Часть 1

Поздним вечером Индро сидел в замковой кухне и вертел в руках деликатный лист, от которого все еще слабо пахло духами, — любовное письмо пана Птачека. В любой другой ситуации он бы бросил исписанную похабностями бумагу в сундук или топку, однако именно сейчас что-то не давало Индро покоя. Было ли это раздражение из-за вольнодумного отношения Птачека? Недоумение? Печаль? Зависть? Индро чувствовал слишком много при взгляде на это злополучное письмо и в то же время не мог четко разобраться в своих чувствах. Впрочем, кое-что он знал точно: синяки, оставленные крепкими кулаками мясника, до сих пор болели. Индро заставил себя не перечитывать письмо в пятый раз и отвел от бумаги взгляд. Он и так практически наизусть выучил каждую букву этого бесстыдного, наполненного легкомыслием и не имеющего ни единого намека на романтику текста. Посмел бы Индро сказать Терезе «Я здесь, чтобы припасть к сокровищу между твоих ног»? Посмел бы Индро среди ночи броситься к окну ратаевского замка и выкричать с третьего этажа человека, с которым проведет первую и последнюю в жизни ночь? Из коридора донеслись приглушенные голоса. Индро замер, потревоженный шорохом за дверями, и спрятал письмо за пазуху. Как оруженосцу пана Радцига, ему позволялось немного больше вольностей в отношении распорядка дня, однако даже так Индро не хотел быть пойманным с похабной бумагой в руках, написанной слишком уж заметным почерком пана Птачека. На кухню зашла кухарка — дородная внушительная женщина, умевшая временами прикрикнуть не хуже сотника Бернарда, — вместе со своей помощницей. Они немного посовещались над котлом, не обращая внимания на Индро, и, ухватившись с двух сторон за тяжелую посудину, уволокли ее наружу для мытья. Индро вздохнул — то ли от усталости, то ли от облегчения — и, поставив опустошенную миску с рагу в общую кучу, решил вернуться в казармы для ночлега. * С утра ему стало не до любовных писем — пан Радциг вновь отправлял его в Сазаву, но на этот раз отлучка Индро грозила вылиться в продолжительное путешествие: следы фальшивомонетчиков вели аж до самого сазавского монастыря. Да и за иноземным рыцарем, присоединившимся к расследованию, требовался глаз да глаз. Наблюдавший с крепостной стены за Ратае пан Радциг кивнул на прощание и немного неловко похлопал Индро по плечу, как будто знал, что у того на сердце. Но среди чувства ответственности перед паном и жаждой мести за погибших родителей притаился практически незаметный росток — такой же слабый, как запах духов на любовном письме пана Птачека. Ростку понадобится еще немало времени, чтобы вырасти и зацвести, однако какое-то глубоко укоренившееся подозрение не давало Индро покоя. Он знал, что эти чувства не получится вырвать из сердца так же легко, как сорняки в саду ратаевского замка.