***

Все могилы тянулись ровными рядами с холодными каменными плитами, повторяющими друг друга по принятым стандартам – один и тот же размер, один и тот же оттенок серого, одна и та же отмеренная дистанция. Никакой индивидуальности в них не было. Как на плацу – только строй и порядок. Это место могло бы напоминать ей о кладбище в родном захолустье, где они с Роем когда-то стояли бок о бок у могилы её отца, но совершенно не напоминало. Там ветер гнал по песчаной почве всякий выцветший мусор, и все надгробия стояли криво – нет, сначала их ставили ровно, но через пару лет земля проседала, и камень уходил в сторону. Там никто не косил траву, росшую клочками, и каждая могила жила своей безмолвной жизнью. Здесь же всё было выровнено, выглажено и вычищено, как будто смерть любила порядок. Ветер был порывистым, тянул за полы её плаща, пробираясь под ворот, и приглушённо свистел в уши. В лицо летели мелкие комья земли вперемешку с сухой листвой, а под сапогами похрустывал гравий. Словно сама природа задавалась вопросом – почему всё закончилось так рано, и почему именно так? Впереди чернела свежевырытая яма. Земля вокруг была влажной и куда темнее, чем у старых могил, и от этого место казалось ещё глубже и холоднее, чем было на самом деле. Через несколько минут именно туда спустят красный лакированный гроб, и его крышка ударится о боковые стенки, издав глухой звук, от которого даже по спине пройдёт дрожь, и который приговором будет потом возвращаться в её теперь уже одинаковые сны, где ничего уже не изменится. Она не плакала. Не потому, что внутри всё уже высохло, а потому что решение было принято ещё в ту ночь, в машине скорой помощи, когда она держала его голову обеими руками, стараясь не дрожать, но дрожь передавалась ей от него. Врачи суетились, прижимали к его лицу кислородную маску и торопливо пытались зафиксировать его шею жёстким воротником. А она смотрела на то, как раз за разом он приходил в сознание на несколько секунд – и как тут же сбивалось его дыхание, и как бледнели его губы, и как он закатывал глаза, цепляясь за неё раз за разом, в надежде провалиться обратно во тьму, – и уже понимала, что не смерть причиняла ему боль, а жизнь, которую ему пытались навязать раз за разом, когда его сердце останавливалось в очередной раз. А они даже не дали ему последнюю дозу морфия, чтобы облегчить его страдания и дать уйти без этих судорог и выдохов, больше похожих на крики. И всё было предрешено именно в тот момент, и похороны теперь были только формальностью. Просто обязательный ритуал, только чтобы проводить его в последний путь, и когда гроб опустят в землю, она уже абсолютно ничего не почувствует. *** 8:55. Резко зазвонил телефон, хотя было ещё слишком рано для каких-то важных звонков и уже поздно для каких-то утренних планёрок, но она сняла трубку мгновенно, без лишних «алло». Голос в трубке был хриплый и сбивчивый – человек на том конце говорил, не переводя дыхания: - Захват. Начальная школа, – и они все уже подготавливали оружие, проверяя магазины и защёлкивая затворы, сразу перейдя в режим мгновенной готовности, пока в трубке диктовали адрес. Минут через двадцать они уже свернули на улицу, куда стягивались бронемашины, полные военных и полиции. Мелкий щебень хрустел под шинами, воздух вонял выхлопом работающих дизелей, а по обочине люди в броне передвигались быстрым шагом плечом к плечу, и щиты покачивались в их руках, а собаки истерично дёргались на поводках, словно чуяли страх, стоящий за школьными стенами. Мустанг не терял времени, сразу включившись в работу, отдавая короткие приказы и быстро обмениваясь жестами и взглядами с бойцами группы захвата. Меньше, чем через минуту, он уже стоял в центре той группы, сросшись с ними, и в его голосе не было ни капли сомнений, только напряжение, от того, что малейший просчёт сейчас мог стоить чужой жизни. А она стояла чуть позади, прислушиваясь к отрывистым фразам и чувствуя, как утренний мороз вгрызается в горло, а в животе медленно сворачивается холодный ком, когда Рой мельком обернулся и бросил на неё короткий взгляд, не задержавшись ни на мгновение. Рядом кто-то коротко выругался, зацепившись ногой за длинный кабель, тянущийся от генератора к импровизированному штабу. Пахло нагретой проводкой, резиной от шин и горячим металлом. Пальцы, сжимающие ствол винтовки, начали неметь, но она по-прежнему не двигалась – любое лишнее движение сейчас только мешало. Из-за оцепления в сторону школы повели переговорщиков – двух мужчин в тёмных куртках, с радиостанцией и тонкими папками под мышкой. Они шли чуть пригнувшись, как будто это могло хоть как-то их защитить от случайной очереди. За ними тянулись двое медиков с носилками наперевес – на них были оранжевые жилеты, чтобы их было заметно даже в морозном тумане. Здание школы было обычной двухэтажной постройкой, с облупленной жёлтой штукатуркой и окнами с подтёками, на которых были занавески с прикреплёнными детскими рисунками – они шелестели на ветру, добавляя угнетающей атмосферы. Одно из окон на втором этаже было распахнуто, и из него торчал ствол автомата, едва качавшийся, но это движение бросалось в глаза – кто-то там стоял и смотрел на них на всех. Радиостанция в их импровизированном штабе ожила, зашипев, и отрывистый голос доложил, что внутри минимум двенадцать вооружённых боевиков, а заложников около трёхсот человек – около двух десятков работников школы, а остальные – дети. Никто из командования не изменился в лице, слушая информацию, и все тут же начали раздавать распоряжения: заблокировать тыл, проверить чёрные ходы, а снайперам занять крыши соседних домов. Коротко, без лишних слов. Всё шло по чётко отработанному сценарию. Она поймала себя на том, что слушает его голос так, словно слушала метроном – как тогда в музыкальном классе в школе, где строгая учительница отбила ей все руки линейкой за то, что у неё всё никак не выходило попасть в ритм, и заставляла снова и снова играть ту дебильную гамму, застрявшую в её голове навеки вечные. От его сухих фраз ей становилось чуть легче дышать, но потом слева в оцеплении кто-то тихо, почти неслышно сказал: - Ребята… они двоих первоклассников уже подстрелили. И туман вдруг стал казаться плотнее, чем был несколько секунд назад… *** Они лежали вместе в комнате с распахнутым настежь окном, и ветер играл с тоненькими шторами, шевеля их в каком-то своём лёгком танце. Воздух был прохладным, но между ними горел жар, согревающий каждый сантиметр кожи, и она лежала сверху, а её волосы мягко спадали на его грудь. От него пахло ментолом – остро и одновременно успокаивающе, и его сильные руки обвивали её бёдра, крепко прижимая к себе, не позволяя ни единому просвету остаться между ними, и она чувствовала, как плавно ускоряется его дыхание. Они не спешили, слаженно и уверенно касаясь друг друга именно так, как любили – без лишней суеты и слов. Она впивалась пальцами в его плечи, пытаясь удержаться, а он – в её талию. Как будто в этот момент они держали не только друг друга, а весь этот ёбаный мир вокруг. Он шептал что-то почти беззвучно, нежно касаясь губами её виска, и она никак не могла разобрать ни слова, потому что слова были настолько тихи. Руки скользили по коже, запоминая каждый изгиб, и его пальцы медленно опускались ниже, заставляя тело откликаться на каждое движение тёплой волной. Они растворялись друг в друге – медленно и без спешки, – и она запомнила запах ментола от его волос, аромат от его кожи и звук его голоса, становившийся всё ниже и ниже и срывающийся на шипение, когда он приближался к пику. Его дыхание становилось всё прерывистее и губы касались её кожи всё чаще, словно он пытался удержаться, и она чувствовала, как его руки сжались сильнее, а тело напряглось – он был готов выплеснуться наружу, но всё ждал, пока она не позволит себе раствориться в этой тонкой грани между контролем и потерей себя окончательно. А она продолжала двигаться на нём, захватывая его всё глубже и впиваясь пальцами сильнее – скорее всего, на его коже с утра проявятся синяки, но это в этот момент казалось неважным, – и собственное дыхание начало учащаться, а ноги и низ живота начали наполняться теплом. Первая волна накатила так мягко и сокрушительно одновременно, когда она, жмурясь и обвивая его, в конце концов, смогла упасть в этот огненный поток, и сердце застучало в унисон с его, и мир снова заиграл яркими красками, взрываясь искрами удовольствия… *** 23:19. Не билось его сердце больше. Оно остановилось внезапно в машине скорой помощи, среди глухого гула приборов, шороха медицинских инструментов и приглушённых голосов врачей, доносящихся эхом откуда-то издалека. Давление рухнуло, сердечный монитор выдал хаотичный ритм, и это был первый раз, когда ему даже не дали уйти спокойно, и сразу ударили дефибриллятором – его тело дёрнулось так резко от прошедшего разряда, что затылок глухо ударился о подголовник носилок. Потом ладони в перепачканных кровью перчатках начали безжалостно давить на сломанную грудную клетку до хруста, и она слышала, как трещали его рёбра. Он рвано вдохнул, и вместе с этим по его губам и подбородку потекла тёмная кровь, потому что он прокусил нижнюю губу насквозь, и теперь капли падали на холодный металл носилок. Кислородная маска уже не справлялась, и тогда ему в горло – безо всякого предупреждения – вогнали толстую интубационную трубку, и он всхлипнул, дёрнувшись всем телом, пытаясь вырвать её, но ремни на руках сильно ограничивали подвижность, не позволяя ему этого сделать. Его тут же скрутило от рвотных спазмов – судорога за судорогой, сопровождаемая натужным кашлем, но желудок был пуст, и только давился комками слизи и пеной. Он захлёбывался в собственной мокроте, пока в него насильно прокачивали воздух. До неё слишком поздно дошло, что это было уже не спасением, а пыткой, которой его заставляли снова и снова проходить через болезненную агонию – как будто он мало настрадался в тот день. У него не осталось даже сил чтобы сопротивляться, потому что он уже был слишком истощён и разбит – его тело всё содрогалось, и глаза то закатывались, то вновь пытались сфокусироваться на её лице: зрачки то расширялись, то опять сужались. И она не была даже уверена, что он ещё что-то мог соображать в этот момент, окутанный густым туманом боли. Она держала его голову на своих коленях, хотя ей строго настрого запретили это делать, опасаясь, что её тоже долбанёт током, если придётся вновь применять дефибриллятор. Ей было плевать, она продолжала прижимать к его ране марлю, которая практически сразу стала чёрной от крови – у него был открытый перелом височной кости, и в этой ужасной неровности черепа сквозь зияющую рану можно было даже разглядеть мозг – багрово-фиолетовый с влажными отблесками. Её руки дрожали, но она всё никак не могла отвести взгляд. Он был уже на грани, почти не реагируя на боль, и его дыхание вновь и вновь становилось всё прерывистей. Он уходил, и, – как бы она не хотела, чтобы его не мучили, потому что он страдал, – его сердце вдруг снова неуверенно дрогнуло, и, – вместо того, чтобы подождать, когда всё это закончится, – его снова сорвали с этой грани и пустили новый разряд, предварительно выдернув его из её рук, и тело снова выгнуло в дугу. Он вцепился в её запястье так крепко, что к утру там появились синяки, и глаза – неестественно огромные, полные ужаса и безысходности – вцепились взглядом прямо в её, молча моля прекратить эти бесконечные мучения. А она так и не нашла в себе силы отпустить его, цепляясь за последнюю ниточку надежды, что в больнице его всё-таки смогут спасти, и слёзы застилали взгляд от отчаяния. Она даже не знала, что для него было страшнее: всё, что сделали с ним в тот адский длинный день, пока Брэдли наконец не приказал штурмовать здание, или то, что происходило сейчас в машине, где его мучили снова и снова, пока он наконец не ушёл с концами, в итоге захлебнувшись пеной и кровью, забившими трубку и попавшими в его лёгкие. *** Рядом с ней у гроба стояла Кристина Мустанг – бледная, с красными от слёз глазами. Её плечи были опущены, а губы сжаты в тонкую линию, и несколько её девочек тихо всхлипывали позади неё, цепляясь друг за друга, словно пытались удержать друг дружку в затопившем их горе. С другой стороны стоял подполковник Хьюз, неподвижный и с тяжёлым взглядом, говорящим всё без слов – в нём переплеталось сразу и горе, и вина и бессилие. Он вообще не шевелился, и ей казалось, что он вообще даже не моргал. Лакированная поверхность гроба блестела под тусклым светом, ленты дрожали на холодном ветру. Тело лежало внутри слишком ровно, и Риза всё никак не могла отвести от него взгляд. Он лежал слишком спокойно, как будто всё, что произошло – было не с ним. На нём была парадная форма: в конце концов, похороны – последний праздник, на который её одевают. Волосы были аккуратно зачёсаны и блестели от безумного количества лака, которым их укладывали, и теперь даже сложно было заметить, что у него в последние часы жизни их выдирали целыми клочьями, когда вбивали его головой о бетонную стену. Сама голова имела идеальную форму лишь благодаря вшитой внутрь металлической пластине, и даже швы были спрятаны так хорошо, что не бросались в глаза. Лицо было восстановлено гримёрами, хотя в тон кожи они всё равно не попали, и теперь он лежал в этом долбанном гробу какой-то неестественно жёлтый, словно у него был гепатит – только гепатита не могло быть, потому что печени у него больше не было: от пыток она просто превратилась в серо-красную кашу, и вот тогда-то они на всю улицу услышали через те проклятые школьные динамики, как Мустанг, хрипя и захлёбываясь болью, умоляет добить его, потому что стало совсем невыносимо. Только умер он не тогда, хотя голову ему разбивали именно с этой целью. Ещё около часа он дышал, стонал и кашлял кровью, пока Брэдли всё медлил с приказом, и только потом его сердце наконец остановилось в машине. *** 13:32. Штурм всё ещё не начался, но переговорщикам удалось выжать из ситуации максимум, потому что террористы согласились отпустить всех детей, но выдвинули условие – в обмен они хотели того Государственного Алхимика, что был среди военных – видимо думали, что с алхимиком в заложниках фюрер им точно выдаст бронепоезд и чистое отступление до Креты. А когда они узнали, что это Огненный, то захотели его ещё больше – настолько, что были согласны отпустить и взрослых тоже. Временный штаб разместился в соседнем административном здании с облупленными стенами. Стол в центре комнаты был завален картами, планом школы и папками с фотографиями боевиков. На соседнем столе лежал внушительный список заложников. Пахло горьким чёрным кофе, давно успевшим остыть, пылью и табачным дымом, которым Хавок всё же осмелился затянуться, несмотря на запрет. Командование спорило, перебивая друг друга. Кто-то упорно настаивал на применении усыпляющего газа, кто-то – отвлечь огнём из соседнего крыла, надеясь смутить врага и выиграть время, выманив часть их из здания и ослабив оборону. Но расчёты, выведенные на основе разведданных, показывали, что реакция на всё это будет молниеносной, и они успеют расстрелять хотя бы половину заложников. Генерал Грумман сидел в углу, скрестив руки, напряжённо молчал и внимательно слушал все варианты, пытаясь отыскать верное решение, а потом тихо сказал, что время вышло, но ответа от фюрера до сих пор не поступило. А затягивать дальше было нельзя, решение нужно было принимать самим – здесь и сейчас. Мустанг, сидя справа от генерала, всё это время почти не вмешивался. Иногда его взгляд скользил по плану школы, задерживаясь на коридорах, лестничных пролётах и кабинетах. Она сразу поняла, что в голове он уже прокладывал себе маршрут, выбирая, где можно будет спрятаться на несколько секунд, чтобы выиграть время, застать врага врасплох и спасти заложников. В итоге, когда Грумман сам принял решение, взяв на себя всю ответственность и не дожидаясь Брэдли, и сухо дал согласие на обмен – они хотели Государственного Алхимика, значит, они получат его в обмен на заложников. В комнате повисла тишина, а Мустанг медленно поднялся без единого вопроса. Она запомнила его прямую спину и то, как плащ колыхнулся от сквозняка у входа. Он не обернулся и не сказал ни слова – просто шагнул вперёд, сжав челюсть. *** От неё, как от адъютанта, по протоколу требовали опознание – максимально странная и абсурдная формальность, учитывая, что он умер на её руках, и которую никто не воспринимал всерьёз. И она сама, и подполковник Хьюз, примчавшийся из Централа первым же поездом и стоящий теперь рядом, и даже патологоанатом считали, что всё уже было слишком очевидным без лишних бюрократических ритуалов, но система требовала соблюдения всех протоколов, и они должны были подчиняться. Кристина Мустанг так и не смогла заставить себя войти в зал, оставшись стоять в коридоре и срываясь на судорожные рыдания, которые было слышно, наверное, по всему помещению морга. В дальнем углу снова щёлкал фотоаппарат – опять-таки для протокола, – и она смотрела в пол, с холодной отчуждённостью думая о том, как теперь освободиться от той пустоты, что засела внутри. Доктор Нокс, специально вызванный из Централа для вскрытия, мрачно зачитывал список травм: переломы, внутренние кровотечения, разорванные органы – всё то, что Мустанг вынес в свои последние часы жизни, было настолько ужасно, что сам Нокс признался, что не хочет даже представлять, через что ему пришлось пройти. Когда они вышли из зала, она видела, как Кристина пыталась собраться и успокоиться, но всё твердила сквозь слёзы, «что знала о том, что когда-нибудь похоронит его в военной форме, но никогда не была готова к этому по-настоящему». Она осторожно положила руку ей на плечо, пытаясь хоть как-то успокоить, хотя у самой внутри больше не было эмоций. Только пустота и холод. Подполковник Хьюз стоял у стены, внезапно ударив кулаком по холодному кафелю, и в тот же момент, сжав губы, начал сползать вниз, с блестящими от слёз глазами. Очки соскользнули с носа и глухо упали на пол – одна из линз сразу покрылась паутинкой трещин, – и он беззвучно заплакал, обхватив себя руками и уткнувшись лицом в колени. Они плакали. Она – нет. Потому что её сердце остановилось вместе с ним ещё тогда в машине, и с тех пор внутри не осталось ничего. Она умерла вместе с Роем. *** Он стоял на кухне, опираясь на столешницу, закатав рукава рубашки выше локтей, обнажая предплечья с заметными жилками. Его пальцы нервно постукивали по дереву, словно он пытался выплеснуть куда-то бьющую через край энергию, пока что-то рассказывал – она уже даже не могла вспомнить, о чём они тогда говорили, но им было весело, а на душе тогда было очень тепло. Она стояла рядом, неспешно наливая ему кофе в старую керамическую чашку с маленькими сколами по краям – аромат был горьковатым, но наполнял собой всю эту крохотную квартиру, которую он снимал только ради этих редких встреч с ней. Он держал чашку обеими руками, словно боялся обжечься, и морщился, потому что всё-таки обжог себе губы, но на лице всё равно играла едва заметная, почти детская улыбка, словно в тот момент его вообще ничего не заботило, кроме этого мгновения. Она ловила каждую его фразу, слушая звук его голоса, а он был настоящим, искренним и живым, и она наблюдала, как свет мягко ложился на его лицо, выделяя каждую черту, каждую морщинку, проявляющуюся от улыбки. Кто бы что ни говорил про его наивность, но Мустанг действительно был ещё слишком молод – ему едва исполнилось двадцать восемь. *** После его смерти на поверхность пошли грязные волны сплетен – кто-то всё-таки донёс командованию о том, что между ними был роман. Слово «роман» в этих кругах звучало клеймом – грубейшее нарушение устава, подрыв дисциплины, сокрушительный удар по репутации. Собралось целое экстренное совещание, где всё обсуждали с особой жестокостью. Разговоры шли во всех коридорах, за всеми закрытыми дверями кабинетов, среди шёпотов и подозрительных взглядом. Она слышала, как они все шептались, как кто-то даже открыто осуждал – мол, такое поведение недопустимо, это подрывает дисциплину и ставит под сомнение профессионализм обоих. Говорили, что теперь её ждут наказания, что её карьера под угрозой, что ей этого не простят и не забудут. Своими сплетнями они только порочили его память, но никак не задевали её. Ей уже было наплевать. Её больше ничего не держало, и она собиралась подать рапорт об отставке лично Грумману – пристально глядя ему в глаза – сразу же после того, как Роя засыпят землёй. Она шла по коридору к их бывшему кабинету, где теперь команда собирала вещи, и слышала их приглушённые голоса – ребята тоже обсуждали ситуацию, но в их тоне не было осуждения или злобы. Напротив, разговор был почти доверительным, даже Хавок, невесело смеясь, бросил: - Ну потрахивал он её, – ну и молодцы! Я бы и сам такую трахал, если бы была возможность. И другие лишь поддакивали, тихо соглашаясь, и вспоминая полковника с уважением и теплотой, будто защищая его честь от порочных разговоров сверху. *** 19:08. Захват продолжался уже несколько часов. Дети были освобождены сразу же, как только к боевикам ушёл полковник. Маленькие, дрожащие, с заплаканными лицами и в обнимку с пледами, которые им наспех выдали медики, они уходили из школы цепочкой, держась за руки, и, когда они проходили мимо оцепления, один мальчик всё-таки обернулся – взгляд был быстрый и виноватый, словно он оставил там что-то важное. Взрослых вывели почти на час позже. Те, кто мог идти сам, шли, не поднимая глаз, а тех, кто не мог, медики укладывали на носилки прямо у входа. Все они говорили одно и то же – Мустанга обыскали, сняли ремень, кобуру и перчатки, усадили на жёсткий металлический стул посреди коридора, словно выставив на показ. Раненых погрузили в скорые, и машины, завыв сиренами, рванули прочь, оставив за собой запах горелой резины и облака пыли. Тревога так и не уходила. Брэдли всё ещё не выходил на связь, а каждый лишний час ожидания тянул нервы до предела. Военные переговаривались короткими фразами, кто-то курил прямо у входа, пока другие проверяли затворы винтовок, но все ждали – приказа, сигнала, хоть чего-нибудь. Около половины седьмого динамик над входом впервые ожил. Это был Рой. Голос был глухим и хриплым, будто он уже успел вкусить все «прелести» своего незавидного положения. Он сказал, что всё в порядке, что ему даже дали попить воды. И в конце был тихий, невесёлый смешок, от которого у неё сжалось всё внутри. Похоже, его мокнули в полное ведро головой. В семь вечера из динамика раздался хриплый голос одного из террористов, чётко и с издёвкой напомнивший их требования – бронепоезд до Креты, неприкосновенность и всего-то несколько жалких миллионов сентов. Повторил трижды, словно боялся, что они его не услышат, потому что в ответ была тишина – никто не мог дать им гарантий или обещаний. Тогда голос раздражённо предложил фюреру поспешить с решением, потому что за каждые десять минут молчания отвечать будет его «марионетка», и они оставили динамик включённым. И ровно через десять минут это дерьмо началось. Сначала были только неразборчивые звуки. Слишком тихие, будто он пытался держаться – дыхание было резким и сдавленным, словно он сжимал зубы. А потом он сорвался и закричал – глухо и низко, словно выдавив из себя, и в этот же миг по её позвоночнику прошёл ледяной ток. Она всё слышала. Каждый удар, каждое тяжёлое и рваное дыхание. И с каждым криком у неё внутри будто кто-то сжимал кулак, ломая рёбра изнутри. Она старалась не слушать, вцепившись пальцами в цевьё винтовки так сильно, что костяшки побелели, но крики продолжали её разрывать, ввинчиваясь прямо в мозг. Время остановилось. Часы на стене показывали 21:27, но ей казалось, что прошла уже целая вечность. Рой держался, но каждый новый вопль был громче и длиннее, что уже не оставляло сомнение – они его ломали. Не только тело – саму волю, которая всегда была в нём. Она сидела, не двигаясь, чувствуя, как внутри нарастает ком из страха, злости, ненависти и полного бессилия. Перед глазами была трещина на стене с облезлой краской и старая вмятина в полу – она впивалась взглядом в эти мелочи, лишь бы не представлять, что с ним делают. Но звуки всё равно прорывались. В какой-то момент она поймала себя на том, что перестала даже дышать. Грудь сдавило так, что приходилось втягивать воздух короткими рывками, а голове не осталось больше ничего, кроме мыслей о том, чтобы кто-то, чёрт возьми, уже взял себя за яйца и отдал приказ. Чтобы Кинг Брэдли перестал молчать и сказал сделать хоть что-то, прежде чем станет слишком поздно. Потом, когда всё уже закончится, и они ворвутся внутрь, она увидит его – мокрого, в крови, со слипшимися от воды волосами, дрожащего, но всё ещё сидящего на том же стуле. А позже, на вскрытии, Нокс скажет, что в лёгких было слишком много воды, и что, возможно, именно из-за этого каждый вдох для него тогда был не меньшей пыткой. Но динамик продолжал транслировать его боль, и единственное, что она могла – молиться. Всем богам, в которых она не верила, и даже тем, которых никогда и не знала. Молиться, чтобы это прекратилось. Чтобы его отпустили. Или хотя бы ей дали выстрелить. *** Мелкий снег – первый в этом году – падал хлопьями на чёрные зонты и на отполированную крышку гроба, таял и тут же стекал прозрачными каплями. Могильщики стояли чуть поодаль, закуривая, и не спешили браться за лопаты – земля подмёрзла, и каждое движение лопат отдавалось глухим скрипом. Всё вокруг было приглушено, она практически не слышала ни шаги, ни гул голосов и ни скрип снега под сапогами. Только где-то в стороне старый венок, зацепившись за ветку, глухо постукивал под ветром. Она смотрела на гроб и на руки, что опускали его в яму, и понимала, что это последние секунды, когда он был ещё здесь. Дальше останется только холодная земля и память, которую уже пытались запятнать, несмотря на то, что из каждого утюга трубили про его героизм и прочее пафосное дерьмо. В груди нарастала обжигающая злость на то, что он теперь лежит здесь не от старости, а потому, что кто-то посчитал, что имеет право сломать его и убить. Чуть в стороне, в самом центре чёрной толпы, стоял сам Кинг Брэдли – в чёрном пальто и с траурной лентой через плечо, а на лице у него было написано искреннее сожаление. Он выглядел так, словно сам был бы не прочь опустить глаза, чтобы не смотреть не это, но всё никак не позволял себе этой слабости. Его голос, когда он произносил речь, был мягок и сдержан, и он всё время повторял, что «получил информацию о захвате слишком поздно» и что «всё могло бы быть иначе», но ни один мускул на его лице не дрогнул – и она чувствовала, что всё это было пустыми словами. Грумман стоял чуть позади, с опущенной головой и спрятанными в карманы шинели руками. Он выглядел старше лет на десять, и было видно, что он действительно грызёт себя изнутри – может за то, что именно он отдал Мустангу приказ отправиться на тот переговорный фарс, прекрасно зная, что это самоубийство, или от того, что теперь не мог отделаться от мыслей, что Брэдли вполне может пустить и его самого на убой – как расплату за потерю одной из своих «игрушек с алхимией». Ветер взъерошил ей волосы, и она крепче сжала пальцы в перчатках, чувствуя, как заныли суставы. Скоро. Скоро всё это – все эти пафосные речи, сочувствующие взгляды, бесполезные соболезнования – закончится. И тогда она выполнит то, что решила. Хавок, стоящий неподалёку, насупился и, перехватив её взгляд, едва заметно кивнул. Она осталась стоять до самого конца, пока гроб полностью не скрылся под тяжёлым слоем земли, и только тогда, медленно и не оглядываясь, она отошла от могилы. Впереди её ждал тяжёлый разговор с Грумманом и длинная дорога, по которой она пошла с того самого момента, как услышала его последний вздох. *** Она не стала закрывать входную дверь на замок, чтобы не доставить неудобства тем, кто потеряет её уже на следующий день. Не зажигая свет, и так зная каждый сантиметр пространства в этой маленькой квартирке, она сняла пальто, аккуратно повесив на крючок, и стряхнула с сапог снег, чтобы не оставить на полу грязных разводов. На кухне она налила себе воды в чашку – ту самую, из которой обычно пил он, – и сделала медленный глоток, а потом двинулась к оружейному шкафу. Тихо щёлкнул замок, и она аккуратно достала винтовку, провела ладонью по прикладу, вытирая его мягкой тряпочкой и проверяя затвор. И всё это без спешки, без суеты. Время перестало иметь значения – он теперь мог ждать её сколько угодно. Она вытащила из ящика стола лист бумаги, конверт и ручку. Написала всего несколько строчек – сухо, по-военному, без ненужных слов – всё, блять, как любила бюрократическая машина – холодно и бездушно. Поставила дату и подпись. Конверт оставила на середине стола, положив сверху свой жетон. Она села на край кровати, поставив винтовку рядом, и посмотрела на часы. Стрелки тикали, мир не развалился после его смерти. И только тогда её взгляд случайно зацепился за приоткрытую дверцу шкафа, в котором на плечиках висела его жилетка – чёрная, с чуть протёртыми краями, та самая, что он носил в последние месяцы. Она поднялась, медленно подошла и осторожно сняла её с вешалки. Жилетка всё ещё пахла им – еле уловимый запах мыла, его шампуня и что-то такое, чего она уже не могла описать словами. Она прижала жилетку к лицу, вдохнула – и наконец сорвалась. Из груди вырвался рваный звук, больше напоминающий кошачье мяуканье, чем на плач, и её скрючило пополам. Слёзы хлынули сразу, обжигая глаза, и тут же забили дыхание. Она пыталась вдохнуть, но не могла, захлёбываясь собственной слюной, из носа текли сопли, руки дрожали, а голос срывался на некрасивые, беспомощные рыдания, что рвали горло, перейдя в настоящую неконтролируемую истерику. Она сползла на колени прямо у шкафа, прижимая жилетку к груди, будто могла удержать его так, как не смогла удержать там, в том чёртовом здании. Комната уже казалась не уютной, а тесной, как клетка. Стреляться здесь – в их квартире, где ещё пахло ими обоими, где им было тепло и хорошо, – было слишком грязно. Владельцу квартиры придётся скоблить с пола и снимать с обоев оставшиеся клочки её разума и памяти, и это было бы нечестной платой за те моменты, что она здесь пережила вместе с ним. Она не могла этого допустить. Немного успокоившись и сжимая кулаки, она нашла в себе силы подняться и медленно пошла в ванную. Там, под холодным душем, она медленно сняла с себя рубашку и брюки. Вода смывала остатки тепла и боли, размешивая их в пустоте, разрастающейся внутри. Она не думала о будущем, не вспоминала прошлое – в голове осталась только бездонная пустота. Выйдя, она надела однотонное бельё, в котором когда-то играла с ним – улыбаясь и дразня, – и затянула на бельевой верёвку петлю. Дрожащими руками поставила табурет, вспоминая его улыбку, его руки на своей талии, его крики в хрипящем динамике и скрежет лопаты на кладбище, и взобралась на него, последний раз обведя взглядом их маленькую квартиру – маленький мир, который у неё отобрали, – и сжала пальцы в кулак, делая шаг вниз.