсоводка по маршруту «Туризм для самоубийц». Манчестер, не теряя времени, заявил в прессу, что на Хайгейте завёлся настоящий» вампир, и что обращаться с ним нужно соответственно. «Соответственно» в его интерпретации, видимо, значило «с крестами, чесноком и уверенной мимикой героя фильма Hammer». Разумеется, как только об этом прознали журналисты, кладбище превратилось в бесплатный аттракцион для любопытных. Тут тебе и городские сумасшедшие, и парочка операторов-любителей, решивших, что это идеальное место, чтобы снять «Вампиров к ночи». Сомневаюсь, что получился шедевр — скорее что-то вроде домашнего видео с участием скучающих подростков и слишком разговорчивого оператора. И вот, кульминация: пятница, 13 марта 1970 года. Манчестер и два его помощника торжественно вваливаются в склеп, где находят три пустых гроба. Это, видимо, и был их «момент славы». Они методично натирают крышки чесноком, в каждый гроб кладут крест, окропляют всё святой водой и обсыпают солью. Получился такой себе кулинарный рецепт «фрикасе из вампира». Я, конечно, не эксперт в здешних ритуалах (ну, ладно, вру — кое-что видел похлеще), но всё это выглядело как смесь театральной постановки с инструкцией для начинающих охотников на нечисть. С одной стороны, смешно. С другой — иногда даже такой балаган способен задеть что-то настоящее. А вот это уже не смешно. События развивались стремительно и драматично — а значит, с британским налётом абсурда. Летний август в Хайгейте закончился находкой, которую вежливые люди называют «инцидентом», а все остальные — тихим кошмаром. На кладбище нашли тело молодой женщины. Конечно, мало ли что можно найти на кладбище, но тут был нюанс: кто-то провёл над ней классический ритуал расправы с вампиром. Да-да, самый настоящий, как в дешёвых фильмах: обезглавливание, попытка сожжения, всё по канону. Общественность возмутилась — хотя непонятно, чему именно: самому факту, что кто-то осмелился ковыряться в чужом гробу, или тому, что сделал это с таким… творческим подходом. Власти привычно пообещали «принять меры», что в переводе с бюрократического означало «поставить заборчик повыше». Месяц не успел закончиться, как полиция гордо отчиталась о задержании двух мужчин, назвавших себя «охотниками на вампиров». В руках у них были кресты, колышки, фляжки со святой водой — весь стандартный набор для борьбы с нечистью, кроме разве что серебряных пуль и Библии в кожаном переплёте. Вид у них был как у школьников, пойманных за курением за гаражами, только с оттенком религиозного экстаза. Тем временем, пока блюстители порядка радостно ловили любителей театральных костюмов, Син Манчестер действовал куда тише. Он, как сам утверждал, наконец нашёл «того самого» вампира. И вот он — промозглый вечер, туман, который обволакивает всё так, что даже сова в три метра не увидит свою лапу, и Манчестер, крадущийся к старому, полуразрушенному склепу. Внутри пахло плесенью, камнем и ещё чем-то… металлическим. Но нет, это не запах старого гвоздя, а «тот самый аромат», который охотники за нежитью так любят драматично описывать в своих мемуарах. Манчестер, не будучи идиотом (или просто опасаясь суда), тело резать не стал. Вместо этого он достал чеснок, святую воду, произнёс пару внушительных фраз вполголоса, будто декламировал Шекспира для очень нервной аудитории, и замуровал склеп цементом, приправленным измельчённым чесноком. Всё это выглядело так, будто он одновременно проводил ритуал изгнания и готовил особую итальянскую пиццу. Летом 1970 года на кладбищенскую сцену вышел новый герой, достойный собственного дешёвого романа в мягкой обложке, — Дэвид Фаррант. Охотник-любитель на вампиров, человек, у которого кол и распятие, по его же мнению, были универсальным средством от любых проблем — от нежити до налоговой инспекции. Он уверял, что лично видел вампира в Хайгейте. Правда, описание больше подходило к переутомлённому дворнику, возвращавшемуся домой в три часа ночи, чем к ночному хищнику из готических легенд. Но кто я такой, чтобы рушить чужие иллюзии? Вооружившись театральным реквизитом — колом, распятием и, возможно, изрядной долей самоуверенности, — Фаррант отправился в ночное «святое» сафари. Вот только вместо того, чтобы победить кровопийцу, он едва не был побеждён полицейскими, которые, очевидно, имели к нему больше вопросов, чем к любому призраку. Его арест был почти комичным — словно актёр, которого вывели со сцены в разгар пьесы, а он всё ещё пытался вещать в зал о том, что «всё это часть плана». Дальше стало ещё веселее: не сумев расправиться с мифическим врагом, Фаррант, видимо, решил сменить фронт — и присоединился к одной из сект сатанистов. Логично, правда? Если не можешь победить чудовище, можно хотя бы пожать ему руку. Вскоре его осудили за осквернение могил — и не один, а два раза. Судя по всему, его охота на вампиров плавно перетекла в карьеру кладбищенского декоратора, только вместо цветов — перевёрнутые кресты. В 1978 году этот ловец теней выдал свою самую ошеломляющую сенсацию: вампира не существовало. Никогда. Это была его собственная выдумка. Прекрасно, не так ли? Человек сам построил замок из песка, сам туда всех пригласил, а потом собственноручно снес его к чёртовой матери. Если бы за разрушение легенд давали медали, он бы получил золотую. Но Манчестер, его вечный соперник в этой готической клоунаде, отреагировал быстро. С ухмылкой он заявил, что слухи о вампире ходили ещё до Фарранта и что он, Манчестер, вовсе не единственный, кто был посвящён в «тайну», прославившую Хайгейт. По правде сказать, глядя на этих двоих, у меня всегда возникало ощущение, что они могли бы открыть совместное агентство «Вампиры и Ко» — один бы придумывал монстров, другой доказывал их существование, а зрители платили бы за вход. Тем временем, в 1973 году, Манчестер — человек, который всё ещё считал себя местным Ван Хельсингом, — получил наводку о старом доме неподалёку от кладбища Хайгейт. Дом имел репутацию «преследуемого приведениями», что, как мы понимаем, автоматически делает его магнитом для оккультистов, репортёров и тех, кто просто хочет хорошую страшилку перед сном. Манчестер, разумеется, не мог упустить шанс. Он собрал команду помощников, в основном таких же любителей «прикоснуться к тайне» — и отправился на охоту. Подвал встретил их тяжёлым, гнилым запахом, влажными стенами и липкой тьмой, которая казалась живой. В углу, среди рухляди и старых коробок, они нашли гроб — старый, потемневший, как будто сам по себе был готов сыграть роль в дешёвом фильме ужасов. Тащили его на задний двор с таким пафосом, словно извлекали из земли нечто, способное уничтожить человечество, хотя на деле больше походили на группу грузчиков, которым не заплатили. Верёвка дважды рвалась, один из помощников поскользнулся, а другой умудрился обжечься сигаретой в момент, когда все должны были выглядеть максимально сосредоточенными. Открыв крышку, Манчестер будто нарочно сделал паузу, давая всем возможность вдохнуть этот «исторический» момент. Внутри лежал тот самый вампир, которого он якобы видел на кладбище четыре года назад. Здесь, впрочем, уже не обошлось без шоу: Манчестер извлёк кол — по всем правилам готического жанра — и вонзил его в грудь мертвеца. Тело, по словам очевидцев, распалось в илистое, вонючее месиво, и, чтобы закрепить эффект, он ещё и сжёг гроб. Для полноты картины не хватало только телевизионной трансляции и титров в конце. Так Манчестер «уничтожил вампира Хайгейта». Пресса писала об этом сдержанно, а вот в окрестных пабах шутили: мол, если бы Манчестер занялся квартплатой с тем же усердием, то избавил бы людей от более реального монстра. Вскоре особняк снесли, и на его месте вырос обычный многоэтажный дом. Теперь вместо проклятого подвала там сушат бельё, а дети играют во дворе, даже не подозревая, что когда-то здесь, якобы, обитал «древний вампир». Если верить местным, единственное, что сегодня пьёт кровь в этих стенах, — это ипотека. Последствия дела «Хайгейтского вампира» не завершились с его смертью — если, конечно, в ту ночь он действительно умер. Манчестер любил повторять, что зло, подобно плесени, прорастает даже сквозь бетон и асфальт. Он говорил это почти с удовольствием, как актёр, в очередной раз произносящий любимую реплику. Осенью 1980 года в Финчили стали появляться странные сообщения: находили собак, кошек и даже лис, у которых будто бы была выкачана вся кровь. Местные жители шептались на кухнях и в пабах, что «он вернулся», но Манчестер, с привычным пафосом и неизменной театральной интонацией, заявил, что это не возвращение, а новое порождение — результат укуса хайгейтского вампира. Он снова погрузился в расследование, хотя больше это походило на охоту за собственной славой. Он встречался с теми, кого знал ещё в начале 70-х, выслушивал их путаные и драматично приукрашенные воспоминания, в которых факты и фантазия сплетались в один клубок. Некоторые истории явно рождались прямо на его глазах — но Манчестер не прерывал, кивая и позволяя словам течь, словно тёмному вину. Так постепенно он вышел на женщину по имени Луиза. При жизни она была притягательной, но холодной, как утренний иней на могильной плите. Говорили, что она никогда не смеялась по-настоящему, а её манера одеваться в чёрное и избегать дневного света придавала ей ореол мрачной загадочности. Теперь же люди утверждали, что её силуэт изредка появлялся в окнах заброшенных домов, а лицо — во снах тех, кто когда-то её знал. Манчестеру снилась она тоже. В этих снах Луиза стояла в тумане, чуть склоняя голову, и её улыбка была слишком широкой, слишком уверенной, как у человека, который знает финал истории, но не спешит его рассказывать. Иногда он просыпался, чувствуя, что её взгляд всё ещё на нём. В один из осенних вечеров 1982 года, когда туман висел над землёй тяжёлыми слоями, он отправился на Большое северное лондонское кладбище. Дорога туда была пустынна, и даже ветер, казалось, избегал этого пути. Воздух был влажным и холодным, от земли тянуло гнилью, а в переплетении ветвей над его головой кружили вороны, наблюдая за каждым его шагом. В дальнем углу кладбища, среди старых, перекошенных памятников, он заметил едва уловимое движение. Из густой тени выползло нечто огромное, паукообразное, размером с кошку, но в его пропорциях было что-то неестественное. Оно двигалось с мрачной грацией хищника, который знает, что жертва не уйдёт. Манчестер шагнул вперёд, держа кол в руках, и, когда существо приблизилось, нанёс удар. Существо издало низкий, почти человеческий смешок, и его тело начало искажаться. К рассвету на земле лежала Луиза — бледная, неподвижная, с лицом, в котором странным образом сочетались покой и насмешка. Теперь она была окончательно мертва. Манчестер вернул её останки в могилу, засыпал землёй и, стоя над свежим холмом, долго не сводил глаз с безымянного камня. Позже он рассказывал, что этим «положил конец делу хайгейтского вампира». Скептики же говорили, что он просто закопал ещё один миф, который кормил его славу долгие годы. А те, кто верил в старые истории, шептались, что в его словах не было уверенности — и что ночами он всё ещё видит ту улыбку в тумане. Своё расследование Манчестер изложил в книге «Вампир Хайгейта», вышедшей в конце 1980-х годов, когда, казалось бы, сама история уже должна была раствориться в лондонском тумане. Книга, оформленная с пафосом и густыми готическими иллюстрациями, продавалась в лавках мистической литературы и у букинистов, где витрины пахли старой бумагой и затхлой тайной. В аннотациях обещали «правдивый отчёт» о событиях, которые потрясли столицу, но критики язвительно отмечали, что стиль повествования Манчестера больше напоминал смесь газетной сенсации и сценария для дешёвого фильма ужасов — с той разницей, что автор явно верил в каждое слово. Особое место в кампании по популяризации истории занимала аудиокассета, распространяемая «Обществом исследования вампира». На ней можно было услышать дрожащие голоса очевидцев, которые порой сбивались, запинались или уходили в туманную путаницу воспоминаний. То ли они действительно были свидетелями чего-то пугающего, то ли просто пользовались моментом, чтобы добавить пару монет в свой карман — судить слушателю. Временами записи звучали так, будто кто-то пытался читать протокол полицейского допроса вполголоса в подвале, а временами напоминали постановку радиоспектакля, где актёры переигрывают, а микрофон ловит шорохи и щелчки катушки. Публика разделилась: одни восхищённо листали страницы книги, веря каждому описанному Манчестером эпизоду, другие ухмылялись, считая всё это удачным коммерческим проектом, нацеленным на любителей дешёвой мистики. Но, как это часто бывает в подобных историях, чем громче звучали скептики, тем охотнее появлялись те, кто утверждал: «Я тоже что-то видел у Хайгейта». И, конечно, в лучших традициях городских легенд, Манчестер никогда не поставил окончательную точку. В финале своих рассказов он неизменно оставлял дверцу приоткрытой, намекая, что зло, однажды пробудившееся в каменных аллеях кладбища, может и сейчас ждать своего часа. А ведь, согласитесь, куда интереснее жить, когда в глубине старого Лондона есть уголок, о котором лучше не спрашивать слишком громко. Я почти дошёл до портала. Он дышал передо мной, рябил и колыхался, словно поверхность чёрного озера, в которое кто-то бросил камень, но вместо колец на воде по его краям расходились смутные образы, как будто я уже видел этот новый мир сквозь тонкий слой забытой памяти. Его тягучее свечение было холодным, но манящее; оно обвивалось вокруг меня невидимыми нитями, чуть сжимая грудь и заставляя сердце биться чаще, хотя я уже давно отучился считать его стук чем-то важным. Я почти чувствовал, как его невидимая тяга втягивает меня, обещая избавление от старого, изношенного, кровавого, обещая новое место, где можно будет начать всё сначала, а если повезёт — забыть то, кем я был. Или хотя бы научиться притворяться, что забыл. И именно в этот момент, когда я уже почти шагнул, тишину разорвал тихий, но странно настойчивый звук. Он был едва уловимым, как дыхание под землёй, но постепенно приближался — шаг за шагом. Нет, не шаги… скорее волочащиеся ноги, будто человек, идущий ко мне, тащил за собой не только собственное тело, но и груз лет, которые он прожил. Я обернулся, и из темноты, медленно расползающейся по краям видения, вынырнула согнутая фигура старика. Его лицо было иссечено морщинами так глубоко, что они походили на трещины в старом камне, а глаза горели тусклым, но упорным светом, в котором не было ни страха, ни гнева — только тяжесть прожитого. Он шёл медленно, будто каждый шаг был последним, и, дойдя до меня, опустился на колени, не отводя взгляда. — Верни тело… — сказал он, и в этих двух словах было всё: усталость, отчаяние и тихая, почти невозможная вера в то, что я всё же выполню его просьбу. — Верни его владельцу. Он поднял дрожащую руку, и на его ладони лежал крестик. Маленький, потемневший от времени, с одним обломанным концом и мелкими трещинами на поверхности. Такой не носят ради красоты. Такой не прячут в ящике. Такой держат при себе до последнего дыхания. Я уставился на него, и в груди у меня зашевелилось раздражение — старое, привычное, то, что я испытывал всякий раз, когда видел подобные символы. Когда-то я бы усмехнулся, даже, возможно, наступил на этот крест, глядя прямо в глаза тому, кто его держит, — просто чтобы увидеть, как погаснет их надежда. Но сейчас я стоял, и, к собственному удивлению, не мог заставить себя отвернуться. Оно было похоже на воспоминание — на чужую боль, которую я когда-то сам причинил, но теперь почему-то ощущал на себе. Я протянул руку. Крестик был холодным, и этот холод проник не под кожу — нет, он сразу ушёл глубоко внутрь, в ту пустоту, что у меня оставалась вместо сердца. В тот миг, когда мои пальцы сомкнулись на нём, пространство вокруг изменилось. Казалось, сам воздух начал слушать меня. И — клянусь, это не бред — мир заговорил. Шепот раздался отовсюду сразу: в гуле портала, в моём собственном дыхании, в далёком, медленном биении крови в жилах старика. "Ещё один переход… и я исполню твоё желание. То, что глубоко в тебе. То, что ты прячешь даже от самого себя." Желание. Слово будто ударило меня. Не потому, что я не знал, чего хочу. Нет — я знал. Я просто не хотел этого признавать. Потому что признать — значит развернуть занавес, за которым я прятался все эти годы. А там, за ним, была правда, а правда всегда больнее любого кола, вбитого в сердце. И тут, как назло, в голове начали всплывать обрывки — чужие лица, искажённые ужасом, детский смех, который внезапно оборвался, глаза женщины, полные веры, которую я раздавил, как хрупкий стеклянный сосуд. Всё это пришло разом, как ледяная волна, и я едва удержался, чтобы не отшатнуться. Я знал, что это ловушка — старые воспоминания, за которыми тянутся цепи сожалений. Но, чёрт возьми, я впервые за долгое время не был уверен, хочу ли я вырваться из них. Я сделал шаг к порталу. Свет его резанул глаза, и шёпот стал громче, вязко обволакивая мысли, вытесняя всё, кроме одного — желания. Старик молчал. Он просто смотрел на меня так, как смотрят на тех, кто уже не вернётся. И я вошёл. С крестиком в руке. И с желанием, которое никогда никому не назову.