Ангел-хранитель, опоздавший на смену.

"Но однажды… Когда меня совсем не станет, Я буду где-то рядом, Любить тебя, не прикасаясь. Ведь это важно..."       Ты ушёл 13 сентября. Вечером. В своё любимое время суток. Тихо, спокойно и... неожиданно. Во сне. Наверное, о таком многие мечтают. А можно мечтать о смерти? Мы как обычно вместе приехали в отделение. У тебя был обход пациентов, у меня – куча отчётов. Ты привычно выслушал мои наставления: не забыть принять лекарства, не поднимать тяжёлое, не перетруждаться и… Никаких операций. Только консультации. Ты сказал, что любишь мои нотации и что я – твой ангел-хранитель. Ангел-хранитель, опоздавший на смену… И почему я не почувствовала, когда твоё сердце остановилось? Снова и навсегда.       Мы увиделись в обед. Ты зашёл ко мне в кабинет, встал сзади кресла и начал делать мне массаж. Я никогда не забуду твои руки, Ген. Сильные, ласковые, тёплые, всегда знающие, где болит. Ты всегда знал. Даже когда я молчала. Мы обсудили, как проведём вечер, сразу учитывая, что оба будем уставшими. Решили заказать ужин. Хотя ты очень вкусно готовишь, Гена. Я никогда не забуду.       Потом ты поцеловал меня в волосы. Я ещё отпрянула от тебя, боясь, что испортишь причёску. Дура. Если бы я знала, что это будет последний поцелуй... А что бы я сделала? Я бы остановила время. Замерла бы в этом моменте, в этой секунде, в этом поцелуе. Уговорила бы твоё сердце биться. Ведь оно всегда меня слушалось. Я бы вымолила у судьбы ещё один шанс.              Ты захотел прилечь. Я даже не подумала, что тебе, может быть, тогда уже было плохо. Ты очень быстро уснул, и я накрыла тебя маленьким пледом. И ушла. Я ушла. Ты меня не дождался. Была внеплановая операция. Молодой парень разбился на мотоцикле. Любил скорость. Я не смогла его спасти. И тебя не смогла. Я вернулась в кабинет и... И я больше ничего не помню, Ген. Совсем.       Очнулась в палате. Капельница, маска с кислородом. И бордовые синяки на руках. Меня держали.       Надо мной склонилась Нина. Её заплаканное лицо – первое, что я увидела после... После того... Она что-то говорила, но я не слышала. Звуки доходили словно сквозь толщу воды. Я видела, как шевелятся её губы, как текут слезы, но не понимала ни слова. Потом пришёл Брагин. Его лицо было обрамлено болью и сочувствием. Он пытался объяснить, что у меня был нервный срыв, паническая атака и что-то там ещё... Сказал, что мне нужен отдых. Какой отдых, когда тебя больше нет, Ген? Какой отдых, когда мир рухнул в один миг? Сказал, что я должна быть сильной. Должна жить дальше. Но как жить дальше, если ты – это моя жизнь? Как быть сильной, если ты – моя сила? Я пропала.       Когда меня оставили одну, я снова посмотрела на свои запястья. И я вспомнила нашу ночь, Ген. Последнюю. Ты целовал мои руки. Долго и нежно целовал там, где прощупывался пульс. Твои губы были тёплыми, а прикосновения – осторожными, будто ты боялся сломать что-то внутри меня, что-то хрупкое и едва уловимое. Ты целовал мою грудь, мои шрамы. Мою душу... Помню, как ты смотрел на меня, Ген. Твои глаза, обычно полные озорства, в ту ночь были серьёзными и печальными. Ты точно пытался запечатлеть меня, впитать в себя каждую клеточку, каждый вздох. А я… я наивно верила в вечность этого момента, растворяясь в тебе без остатка. В той последней ночи было столько нежности, столько отчаяния, сколько не вместилось бы в целую жизнь. Кажется, я поняла это только сейчас. Я ощущала тебя как никогда. И я, глупая, думала, что это просто страсть, просто любовь, которая захлёстывает с головой. Помню, как ты шептал о времени, о его неумолимости, о том, что мы должны ценить каждый миг, проведённый вместе. О том, что любишь меня больше жизни. Слова звучали странно, тревожно, но я не придала им значения. Я просто наслаждалась мгновением, утопая в тепле твоих рук, в сладости твоих поцелуев.       Тебя больше нет. Совсем нет. Но я чувствую, что ты любишь меня, даже не прикасаясь. Это важно. Мне это так важно, Ген.       Первые дни – туман. Суета похорон, соболезнования, люди, лица, голоса. Всё как будто сквозь толстое стекло. Я механически отвечала на вопросы, принимала дежурные слова поддержки. А потом наступила тишина. Оглушительная, удушающая тишина. Я пыталась вернуться к работе, забыться. Но ничего не получилось. Пациенты и их истории болезни – бессмысленны. Я больше не умею сострадать, не вижу смысла в борьбе за чужие жизни. Зачем спасать других, если я не смогла спасти тебя? В Склифе хотели дать отпуск. Кажется, бессрочный. Но в итоге я нашла силы и доказала, что работа встанет, коллективу будет сложно привыкать к новой заведующей. И я не могу их подвести. В общем, сейчас я просто подписываю всякие документы. Основные вопросы решает Лазарев. А тишина всё так же беспощадно душит.       А ещё я сняла квартиру. Иногда ночую там. Твои дети сначала меня не поняли, но, увидев, что со мной происходит, когда я нахожусь в нашей квартире, – поддержали это решение. Мне плохо без тебя. Я до сих пор не разобрала твои вещи. Твоя книга на тумбочке, твоя рубашка по-прежнему на спинке стула. До сих пор пытаюсь представить, что ты сейчас войдешь, обнимешь меня и скажешь: "Всё будет хорошо. Мы обязательно справимся". Но ты молчишь.       А я плачу. Плачу. Плачу. Постарела. Осунулась. Смотрю в зеркало и вижу чужую женщину. Бледную, измученную, с тёмными кругами под глазами. Временами я думаю, что схожу с ума. Слышу твой голос, вижу твой силуэт в толпе. Может быть, это просто игра воображения, отчаянная попытка удержать тебя рядом. А может быть… Может быть, ты действительно рядом. Смотришь на меня с небес и ждёшь, когда я приду. И я приду, Ген. Обязательно приду. Просто пока не могу. Я ничего не могу. Без тебя. Хотя знаю, что должна жить дальше. Ради тебя. Ради памяти о нашей любви. Но как это сделать, – не знаю.       Зачем я всё это пишу? По рекомендации психотерапевта. Да, я снова возобновила сессии, Ген, после той неудачной попытки, когда ты ещё был. Со мной. Я тогда пообещала себе… нам, что научусь справляться. Сама. Помнишь? Но сейчас не получается. Ничего не получается. Без тебя.       О том, что мне нужно обратиться за помощью, сначала заговорила твоя дочь. Маша очень поддерживает меня… У тебя прекрасные дети. Затем на этом настаивал Брагин. Даже как-то повысил на меня голос, не со зла... Но я долго убеждала себя, что время лечит. Нет. Не лечит.       В итоге нашла себе специалиста. Другого. И вот, я снова в кресле напротив незнакомого человека, пытаюсь объяснить то, что не поддаётся объяснению. Приходится снова всё рассказывать. Совсем всё. К такому я, наверное, не была готова. Иногда кажется, что я сделала только хуже. Вынуждена возвращаться туда, где мне было невыносимо. Невыносимо больно и плохо. Сейчас тоже плохо. И пусто. А ещё нужно говорить о тебе. О той вечной осени, что поселилась в моём сердце после твоего ухода. Психотерапевт уверяет, что это необходимо. Что нужно проговорить, прожить, отпустить. Ещё утверждает о стадиях горя. Видимо, я застряла где-то между торгом и депрессией. Пытаюсь торговаться с судьбой, умоляю вернуть тебя. А потом проваливаюсь в бездну отчаяния, где нет ни надежды, ни света, ни тебя.       И я пишу. Мне дали неделю. Пишу тебе, пишу о тебе, пишу для тебя. Пишу, потому что психотерапевт сказала, что это поможет. Может быть, однажды я смогу вспомнить о тебе без слёз. Но пока… Пока я просто пишу, надеясь, что хоть куда-то, в какой-то уголок вселенной, мои слова долетят. Потому что я просто не знаю, что делать дальше, Гена. Без тебя.       Это письмо я хотела отнести тебе. Была уверена в том, что нужно именно так. Что только так я излечусь от этой зияющей пустоты, от этого постоянного чувства потери, от этой бесконечной тоски. Я думала, что смогу отпустить тебя. Смогу попрощаться. Смогу дышать. Смогу жить дальше. Но на сеансе мне сказали, что это так не сработает. Его нужно отнести к воде. Разорвать.       Я долго оттягивала. А сегодня… Ты догадался, куда я пришла? Туда, где ты первый раз сделал мне предложение, забрал моё сердце, несмотря на временную пропасть. Ты всегда был и останешься моим самым родным человеком на всём белом свете…       Мой Гена. Моя боль. Моя любовь. Подписываюсь под этим письмом, выводя в первый и последний раз слова «твоя жена», – вернее та, которая пробыла ею пять счастливых лет. Я люблю тебя. И очень сильно. 17.02. ***      Она плакала. Горько, как никогда. Не обращая внимания на прохожих, на холод, на жизнь… А он… Он обнимал её ветром, обрывками письма, которые прижимались к пальто, и не хотели отпускать, улетать, оставлять. Целовал острыми снежинками солёные щёки. Давил в её груди. Разрывал лёгкие, без возможности вдохнуть промозглый воздух. Прощался. И любил. Любил. Любил.