Часть 15

Солнечный осенний день заливал улицы Парижа золотом. Маринетт неспешно шла рядом с мамой, сжимая в руках несколько шуршащих пакетов. Легкий ветерок играл с ее волосами, а на губах застыла мечтательная улыбка. — Ты сегодня просто мурлычешь себе под нос, милая, — с теплотой в голосе заметила Сабин. — Давно не видела тебя такой... легкой. Кажется, какой-то большой груз упал с твоих плеч. Маринетт немного смутилась, ее щеки тронул румянец. — Ой, да просто... день хороший! И знаешь, то, что я победила в том дизайнерском конкурсе, очень вдохновляет. — Дело не только в дизайне, — Сабин посмотрела на дочь с нежностью и легкой хитринкой. — Ты стала увереннее. Будто снова нашла опору под ногами. Я так рада это видеть. Или... может, это кто-то стал для тебя опорой? — Мам, о чем ты? — густо покраснев, пробормотала Маринетт. — Просто... осень на меня так действует. Ты же знаешь, как я люблю осень! — Никто не любит осень, — с улыбкой возразила Сабин. — А я с недавних пор полюбила! — нашлась Маринетт. — Листочки там и... воздух такой свежий, прохладный… Очень бодрит! Сабин рассмеялась. — Хорошо, пусть будет осень. Просто я тоже помню одно такое «время года» в своей жизни. Его звали Том, он тогда еще не очень хорошо пек хлеб, но у него была самая чудесная улыбка, от которой у меня тоже щеки горели. — Ну мам, у меня никого нет! — начала оправдываться Маринетт. — Милая, я буду только рада, если ты захочешь поделиться, — мягко сказала Сабин. — Может, у тебя наконец-то с Адрианом что-то начало получаться? Маринетт на мгновение замолчала. У меня-то начало получаться. Вот только не с Адрианом, а с кое-каким другим блондином. И почему я оба раза выбрала... блондинов? Хотя кому они не нравятся. — С Адрианом всё хорошо, мы отличные друзья, — поспешно ответила она. — Но ничего большего между нами нет. И если честно, я этого уже и не хочу. — Ох. Значит, мой котёнок наконец-то открыл глаза и увидел, что на свете есть и другие, менее идеальные, но куда более интересные мальчики? — Мама! Ну хватит! Смотри, какая... витрина! — окончательно смутившись, она ткнула пальцем в первое попавшееся окно, отчаянно пытаясь сменить тему. Их разговор прервал громкий, властный голос, донесшийся с огромного новостного экрана на фасаде соседнего здания. На экране появилось серьезное лицо мэра Буржуа. — ...в связи с недавним трагическим инцидентом с ребёнком, — вещал мэр, — и вопиющим нежеланием так называемых героев нести ответственность, я вынужден сделать заявление. Ледибаг и Кот Нуар, в отличие от их более сознательного коллеги Серебряного Клыка, проигнорировали официальный вызов и не явились для дачи показаний. Такое поведение ставит под угрозу безопасность всего города! Маринетт застыла на месте, пакеты едва не вывалились из ее ослабевших рук. Легкое, счастливое настроение мгновенно испарилось, сменившись холодным, липким ужасом. Она совсем забыла. Допрос. Обвинения. Все это казалось таким далеким, почти нереальным. Она с чувством вины поняла, что последние две недели просто выпали из реальности. Все ее мысли были заняты только Котом. Она вспоминала их встречи на крышах, жадные поцелуи под дождем, то, как она зажимала его у очередного дымохода. Похоже, это стало для нее ежедневной, жизненно важной необходимостью. И за этим всепоглощающим чувством она упустила всё остальное. — Маринетт? Милая, с тобой всё в порядке? Ты так побледнела, — обеспокоенно спросила Сабин, коснувшись ее плеча. Маринетт вздрогнула, возвращаясь в реальность. — Да-да, мам, все хорошо, — выдавила она, пытаясь улыбнуться. — Просто... рука слегка затекла от покупок. Пойдем. Они продолжили свой путь, но для Маринетт солнечный день померк. В голове стучала только одна мысль: они влипли. И в этот раз — по-крупному.

***

— Я видел дневной репортаж, — начал Клык спокойно, подходя ближе. — Всё плохо. Я пытался всё разрулить, говорил, что вы заняты спасением города, но поскольку вы так и не пришли... теперь у властей развязаны руки. Они считают, что вы намеренно их игнорируете. Это уже не просто запрос — это ультиматум. Кот Нуар скрипнул зубами, его глаза вспыхнули гневом. — Мы только что спасли половину этого квартала! — прорычал он сквозь зубы, голос низкий и дрожащий от злости, как рык загнанного зверя. — А они сидят в кабинетах и требуют отчётов? Это абсурд! Клык кивнул, его взгляд остался спокойным, но в нём мелькнула тень понимания. — Это не имеет значения для бюрократов, — ответил он тихо, как будто извиняясь за чужую глупость. — Для них вы — нарушители протокола. И они готовы действовать. — Хорошо, — произнесла Ледибаг твёрдо и решительно. — Хватит бегать. Мы идём туда прямо сейчас. Дадим им эти несчастные показания, соблюдем эту глупую формальность и покончим с этим. Париж не должен страдать из-за нашей гордости. Кот Нуар повернулся к ней, его глаза расширились от неожиданности, но он молча кивнул в знак согласия, его плечи слегка опустились — знак, что он понимает. Они оба чувствовали, как беззаботное время закончилось, словно вечерний ветер унёс последние искры свободы. Стерильная белизна стен конференц-зала в префектуре полиции давила на глаза после привычной свободы парижских крыш. Воздух был спертым, пахнущим бумагой и полиролью для мебели. Ледибаг, Кот Нуар и следовавший за ними Серебряный Клык вошли в безликое помещение, где каждый их шаг по линолеуму казался неуместно громким. Атмосфера была холодной и официальной. За длинным столом их уже ждали. Во главе сидел Анри Лашапель, высокопоставленный чиновник МВД — сухой, безупречно одетый мужчина за пятьдесят, чье лицо не выражало абсолютно ничего. Его задачей был протокол и порядок. Напротив героев, вальяжно откинувшись на стуле, расположился представитель мэрии, месье Дюрок — холеный карьерист лет сорока с цепким, оценивающим взглядом. Его задача была — оказать давление. — Прошу садиться, — ровным голосом произнес Лашапель. — Уведомляю вас, что наша беседа будет официально запротоколирована и записана. — Давайте к делу, — нетерпеливо перебил его Дюрок, едва дождавшись, когда герои займут свои места. — Времени у всех мало. — Ваше отсутствие на ранее назначенной встрече нанесло определенный ущерб общественному доверию, — безэмоционально начал Лашапель. — Господин Лашапель, герои действуют в условиях постоянного стресса, — тут же вставил Серебряный Клык, принимая на себя роль адвоката. — Иногда административные детали ускользают от их внимания. Они здесь, чтобы исправить это недоразумение. Его фраза прозвучала как защита, но на деле лишь подтвердила их «ошибку» и «неорганизованность». Дюрок хмыкнул и вывел на экран планшета то самое вирусное видео. — Стресс? — с обвиняющим нажимом в голосе спросил он. — Еще недавно вы были примером для подражания, символом надежды для молодежи Парижа. А теперь... что мы видим? Алкоголь, нецензурная брань, нападение на гражданина. Какой пример вы подаете? — Подскажите, это какая статья Уголовного кодекса? «Оскорбление чувств политиков»? — с ледяной язвительностью поинтересовался Кот Нуар. — Вы издеваетесь?! — побагровел Дюрок. — Распитие алкоголя несовершеннолетними. Административное правонарушение, — спокойно, не отрываясь от бумаг, произнес Лашапель. — Подойдет? — Вы даже не знаете, сколько нам лет, — вмешалась Ледибаг с вызовом, но её голос опасно дрогнул. Лашапель впервые поднял на них свой бесцветный взгляд. — Мадемуазель, за свою карьеру я повидал достаточно глупых малолеток, чтобы с уверенностью сказать — вы одни из них. — Послушайте, — смягчил тон Дюрок, видя, что герои в обороне. — Никто не собирается выставлять ваши фото на первую полосу «Фигаро». Информация о ваших личностях станет достоянием крайне ограниченного круга лиц. Всё будет под грифом «Секретно». Но вы должны быть оформлены официально. Город должен знать, что доверяет свою безопасность не бесконтрольным анонимам в разноцветных масках. — Мы уже объясняли. Наша анонимность — это не прихоть, а единственная защита от Бражника. Для нас и для наших близких, — твердо ответила Ледибаг, но внутри всё сжималось в ледяной ком. Каждое слово давалось с усилием, будто она вытаскивала его из себя против воли. Пусть это был просторный, даже слегка помпезный конференц-зал с полированным столом и видами на Париж, а не серая камера с зеркалом Гезелла, — она всё равно чувствовала себя загнанной в угол. Преступницей, вынужденной оправдываться за своё существование. За то, что она спасала этот город снова и снова. Ей хотелось не объяснять, а крикнуть им в лица всё, что она о них думает. Но вместо этого приходилось держать удар, пряча дрожь в пальцах за спиной и надевая маску непоколебимой уверенности, которую она оттачивала годами. — И вправду, господин Дюрок, — вкрадчиво добавил Клык. — Нельзя же требовать так рисковать... детей. — Ты кого детьми назвал, выскочка? — взорвался Кот Нуар, вскакивая со стула. — Пока ты тут в своем блестящем костюме разыгрываешь из себя героя, мы рисковали своими шкурами все эти три года! Не смей говорить с нами свысока! — В этом-то и проблема, — ровный голос Лашапеля прервал его тираду. — Проблема в том, что Париж докатился до ситуации, когда безопасность города взвалена на плечи... эмоционально нестабильных подростков. Ваш срыв, молодой человек, лишь подтверждает наши опасения. Ответственность — это не только умение махать кулаками, это в первую очередь самоконтроль. Качество, которого вам очевидно не хватает. И мы намерены это исправить. — К тому же, эта ответственность на вас исключительно из-за вашей силы, — подхватил Дюрок. — Если вы отдадите её так называемому Бражнику, как он требует, что произойдет? Никто ведь не знает, планирует ли он вообще совершать злодеяния. Может, он просто хочет наколдовать себе миллион евро? — Мы не можем стать частью вашей системы, и точка! — прорычал Кот Нуар, садясь на место. — Наша сила старше не то что Парижа, а всей этой планеты, и вы хотите иметь над ней контроль? Ну уж нет! Она не подчиняется приказам и графикам. Мы приходим, когда нужна помощь, а не когда нас вызовут повесткой. — Итак, давайте перейдем к тому, из-за чего мы все тут и собрались, — Лашапель поспешил сменить тему и отложил папку в сторону. — Правильно ли я понимаю, что ваша сила восстанавливает все разрушения и ранения, которые причиняет городу акуманизированный? Ледибаг лишь уточнила, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Моё Чудесное исцеление работает на все повреждения, нанесённые магией акумы. Оно возвращает всё к исходному состоянию. Тут же, не дав и секунды на паузу, вклинился Дюрок, его голос прозвучал как удар хлыста: — И как вы тогда объясните тот инцидент с пострадавшим гражданским лицом, произошедший недавно? Ваша сила больше не работает? Или её эффективность зависит от вашего настроения? Может, вы сами решаете, кого спасать, а кого — нет? Лашапель угрюмо посмотрел на коллегу, сжав губы, но открыто возражать такому прямому вопросу не стал. Он наблюдал. Ледибаг почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она ненавидела этот вопрос. Ненавидела, потому что сама не знала на него ответа. — Я... не знаю, почему это произошло, — прозвучало тише, чем она хотела. — До этого моя сила всегда работала без исключений. Я не могу этого объяснить. Но Дюрока видимо этот ответ не удовлетворил. Он откинулся на спинку стула с видом победителя и произнёс то, чего не хотел вспоминать никто: — А может, ваша сила перестала работать так же, как с бедным Бернардом Фурнье, погибшим год назад? Воздух в зале застыл. Кот Нуар резко выпрямился, его поза стала защитной, а голос зазвучал низко и опасно: — Эй, с вас достаточно! Вы не имеете права... Но Ледибаг мягко, почти невесомо коснулась его руки, останавливая. Она грустно улыбнулась ему. — Всё хорошо, Котик. — И в её глазах читалось: «Я справлюсь». Но когда её взгляд медленно и тяжело вернулся к Дюроку, в нём не было ни капли грусти — только сталь и бездонная холодная ярость, говорившая яснее слов: «Убью». Когда она заговорила, её голос был ровным, тихим и невероятно твёрдым, словно высеченным из льда: — Трагедия с господином Фурнье и вправду случилась по нашей неосмотрительности. И именно поэтому с того дня мы с Котом отдавали себя защите этого города без остатка, жертвуя всем, что имели, чтобы это больше не повторилось. А то, что моя сила не исцелила его... Она никогда не могла воскрешать мёртвых. Таковы правила. И не я их писала. Она обвела взглядом всех присутствующих, и её финальная фраза прозвучала как приговор, не терпящий возражений: — И как верно заметил мой напарник, мы не будем раскрывать свои личности. Никому. Ни под какими гарантиями безопасности. Потому что если те немногие люди, которым эта тайна будет доверена, станут жертвами Бражника... он получит ключ и к нам. А мы не можем этого допустить. Ни за что. Разговор зашел в тупик. Дюрок побагровел от злости, Лашапель оставался бесстрастен. Клык вставил пару фраз о необходимости «найти компромисс», которые только подлили масла в огонь и заставили всех окончательно замолчать, сверля друг друга взглядами. — На этом официальная часть нашей беседы окончена, — ровным голосом произнес Лашапель, закрывая папку. — Благодарю за уделенное время. Дюрок демонстративно скрипнул стулом и, бросив на героев презрительный взгляд, вышел из кабинета, не попрощавшись. Серебряный Клык поднялся следом. — Я попробую еще раз поговорить с мэром, — с видом озабоченного посредника сказал он и скрылся за дверью. Ледибаг и Кот Нуар уже собирались последовать их примеру, когда Лашапель жестом попросил их остаться. — Присядьте, — сказал он, когда щелкнул замок двери. — Это неофициально. Запись выключена. Они недоверчиво переглянулись, но подчинились. Чиновник снял очки и устало потер переносицу. В этот момент он выглядел не как бездушная машина системы, а как обычный, уставший человек. — Слушайте, — начал он, — лично мне всё равно, кто вы под масками. Моя задача — выполнить приказ. Но... когда мне поручили это дело, я решил лично проверить тот самый «инцидент с девочкой» после показа у Агрестов. Он сделал паузу, внимательно глядя на них. — В больнице, куда её якобы доставили, нет никаких записей о пациентке с такими травмами в тот день. Ни учётного номера, ни истории болезни. Будто её никогда и не существовало. Вся история держится на паре размытых видео и заявлениях мэра. Кот Нуар, до этого сидевший напряженно, подался вперед. — То есть... всё это подстава? — в шоке выдохнул он. — Я этого не говорил. Я лишь констатирую факты, — бесстрастно ответил Лашапель. — И еще один факт: этот ваш «официальный контракт» под грифом «Секретно»... Какой еще гриф «Секретно»? Мы же не спецслужбы, чтобы таким заниматься, это вообще не в нашей юрисдикции. Мне было велено поддерживать эту легенду. Убедительно, не так ли? Ледибаг смотрела на него, пытаясь понять, где подвох. — Почему... почему вы нам это рассказываете? Лашапель тяжело вздохнул, и в его голосе впервые появились человеческие нотки. — Во-первых, я сразу понял, что ничего от вас не добьюсь. Я не идиот. А во-вторых... я не люблю, когда из меня и моего ведомства делают пешек в чужой политической игре, которую я не понимаю. Мэрия устроила этот цирк, чтобы подмять вас под себя, и использует нас как дубинку. Это непрофессионально и грязно. Считайте, что я просто восстанавливаю профессиональную справедливость. Они покинули префектуру в полном молчании. Холодный воздух улицы ударил в лицо, но не смог прогнать оцепенение. Они шли на допрос, ожидая столкнуться с недопониманием и бюрократией, а оказались в центре грязного политического заговора, основанного на лжи. Едва они спустились со ступенек, их ослепили вспышки камер. Толпа репортеров, словно стервятники, набросилась на них. — Ледибаг, это правда, что вы отказываетесь сотрудничать с властями? — Кот Нуар, прокомментируйте ваше нападение на гражданина! — Считаете ли вы себя выше закона? Ледибаг на миг отшатнулась, оглушённая этим хаосом. Её сердце учащённо забилось, а в висках застучало — всё это было до боли знакомо: та же беспомощность, то же ощущение, что тебя выставили на всеобщее обозрение, чтобы растерзать. Ещё секунда — и она готова была либо броситься в бегство, либо накричать на всех, чтобы они просто отстали. В этой кричащей толпе Маринетт заметила знакомое лицо. Алья. Она стояла чуть в стороне, держа телефон, и в ее глазах читались не жажда сенсации, а тревога и надежда. Она была одной из немногих, кто не отвернулся от них. Этот взгляд стал якорем. Ледибаг сделала глубокий, почти змеиный вдох, выпрямила спину и резким жестом подняла руку, призывая к тишине. Её голос прозвучал громко и чётко, перекрывая гул: — Один вопрос. От Ледиблога. Толпа недовольно загудела, но расступилась, пропуская вперед Алью. — Ледибаг, как прошла встреча? Вы смогли найти общий язык с представителями города? Ледибаг посмотрела прямо в объектив ее телефона, и ее голос прозвучал твердо и с вызовом. — Встреча показала, что некоторые представители города больше заинтересованы в контроле, чем в реальной безопасности. Нам предъявляют обвинения, основанные на слухах и лжи, и требуют подчиняться приказам. Но мы — не солдаты и не чиновники. Мы защитники Парижа. И мы не позволим втянуть себя в чьи-то подковёрные игры. Наша верность — жителям этого города, а не тем, кто сидит в кабинетах. Она закончила говорить. Толпа на мгновение замерла, переваривая сказанное. Воздух всё ещё был густым от враждебности и недоверия. Ледибаг чувствовала, как тяжесть только что произнесённых слов давит на плечи, а напряжение сковывает шею. Они уже собирались уходить, как вдруг Кот Нуар мягко коснулся ее руки, останавливая. Он почувствовал её напряжение — это дрожащее, невидимое другим электричество, что исходило от неё после каждой такой стычки. И он, как всегда, решил стать её громоотводом. Но на этот раз — не шуткой, а чем-то личным, их общим секретом, островком тепла посреди этого ледяного моря чужих лиц. — Помнишь, ты говорила, что это только ты можешь меня целовать? — осторожно спросил он, его голос был едва слышен среди шума, предназначенный только для неё. На лице Ледибаг мгновенно появилась глупая, счастливая ухмылка. Он делал это специально — ловил момент, когда всё было плохо, и вбрасывал в него щепотку безумия, чтобы она не забывала, ради чего всё это терпит. — Допустим. — И... это правило всё еще в силе? — продолжил он, и в его глазах заплясали чертики. — А что, ты хочешь заявить свои права на меня перед всеми? — в тон ему ответила она. — Прямо руки чешутся сделать это, — нетерпеливо выдохнул он. Ледибаг окинула его теплым, восхищенным взглядом. В этот момент он был для неё не просто партнёром. Он был тем, кто всегда знал, как вернуть её к себе самой. — Знаешь, твои яростные речи в том кабинете были и вправду очень хороши. Я бы даже назвала это... сексуальным. Так что на сегодня сделаю исключение. И прежде чем он успел осознать ее слова, она сама подалась вперед. Но он опередил ее на долю секунды, притягивая к себе и целуя — глубоко и уверенно, на глазах у всего Парижа. Ей хотелось прямо здесь, как обычно, повалить его на землю и забыть обо всем, но она сдержала себя. Не перед такой толпой. Вокруг них раздался шквал быстрых щелчков камер. Кто-то намеренно громко кашлянул, пытаясь нарушить момент. Но Ледибаг слышала только несколько удивленных и радостных криков, среди которых громче всех звучал восторженный визг Альи.

***

Щелчок люка, закрывшегося за ее спиной, прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Маринетт, не раздеваясь, тяжело опустилась на край кровати, глядя в одну точку. Адреналин от схватки с репортерами и поцелуя отступил, оставив после себя гулкую, свинцовую усталость. Она сидела так несколько секунд, а затем из ее груди вырвался горький, тихий смешок. — Ну что, Тикки? Можешь нас поздравить, — ее голос был хриплым. — Теперь мы не только с акумами воюем. Теперь мы официально враги мэрии, полиции и, похоже, всего здравомыслящего Парижа. Прекрасно, просто прекрасно. — Маринетт, я так переживала! — Тикки приземлилась рядом на подушку. Ее голос был полон беспокойства. — Этот допрос... на тебя было страшно смотреть. То, как они давили... Ты держалась, но я видела, чего тебе это стоило. — Кто-то нас ненавидит, Тикки, — перебила она, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — И это не просто Бражник. Это кто-то умный, расчётливый и очень могущественный. Кто-то, кто знает, куда бить. И он играет с нами, как кошка с мышкой. И мы проигрываем. Она замолчала, судорожно ломая пальцы. Голос стал тише, в нем появилась неуверенность. — И дело не только в них... Дело в нём. В Коте. Я… я сама себя не узнаю рядом с ним в последнее время. — Вы стали ближе, — мягко сказала Тикки. — Я вижу, как ты смотришь на него, и как он смотрит на тебя. Это... прекрасно. — Ближе? — вспыхнула Маринетт, но не от смущения, а от злого раздражения на саму себя. — Это не то слово! Я... я иногда веду себя с ним как... как его дрессировщица! Я хочу, чтобы он был моим. Только моим. Чтобы слушался, не спорил... Я же почти приказываю ему последнее время! И самое страшное... мне это нравится, Тикки! Что со мной не так?! — Ты стала сильнее, Маринетт, — аккуратно, без тени осуждения, ответила квами. — Сила Ледибаг даёт тебе уверенность, которая раньше была скрыта глубоко внутри. И в бою, и в чувствах. Но... да, ты стала и более несдержанной. Ты больше не защищаешься. Ты — нападаешь. Даже на того, кого любишь. Маринетт вскочила и начала мерить шагами комнату, словно в клетке. — Раньше я мечтала, чтобы хоть капля уверенности Ледибаг перешла в мою обычную жизнь. Ну, знаешь, чтобы я могла хотя бы заговорить с Адрианом... — она досадливо махнула рукой, отмахиваясь от старой, выцветшей мечты. — Что ж, я ее получила. С лихвой. Но... — Но это не та уверенность, о которой ты мечтала, — закончила за нее мысль Тикки. — Раньше Ледибаг была твоим щитом. Теперь она становится твоим мечом. И ты начинаешь рубить им всё подряд, не разбирая, враг перед тобой или друг. Маринетт резко остановилась у зеркала и посмотрела на свои руки, будто видела их впервые. — Да. Именно так. Я чувствую эту силу. И эту... жестокость где-то глубоко внутри. Желание не просто победить, а сломать того, кто идет против нас. И мне страшно. Страшно не от акум, а от самой себя. От того, что я могу натворить. — Сила — это не только удары и приказы, Маринетт, — Тикки подлетела к ней, ее крошечная лапка коснулась щеки девушки. — Истинная сила — это контроль. Над ситуацией, над врагами... и над самой собой. То «нехорошее», что просыпается в тебе, делает тебя уязвимой. Уязвимой для манипуляций Бражника... или того, кто стоит за этой травлей. Маринетт обняла себя за плечи, словно пытаясь защититься от холода собственных мыслей. — Значит, этот незнакомец играет не только против нас, но и... со мной? Он намеренно доводит меня до ручки, зная, что я сорвусь? И я... я играю по его правилам? — Возможно, — серьезно кивнула Тикки. — Он бьёт по вашему имиджу, чтобы вы совершили ошибку на публике. И он будет бить по твоему сердцу, чтобы ты совершила ошибку рядом с Котом. Маринетт закрыла глаза и сделала один глубокий, прерывистый вдох. Когда она открыла их снова, в них уже не было прежней паники. Только твёрдое, холодное решение. — Хорошо. Раз это игра, я приму правила. Но играть я буду лучше. Я не дам ему сломать нас. И... я не дам этому «чему-то» внутри сломать меня. Я должна быть умнее. Расчётливее. И сильнее его. Для себя. Для Кота. Для Парижа. На ее лице не было улыбки. Но ее плечи расправились. Тикки молча прижалась к ее щеке, понимая, что ее хозяйка только что переступила еще один рубеж взросления — горький и беспощадный. — Сильнее... — проговорила она задумчиво. — Ты уже меняешься, Маринетт. Становясь ближе к своей маске, ты... усиливаешь свою связь с магией. А когда двое носителей связаны так же сильно, как вы с Котом... их сила иногда... — Тикки вдруг спохватилась, замолчала на полуслове и нервно поправилась: — Впрочем, это дела давно минувших дней. Маловероятно, что это коснётся именно вас. Просто... имей в виду, что сильные перемены внутри тебя могут иметь и внешние последствия. Но не забивай голову! Она умолкла, слишком поздно поняв, что сказала лишнее, и замерла, испуганно глядя на Маринетт широко раскрытыми глазами. Маринетт лишь медленно кивнула, в её холодной решимости появилась едва уловимая трещина любопытства. Она всё поняла — ровно настолько, чтобы задаться вопросом, но не настолько, чтобы потребовать ответов.