.

Кострома ночью была другим городом. Дневная суета растворялась в синеватом сумраке, уступая место тишине, нарушаемой лишь шепотом Волги и редким гулом машин на дальнем мосту. Фонари, словно жемчужины, рассыпались вдоль набережной, их отражения дрожали в черной воде. Именно здесь, под сенью старых лип, их и ждала встреча. Не тайная, не случайная – назначенная. Как вызов. Как продолжение игры, правила которой знали только они двое. Юля появилась первой. Весенний ветерок трепал рыжие пряди парика, неестественно яркие под лунным светом. Пионерская форма – темно-синяя юбка плиссе, белая блузка с галстуком – сидела на ней с вызывающей небрежностью, словно пародия на строгий лагерный устав. Но пародия обманчивая. В этой простоте, контрастирующей с ее обычно острым стилем, была своя дерзкая красота. Она стояла, опершись на перила, глядя на воду, и тень от козырька пионерской фуражки скрывала выражение ее глаз. Только уголок губ был чуть приподнят – вечный намек на насмешку. Шаги раздались позади – неспешные, чуть шаркающие по плитке. Юля обернулась. Вадя Солдатов шел по набережной, и ночь, казалось, сгущалась вокруг него. Длинное черное пальто с высоким воротником и красными облаками – плащ Акацуки – развевалось на ветру, как мрачное знамя. Лицо его, обычно напряженное и осторожное, было скрыто в тени капюшона, натянутого низко на лоб. Только знакомый прищур глаз блеснул в темноте, когда он заметил ее. Он остановился в паре метров, словно оценивая обстановку. Старый рефлекс. – Пунктуальность, – его голос, обычно такой резкий в переписках, звучал приглушенно, почти глухо в ночной тишине. – Неожиданно. Уж не испугалась ли, что не приду, Космич? Юля рассмеялась, коротко и звонко. Звук разнесся по пустынной набережной. – Испугаться тебя? В этом? – Она скептически окинула его костюм взглядом. – Выглядишь, как готический голубь, который потерял свою башню. Готов порвать пространство-время или просто замерз? Вадя фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Он сделал шаг ближе, плащ шуршал по плитке. – А ты? Рыжий парик и форма пионерки-отличницы... Прямо-таки Алиса в стране чудес. Только чудес тут, – он махнул рукой в сторону темной реки, – маловато. Разве что чай с Шляпником пропустили? – Может, еще споем у костра «Взвейтесь кострами»? – парировала Юля, игриво поправляя галстук. Ее глаза блестели в свете фонаря. – Или ты предпочитаешь более... зловещие ритуалы в своем облачении? Говорят, Акацуки не просто так по ночам шляются. Он снял капюшон. Его обычная стрижка казалась еще короче в контрасте с темной тканью плаща. На лице – привычное напряжение, но в глазах, прищуренных от ветра, не было прежней враждебности. Было что-то другое – любопытство? Усталость от вечной войны? – Ритуалы оставим для чатов и пабликов, – сказал он тише. – Сегодня... просто прогулка. Раз уж договорились. – Договорились? – Юля приподняла бровь. – Я сказала: «Встретимся, если не струсишь». А ты пришел. В костюме суперзлодея. Это уже достижение, Солдатов. Она повернулась и пошла вдоль набережной, не оглядываясь, но замедлив шаг, давая ему догнать. Он пошел рядом, стараясь не наступить на развевающийся подол своего плаща. Контраст был абсурдным и завораживающим: яркая, почти карнавальная пионерка и мрачная тень из мира ниндзя. – Неловко в этом? – спросила Юля, кивнув на его плащ. – Как тебе сказать, – Вадя попытался подобрать полы, которые норовили запутаться у ног. – Представь, что тащишь за собой мокрую палатку. Стильно, но непрактично. А твой парик не колется? – Ужасно, – призналась она, снимая фуражку и встряхивая рыжими волосами. – И пахнет дешевым пластиком. Но ради образа... Ради этой самой абсурдности всего этого. – Она широко раскинула руки, охватывая жестом набережную, луну, их самих в нелепых нарядах. – Потому что где еще, как не здесь и сейчас, Солдатов, мы можем позволить себе быть вот такими? Без масок настоящих, только с этими, – она ткнула пальцем в его облако на плаще. Он смотрел на нее, на ее улыбку, такую непохожую на язвительные усмешки в сети. Луна освещала ее лицо, делая кожу почти фарфоровой, а рыжий парик – неестественно ярким пятном в синеве ночи. – Абсурдность... Да, – он согласился неожиданно легко. – После лет споров о том, кто прав, кто виноват, кто кого подставил... Прогулка в костюмах по ночной набережной – это как глоток... чего-то другого. Свежего воздуха, наверное. Они шли молча несколько минут, слушая плеск воды и шорох листьев над головой. Странное спокойствие витало между ними, нарушаемое лишь шуршанием ткани его плаща и легким шелестом ее юбки. – Знаешь, – вдруг заговорила Юля, глядя не на него, а на луну, – я когда-то, очень давно, еще до всей этой... летосферной каши, мечтала о чем-то подобном. О безумной, ни на что не похожей встрече. Необычной. Запоминающейся. Чтобы потом можно было сказать: «А помнишь ту ночь, когда мы...». – ...когда мы гуляли по набережной, ты – переодетая пионеркой с рыжим париком, а я – в плаще Акацуки? – Вадя закончил за нее, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, не сдержанный смех. Глухой, низкий, но искренний. – Да, это определенно... запоминается. Хотя бы потому, что я рискую сломать шею, наступив на эту проклятую тряпку. Юля рассмеялась снова, и на этот раз ее смех был теплым, без привычной колкости. – Держись за меня, ниндзя, – она неожиданно протянула ему руку. – Чтобы не упал. Пионерский отряд должен заботиться о своих... странных попутчиках. Он замедлил шаг, глядя на ее протянутую руку. Мир их бесконечных войн, блокировок, взаимных обвинений остался где-то далеко, за гранью этой ночи и этих фонарей. Здесь и сейчас были только они двое, река, луна и абсурдная, нелепая красота момента. Вадя медленно снял перчатку с красными облаками (еще один штрих к костюму) и взял ее руку. Ее пальцы были прохладными, но крепко сжали его. – Ладно, пионервожатая, – он усмехнулся, но в усмешке не было злости. – Веди. Только смотри, не заведи в какую-нибудь виртуальную ловушку. – Обещаю, сегодня – только реальность, – пообещала Юля, и ее глаза сверкнули в темноте. – Пусть и очень странная. Идем. Вон там, кажется, еще работает киоск с мороженым. Даже ниндзя Акацуки, я думаю, не откажется от эскимо. Они пошли дальше вдоль ночной набережной: яркое пятно рыжего парика и пионерской формы и темная, развевающаяся тень с алыми облаками. Их шаги сливались в общий ритм, руки были сплетены, а смех, тихий и свободный, иногда нарушал ночную тишину, растворяясь в шепоте реки и далеких огнях Костромы. Войны могли подождать. Эта ночь, нелепая и прекрасная, принадлежала только им.