Часть 1. Я.

У тебя слезы в глазах, а мне все равно. 

Ищи меня под созвездием ворона. 

      На сегодняшний день я не могу сказать о нас с ним ничего. Пустота и вечность темного неба в купе с огромным количеством звёзд — вот, что сейчас было в моей голове при мысли о наших вечерах вместе. Я эгоистка, идиотка и все такое. Каюсь, сейчас бы душу продала за то, чтобы изменить почти все, что я натворила, но нет, я уже слишком горда для этого. Слишком горда. Не знаю, был ли он расстроен. Его глаза олененка всегда казались мне странным спектром эмоций, в котором очень редко был огонь. Всегда казалось, что он в любой момент может заплакать: блик в темноте его радужки был похож на блеск слезы. При мысли об его ухмылке у меня отключается мозг. Мы знали друг о друге все, но плохо знали друг друга. Он был звездой, а мне так нравилось за ними наблюдать… Впрочем, даже если он когда-то вновь захочет увидеться со мной, он знает, под каким созвездием меня искать.  ***       Я Дэйрин Эйшид. Низкая светловолосая девочка, люблю рисовать. Смотря в зеркало, я понимала, что мои одноклассники в младшей школе были правы: на меня больно смотреть. И даже смешно. Но сейчас это уже неважно. В старшей школе уже многие привыкли к моему тупому твердому выражению и реже пытались задеть идиотской насмешкой. Хотя учителя все равно обращали внимание на моё лицо и выдвигали претензии о том, что я проклинаю их, ненавижу, недовольна уроком или в целом человеком и все в этом духе. Порой я подавляла на задний план свою обычную стеснительность: больше всего раз на такие фразы я смеряла собеседника медленным взглядом и молча отворачивалась, но иногда могла ответить что-то в духе «это моё расслабленное лицо» или «все нормально», ведь это было правдой. Иногда, набираясь смелости, из меня вылетало что-то типа «да, вы никогда мне не нравились» или «надеюсь, пока я читала проклятие, мои губы не двигались слишком сильно?».        Впрочем, ни на один из этих ответов я никогда не получала чего-то положительного обратно. В первом       случае на меня закатывали глаза, во втором мне не верили, а в третьем обижались.        У меня никогда не выходило улыбаться, а в школе, как назло, очень часто проходили мероприятия, на которых нужно было делать общие фотографии. Я бы могла спрятаться за кем-то на них, но тогда меня бы не засчитали как участника. Я пыталась поднимать брови и уголки губ, но из-за этого моё лицо выглядело ещё более тупым. Семья смеялась надо мной, когда в напечатанной газете вновь красовалась моя мина. Я сама хотела бы смеяться над собой, но мне просто было невероятно больно из-за того, что у кого-то от родя спокойное лицо выглядело по-настоящему спокойным, а не вечным идиотским выражением недовольства и напряжения. Я завидовала этим высоким красавицам, что из воздуха могли улыбнуться и заставить человека верить им. У меня же это не получалось. Мои фальшивые улыбки выходили похожими на оскал, из-за чего собеседники отдалялись и после обсуждали меня с другими. Я не была человеком, с которым кому-либо вообще хотелось общаться. Чтобы понравиться другим, нужно состоять в компаниях, быть красивой, шумной, веселой и все в этом духе. Я не подходила ни одному критерию.  Моё выражение выглядело нормально только в одном состоянии: в профиль. Но было бы грубо разговаривать с людьми, отвернувшись от них, так что я не разговаривала с ними вообще: впрочем, ко мне даже не подходили. Работа в парах, группами, как-то ещё: всегда я оставалась последней из тех, кого могли бы выбрать. Я смотрела на «крутую» часть школы: они проживали свое отрочество как самое лучшее время всей жизни. Я хотела такого же всей душой, но понимала, что уже поздно. Никто не захочет взять меня к себе, да и смелости подойти у меня просто на просто не хватит. Я зажатая мышь, абсолютно не умеющая коммуницировать с людьми. Я не была изгоем: в школе не было задир, которые бы издевались надо мной каждую перемену, надо мной не смеялись публично каждый день, я просто была пустым местом. Все знали обо мне все самое плохое вскользь. И всю жизнь я шагала по гвоздям, пока в старшую школу не перевелась девочка по имени Тея. Мы общались в средней школе, а после, когда я перешла в девятый класс, за два года я превратилась в тряпку на ногах. Конечно, не из веселого человека: база этой личности у меня была ещё с класса пятого. Впрочем, сейчас я в одиннадцатом, и Тея снова со мной. Она старается внушить мне то, что я не «не такая» и могу понравиться людям, на что я улыбаюсь своим оскалом и киваю, понимая, что понравилась я только ей. Да, опять же, никто не относился ко мне, как к мусору, но воспоминания о насмешках и вечные напоминания о том, что моё лицо слишком серьезное, настолько въелись в мою память, что мне кажется, что люди каждый день повторяют это вновь и вновь, но теперь уже за моей спиной. Я не имела понятия: может быть, все и правда так и было, а может и не было. Я успокаивала себя тем, что всем плевать на меня, но сила едких слов была намного более крепкой.  Когда Тея вернулась ко мне вновь в одиннадцатом классе и заставила меня улыбнуться, я почувствовала, как моё лицо заболело: это было очень непривычно после двух лет перерыва. Я думала, что я насовсем забыла, как это делать, но рядом с ней уголки моих губ самостоятельно расплывались, о чем бы я не думала. Я ужасно благодарна ей за то, что она просто есть и является единственным человеком, что заставляет меня быть живым сущаством и чувствовать что-то кроме тревожности и других эмоций, связанных с этим.        С недавнего времени я начала глубже открывать все тайны знаменитостей старшей школы. С приходом Теи я узнавала о сплетнях, что распространяли её знакомые, и уже где-то в октябре в кафетерии мои глаза  перестали концентрироваться только на еде в руке. Я стала осматривать людей вокруг, что всегда были со мной рядом. Когда-то в средней школе, когда-то в младшей. Я никогда по-настоящему не замечала их: я ничего не знала ни о ком из них и даже не старалась запоминать. Помнила я только те лица, что вели себя недоброжелательно по отношению ко мне. С возвращением Теи я узнала о грязных вещах, которыми занимались черлидерши, об идиотизме баскетболистов, об историях любителей вечеринок, о популярных королях и королевах школы, о заучках, о фриках и все о том, где они проводят перемены и где сидят в кафетерии. Оказывается, каждое место и каждый столик был почти буквально забронирован тем или иным человеком той или иной группы. Два года я даже не замечала, что садилась в одно и тоже место, которое всегда было пустым. С приходом Теи иногда туда начали подсаживаться её знакомые. Они рассказывали очередные сплетни про сумасшедших парней, про то, кому очередной раз отдалась та или иная черлидерша. Сначала я слушала и пыталась даже не моргать, чтобы не упустить абсолютно ничего, но уже в ноябре все это мне наскучило. Истории про популярных были одними и теми же. С интересом я слушала только тогда, когда речь шла про заучек, преподавателей или фриков. Фрики были моими любимыми. Я даже не понимала, почему их так называют: по рассказам девочек они просто брали от жизни все и были немного шумными, дерзкими и смелыми. К слову, это то состояние сознания, о котором я мечтала всю жизнь. Я смотрела на столик фриков с завистью. Один из них, что сидел в конце стола, часто кричал, мог вскакивать, бегать по кафетерии и что-то очень увлеченно рассказывать, залезать на стол, громко смеяться и все это без единой задней мысли. Он казался мне таким живым и настоящим, что очередной раз, когда он вновь начинал вести себя вызывающе, я невольно улыбалась. Это было странно, но я списывала это на мечтательность и зависть. Это не была зависть в ненависти: я не хотела, чтобы он прекращал это делать. Я понимала, что он по-настоящему наслаждается собой и тем, что он делает. Это заставляло мою грудь ныть: я не могла так и никогда бы не смогла, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Я была слишком слаба для этого, слишком стеснительна и тиха. Я ненавижу себя за это.        Одна из тех вещей, которые делал он, а я не умела: он невероятно красиво улыбался. Он умел делать серьезное лицо так, чтобы оно выглядело красивым и по-настоящему серьезным. Он был харизматичным. И, ещё раз, это не дает мне покоя: его чертова улыбка. Улыбка, улыбка, улыбка, иногда я проходила мимо и мой взгляд падал на его выглядывающие клыки: у него даже зубы были ровными и белыми, как же я хочу такую же улыбку. Его глаза улыбались вместе с его ртом и блестели: мои же, когда я расплывалась в подобии улыбки, оставались неподвижными и ни капли не участвовали в действии мышц лица. Это разбивало мне сердце. У него все выходило так легко. Быть им или быть с ним?       Он никогда не смотрел на меня, кажется, даже едва ли знал о моем существовании. Впрочем, ничего необычного, как и все остальные в этой школе.        Ну почему я на нём так зациклилась?        Потому что он был моей мечтой. Он был тем, кем я хотела быть, может, с кем я хотела быть, мне неважно, мне просто хотелось, чтобы он хотя бы видел во мне хорошего человека. Хотя, с большой вероятностью даже если он знает меня, то в плохом свете и считает меня странной тихой мышью, что не умеет общаться с людьми, с которой трудно завести разговор. Если он будет так думать, он будет прав.        Я была грязным, выкинутым где-то в траву после дороги осколком, который школьник, идя домой, пинал бы всю дорогу, потом пнул куда-то в сторону, немного расстроился, а после нашел другой и продолжил идти уже с ним. А он был самоцветом, к которому цепляются люди, с которым хочется быть рядом, на который хочется смотреть.        У него самого была не лучшая репутация, и это делало его ещё сильнее. Он не унывал, не замыкался в себе после всех слов и слухов, сказанных в его сторону. У него часто были перепалки с популярными группами, он никогда не сдавался и боролся для последнего с этой невероятно сияющей ухмылкой и не унывающим юмором. Он был самоцветом.        И ангелом прямиком из ада.  ***        Дэйрин и Тея пришли в вечно шумную кафетерию. Каждый день там ничего не менялось. Жужжание разговоров, снующие туда-сюда ученики, обычные дни старшей школы. Эйшид шла впереди своей подруги, направляясь к их столику в конце кафетерии. Порой они останавливались: кто-то преграждал путь, а после извинялся и отступал в сторону. Приходилось вилять среди тел и ещё умудриться не споткнуться ни о какой портфель.  — Вот, спроси у кого угодно, я уверен, любой девушке в этом месте я нравлюсь. Может, она не будет это говорить прямо. Может, постесняется, но-… — Послышался знакомый звонкий голос. Кучерявая голова была повернута к столику, наполненному его парнями. Он стоял, очередной раз игриво ссорясь с одним из них, активно жестикулировал и размахивал руками. Круто повернувшись, он заметил немного длинную шевелюру и тут же схватил девушку за локоть и заставил её остановиться. Как назло, это была Дэйрин. — Эйшид, привет, послушай, я тебе нравлюсь? Хоть немного? Скажи, что я красивый. Оу, ты снова не в духе, понятно, шуруй тогда. — Он нахмурился, глядя на её серьезное лицо, отпустил руку блондинки и похлопал её по спине, чтобы она шла дальше. — Эй, Де Виль, а тебе? Ну, чего ты так? Не стесняйся. — В догонку кричал парень, когда Тея схватила подругу за руку и потащила её к их столику, агрессивно глядя на него.  — Боже, почему Эдди Мансон из всех людей на свете? — Повысила голос Теада, усаживаясь за их столик и смахивая ее темно-русые волосы с плеча на спину. — И именно тебя. Ты оказалась не в том месте не в то время.  — Я упала в своих глазах. — Дэйрин тупым взглядом впилась в поверхность стола. — Казалось бы, куда ещё ниже… Теперь я хочу вырезать себе глаза, рот, может, вообще лицо убрать, маску начать носить, все что угодно… Никто не напоминал мне об этом уже около двух недель. Я даже начала чувствовать себя человеком, но тут снова. Ещё и от него. От него…  — Слушай, не зацикливайся на этом так, ты же знаешь, что каждый день он задевает десятки людей, он не запомнит именно этот случай. — Тея пнула ногу подруги под столом.  — Он знает мою фамилию. Он назвал меня по фамилии. Это был первый раз, когда он задел меня. — Блондинка зарылась руками в волосы. — И у меня было это идиотское каменное лицо… До этого мы разговаривали пару раз, помнишь? Он считал меня… нормальной. — Вы не разговаривали, он просто спрашивал о преподавателях и времени, ты оказалась у него под рукой. — Тея положила руку на тыльную сторону её ладони, что лежала на столе. — Он ведь даже не задел тебя, он просто сказал, что ты не в духе.  — Ага, и сделал такое лицо, будто ему мерзко. — Эйшид подняла голову и нахмурилась, глядя в зеленые глаза подруги. — «Понятно, шуруй тогда». Разве было так сложно-…  — У тебя что, из-за слов придурка Мансона мир рухнул? — Повысила голос Де Виль.  — А может и рухнул. — Дэйрин скинула со своей руки ладонь Теи и отклонилась назад. — Ты идеально знаешь, как важны для меня слова людей. Будь то бомж под забором, мне будет важно то, что он обо мне скажет, твою мать!  — Так зачем я тогда всегда тебя поддерживаю, если каждый раз, когда кто-то хоть взглядом задевает твою нежную душеньку, ты ломаешься заново? — Развела руками темно-русая. — Я старательно собираю твои осколки, а ты что? Когда кто-то дунул на них, рассыпаешься с каждым разом все больше. Такую вазу, как ты, я бы не купила никогда.  — Но ты уже купила. — Мерзко ухмыльнулась Эйшид. — Вернуть в магазин не получится, у неё же не товарный вид.  — Да, зато можно выкинуть. — Подняла брови Тея.  — Ну-… — Блондинка открыла рот, а после закрыла. Она вновь глянула на стол, её руки затряслись, лежа на его поверхности. Она облизнула пересохшие губы. — …Выкидывай, все равно её уже не починить.  — И возвращать её было бы некому. Я нашла эту вазу уже треснутой на улице, около мусорки. — Теада наклонилась ближе и покрыла ладонями обе руки подруги, сжимая их в своей хватке.  — И на кой черт тебе нужна была уже треснутая ваза… — Нервно усмехнулась Эйшид.  — Она особенная. — Тея нашла глаза напротив и успокаивающе улыбнулась.  — Ты заставляешь меня чувствовать себя идиоткой. — Помотала головой блондинка, медленно выдыхая.  — Ты и есть идиотка. — На эту фразу Де Виль её пнули под столом.  ***        Он начал преподавать в нашей школе совсем недавно, но моя подруга уже потеряла из-за него голову. Он был невысоким для мужчины, но серьезным, саркастичным и все такое. Черные волосы до плеч и идеально ровные усы, расходящиеся стрелками в стороны над верхней губой. Честно, к нему я испытывала необъяснимую неприязнь: своими ровными длинными волосами он напоминает мне Снейпа из книг. Идеально прямые волосы без капли пористости, что блестят на солнце, неровный нос, вечно строгая одежда - все это выворачивало меня изнутри, он всегда был идеально зализанным и ассоциировался у меня с маменькиным сынком из-за усов и литературной манеры речи. Я не представляла то, как можно видеть в нём объект симпатии, будь она любовная или какая-нибудь ещё, но моя подруга определенно чувствовала к нему влечение. Впрочем, она всегда любила подобного типа людей, особенно преподавателей. Тея была «питомцем» почти всех учителей, что, как ей казалось, хотя бы чуть-чуть неровно дышали к ней. Кто-то бы назвал это «подлизой», «заучкой» и другими всевозможными эпитетами.       Возможно, какое-то время назад я бы назвала ее так же, но сейчас я поняла, насколько она все романтизирует и живет в своих маленьких розовых фантазиях. Порой я по-настоящему боюсь, что в какой-то из дней она напорется на того, кто будет любить маленьких девочек, как она, и сделает с ней что-то плохое, и ещё один лучик света в моей жизни погаснет. Я не могу даже представить себе то, как её маленький мечтательный мирок рушится, и я больше никогда не смогу увидеть радостный наивный блеск в её зеленых глазах. Я никогда не останавливала ее, когда она начинала какой-то более личный контакт с учителем: я молча надеялась, что она помнит о моих словах, что я переодически повторяю ей, как мантру, и не будет заходить слишком далеко. Она такой многоэмоциональный человек, что я не могу понять, влюбилась ли она по уши или этот человек просто ей симпатизирует. Я в целом в людях очень плохо разбираюсь, особенно в таких, как она. Порой она как открытая книга, порой замыкается в себе и не разговаривает со мной днями. Я не делаю ничего: не извиняюсь и не меняю свое отношение к ней: я просто знаю, что рано или поздно она вновь прибежит ко мне с улыбкой до ушей рассказывать о том, как тот или иной учитель посмотрел на неё, и это точно было что-то двусмысленное.        После занятий по литературе я всегда спешно выходила из класса и ждала её снаружи, зная, что сейчас там будет происходит очередной акт умопомрачения смазливого черноволосого дяденьки. Все это кажется мне невероятно двуликим: она рассказывает все эти встречи так, будто он смотрит на неё с любящими глазами, улыбается без конца, активно участвует в разговоре и интересуется ей, трогает её за руки и волосы, бывает, даже за лицо. Я не верю в это, вернее, вообще не хочу верить. Я искренне не хочу верить в то, что она наткнулась на того самого, что сломает её. Но он ведь может быть адекватным? Конечно, может, но в конечном итоге это все обернется далеко не так. Нормальные люди в его годах хотят общаться с людьми своего  возраста. В смысле, по-настоящему общаться, как это делают они. Разговаривать на различные темы, рассуждать вместе, проводить друг с другом время, как будто бы они были друг другу чем-то большим, чем ученик и преподаватель. Те, кто в таком возрасте общаются с малолетками, кажутся мне недальновидными идиотами, это ведь просто тупость! Неужели твой интеллект настолько недалек, что ты не можешь вынести разговора со своим ровесником, поэтому решил перейти на малолетнюю девочку, которая идеально тебе подходит, ведь ты вскружил её ветряную голову. «Ты так умно мыслишь для своих лет», а ты так тупо мыслишь для своих… Сколько? Тридцать? Сорок? Пятьдесят, может?        С ее каждым новым рассказом о том, что с очередной встречей они становятся все ближе, мне хочется просто подойти и ударить этого сальноволосого идиота в челюсть, да так, чтобы одна часть его усов осталась на месте, а вторая переместилась куда-нибудь в область глаз. По мне не было видно, (конечно, я ведь не умею показывать эмоции) но я ненавидела Николаса всем своим невеликим сердцем. Мне хотелось втрясти в него способность рационально мыслить, поговорить с ним абсолютно серьезно на тему того, что это не та девочка, с жизнью которой ему стоит играть. Да, она идеально подходит для контроля и сама протягивает ему рукоять от её поводка, но я хочу вырвать эту рукоять из тонких рук учителя и в клочья разорвать поводок.  Порой я думала, что это ревность во мне шлет привет, но нет, я просто невероятно беспокоюсь за неё и её увлечения. В ноябре ситуация накалилась так, что я не смогла себя сдерживать. Этот шаг был для меня невероятно силен, но злость и переживания внутри меня были ещё сильнее.  — Добрый день, Николас. — Она резко вошла в кабинет, хлопнула дверью и большими, быстрыми шагами зашагала к мужчине, что стоял около своего стола и перебирал какие-то невероятно нудные бумаги.  — Сэр Николас, пожалуйста. Добрый день, мисс Эйшид? — Учитель поднял бровь и повернулся к девушке, оглядывая её нервную фигуру. Она явно не была в своем обычном состоянии спокойствия.  — Ты недостоин моего уважения. — Она ткнула пальцем в рубашку на его груди, небрежно и уверенно кидая обращение на «ты».  — Прошу прощения-…  — Прощаю. Прекрати влезать, дай мне сказать. — Она начала свою речь, ходя по классу и размахивая руками. — У тебя нет ни единой работающей клетки мозга, раз ты совершенно не понимаешь того, что ты делаешь. Я думала, в таком возрасте люди, а тем более учителя литературы, что… А, хотя, литература вся держится на тупорылейших смазливых романах, где девушку ставят как какой-то объект, за который мужчина борется и с которым мужчина может обращаться так, как хочет. Сначала они играются с женскими чувствами так, будто их не трогает в них ничего, женщина для них - просто игрушка, развлечение, потеха, а после они друг друга перестрелять готовы за ту или иную даму, как в конечном итоге и исходила половина проз: кто-то из двух недальновидных кабелей убивал другого пулей из-за ревности. Где-то это были друзья, где-то даже лучшие друзья. И отчего все это? Из-за женщин! — Она нервно рассмеялась. — Если вы друг друга за них поубивать готовы, так почему же нельзя изначально вести себя с ними как с людьми, а не как с объектом продажи на аукционе, на который вы можете уделять все больше и больше внимания, соревнуясь в этом, а после последней ставкой убить противника и в дальнейшем ничего с полученной вещью не делать, ведь второму из борющихся она не особо-то и нужна была. Так то-то же и ты, милый мой, начитался своих сентиментализмов и считаешь себя кем? Печориным? Базаровым? А-ах, или Гумбертом?… Неважно, что ни одно из этих произведений не является сентиментализмом, но! Послушай меня сюда, письма кусок, может, я и не разбираюсь в людях, но я прекрасно вижу сквозь тебя, шикарно вижу все твои мерзкие фантазии и чувства, так что придержи себя в штанах и, твою мать, не притрагивайся больше к Теаде никогда в жизни, никогда, понятно? Она - не та, через которую ты сможешь легко пробиться. Да, я знаю, ты это уже сделал, но просто потому что ты - ее слабое место. А она - моё. И я не хочу, чтобы ты завладел моим слабым местом, так что я пытаюсь отгородить ее от тебя, от ее потенциальной опасности. Она живет в своих мечтах и представляет романтичные вечера февраля с поцелуями на столе после уроков, но я-то знаю, что вы, полудурки, хотите помимо всех этих поцелуев. Тебе лучше вести себя с ней как лапочка и держать ширинку застегнутой, да, и под её одежду тоже не лезть. Я не хочу, чтобы на её луч упала тень. — Она твердо смотрела в его карие глаза.  — Ну, я, конечно, впечатлен. — Усмехнулся Николас после двухсекундного молчания. — Но ты, похоже, все неправильно поняла. Да, Тея невероятно хорошая девочка, мне приятно с ней общаться и, признаюсь, я испытываю к ней симпатию. Когда обнаружил в себе это, я был в ступоре: всегда до этого меня интересовали дамы моего возраста, но Тея показалась мне особенной. Я не вижу в ней сугубо сексуального объекта, я вижу в ней интересного собеседника и человека в целом. Я рад, что она проявила ко мне интерес и, признаюсь, хотел бы, чтобы между нами было что-то большее, но это карается законом. Я даже не думал о половой связи с ней, меня не привлекают молодые девочки в целом, только она. Она привлекает меня, а не возбуждает, ладно? Я впечатлен тем, что ты так беспокоишься о подруге и она, кажется, играет важную роль в твоей жизни, но не будь собственницей и просто позволь ей общаться с другими людьми, ты слишком сильно все драматизируешь. Эмоции управляют тобой сейчас, а не ты сама. Да, ты прожила с ней большую часть своей жизни и только с ней, тебе неприятно смотреть на то, как она привязывается к другому человеку, но ведь это не означает, что она бросит тебя насовсем. Просто в её жизни появляются новые знакомства, в твоей, я уверен, тоже наверняка появятся.  — Ты не знаешь меня. — Она отвернулась и продолжила говорить, глядя в стену. — Не смей говорить обо мне, не зная того, что происходит вокруг и внутри меня. Я не считаю Тею своей собственностью или чем-то типа того. Я не испытываю неприязни ко всем другим ее подругам: я прекрасно понимаю, что у неё есть своя жизнь и другие подруги, я никогда не запрещала ей с ними общаться. Просто в вас я вижу ее потенциальную опасность. Опасность не только ее радости, мечтам и чувствам, но и жизни в целом.  — Я не собираюсь делать с ней ничего того, что ты думаешь там у себя в голове, ладно? — Он медленно улыбнулся. — Мне ещё нужна эта работа и эта жизнь, мне не нужно тюремное заключение, я все прекрасно понимаю.        Дэйрин последний раз пронзила его своим взглядом, а после большими шагами покинула его кабинет, вновь громко хлопнув дверью.