Глава 1. Казнь.

      Толпа ревела. Их крики, похожие на гул реки, накатывали волнами, и каждый шаг к эшафоту отдавался эхом в груди. Камни свистели рядом, ударялись о мостовые, а один — чуть не задел её щёку.  «Ведьма! Проклятая! Сжечь!» — голоса множились, словно пытались заглушить её собственные мысли.       Она шла, руки связаны, каждый шаг отдавался болью в ногах и сердцем, сжимающимся от предательства.       Но в этом хаосе её образ был непреклонен — длинные прямые волосы цвета первого снега струились по плечам ровными струями, отражая солнечный свет. Раньше они играли мягкими волнами, но ради улыбки брата она каждый день выпрямляла их, превращая в холодные линии, подчеркивающие аристократическую грацию.       Голубые глаза, чистые как утреннее небо, смотрели прямо перед собой, отражая и наивность, и скрытую решимость. Тончайшие черты лица делали её похожей на фарфоровую куклу — недосягаемую, холодную.       Сердце колотилось, но не от паники. Паника бы была бесполезна. В груди пульсировала тягучая, глухая ярость — не к толпе, не к людям, а к тому, кто всё это устроил.       Сводный брат, наследник престола, восседавший на троне, улыбался, как будто наблюдал за игрой. Он сделал это — подготовил всё, сплёл паутину, и она, наивная, шла прямо в её ловушку.       Каждый взгляд на него — словно вспышка боли. Его улыбка была пуста, как ледяная поверхность озера, отражающая лишь тёмные воды его замысла. Отец давно лишён власти, двор покорён, а она — незаконнорожденная, наивная, доверчивая — оказывается выставлена на показ, как предатель, как ведьма, как символ поражения.       Толпа плевалась и кидала камни, а она смотрела прямо перед собой. Страх почти растворился — на смену пришла тишина внутри. Ярость, осознание собственной наивности — всё смешалось в один комок в горле.       На шее у неё висел тонкий серебряный кулон, последний подарок матери, которая пропала без следа, оставив лишь его. Он был изящным и неприметным для посторонних, но она знала: если открыть его, внутри скрыты маленькие часы. Время на них замерло в момент дарения — знак того, что мать всегда была рядом хотя бы в этой крошечной детали.       Кулон лежал на груди, едва заметно покачиваясь при каждом шаге. В его холодном металлическом блеске отражался свет солнца и отблески пламени в предстоящей казни. Для неё он был больше, чем украшение — символом памяти, надежды и тайны, которую мать оставила для неё.       Платформа эшафота поднималась перед ней, запах смолы и свежих дров врезался в ноздри. Дыхание стало прерывистым, но сердце билось ровно — странным, холодным ритмом, который говорил: «Теперь я вижу. Всё ясно».        Камни, оставленные за её спиной, медленно прекратили лететь — сейчас толпа замерла, наблюдая, как суд вершится. Она посмотрела на своего брата — и впервые в жизни её глаза встретили холодный блеск власти, а не ласку.       Её грубо толкнули, и шаги стали ещё более неуверенными. Дойдя до платформы, она увидела деревянный крест, к которому привязывали преступников. Верёвки скрипели, когда её крепили, холодное дерево царапало кожу, оставляя жгучие отметины.       И тут она заметила её — няню, единственного человека, кто по-настоящему заботился о ней сколько она себя помнила. Женщина стояла в толпе, но будто совсем не являлась её частью. Её глаза были полны слёз, руки дрожали, а губы, не переставая шевелиться, умоляли: «Нет, Ваше высочество Элизабет! Пощадите принцессу! Остановите это!»       Элизабет на мгновение замерла, услышав своё имя. В памяти вспыхнули воспоминания давно минувших дней: нянюшка приносила ей горячий какао и укрывала тёплым пледом в морозную зимнюю ночь, учила писать и читала сказки на ночь, они играли в прятки между длинными коридорами пустого дворца, и казалось, что они единственные, кто по-настоящему жив в этом холодном, отчуждённом месте.       Няня заплетала её непослушные волосы и говорила, что она особенная и заслуживает целого мира, даже когда все остальные её игнорировали.       Слёзы катились по лицу няни, смешиваясь с пылью и криками толпы, и каждая капля будто отражала все эти мелочи, которые сделали её детство хоть немного светлым среди интриг и заговоров.       Сердце Элизабет сжалось.       Какофония из звуков и запахов будто отошла на второй план.       Её взгляд держался только на нянюшке. Она видела настоящую любовь и заботу, которая осталась единственным оплотом человечности в этом жестоком мире.        Испытав весь спектр эмоций — страх, ярость, горечь, благодарность — Элизабет на мгновение улыбнулась нянюшке. Это была тихая, почти невидимая улыбка, в которой заключалась вся глубина их связи, вся любовь, которую они делили в этом холодном дворце.       Сводный брат поднялся с трона, его взгляд был холоден, как ледяная поверхность озера. В зале воцарилась тишина — каждый инстинктивно замер, когда прозвучали его слова.       «За все преступления, совершённые против трона и королевства, я, Эрик Нордвинд, король Дании, приговариваю тебя, принцессу Элизабет Нордвинд, к сожжению заживо».       Элизабет встретила его взгляд без особой эмоциональности. Она смирилась со своей участью, приняла холодную неизбежность момента. Он улыбнулся ей — тихо, почти играючи. Подонок, которому она доверяла, наслаждался своей властью, и её смирение делало его торжество ещё слаще.       Ей хотелось плюнуть ему в лицо, показать всю свою ярость и презрение. Но она сдержалась. Каждый жест, каждое движение оставалось безупречно выверенным — аристократическая невозмутимость была её последним щитом перед лицом смерти.       Прислужник подошёл к ней с факелом, спокойно выполняя приказ.  Элизабет почувствовала первые языки пламени на ногах — щекотание и жгучее тепло одновременно.       Запах смолы и дыма ударил в ноздри, глаза слезились, но лицо оставалось спокойным.  Ей даже показалось забавным, что, стоя на пороге смерти, она не кричит и не мечется.       Пламя медленно ползло выше, щипало щиколотки и бедра.        Запах дыма заполнил лёгкие, удушливый, резкий, и вдруг она почувствовала, как голова начинает кружиться.       Каждый вдох отдавался колкой болью в груди, сердце билось всё медленнее. Её взгляд смазался, сознание покидало её, и в последний момент перед тем, как свалиться в обморок, она снова увидела нянюшку — слёзы, крики, мольбу о спасении.       В её голове промелькнула последняя мысль, тихая, почти неслышная: «Если бы у меня был шанс… начать всё сначала…»       И потом — пустота.