***

Театр Шатле, 1909 «Клеопатра» — Это не танец, это... — Азирафель отвел от глаз бинокль и растерянно покосился на Кроули. — Послушай, она же совершенно не умеет танцевать! У меня ощущение, словно она почему-то пытается плавать прямо в воздухе. — Какое это имеет значение, если она царица , — отозвался Кроули, не отрывая взгляда от сцены. В золотистом свете рампы, под гипнотическую, горячую и сухую, будто пустынный ветер, музыку Глазунова двигалась Ида Рубинштейн в полупрозрачных, непрерывно колеблющихся покровах. — Разве ты не видишь, ангел? Это больше, чем танец, это почти магия. — Но Клеопатра вела себя совсем иначе! Будто бы ты не помнишь, насколько простой она была в общении, — демон промычал в ответ что-то невнятное, увлеченный спектаклем, и Азирафель продолжил: — И вообще-то люди не владеют магией. — Только за пять с лишним тысяч лет никто так и не удосужился им это объяснить, да и тебя это обычно не смущает, взять хотя бы твоего любимого Шекспира. Смотри внимательнее, ангел, сейчас будет самое интересное. Мистика, соблазн и смерть — здесь все в одном флаконе. Изысканный букет, тебе должно понравиться. Ангел честно попытался сосредоточиться, наблюдая, как Ида-Клеопатра мучительно медленно принимает яд и в течение долгих минут распластывается якобы бездыханной по сцене. — Насчет смерти ты прав, — наконец вздохнул он. — Причем смерти зрителей. От кошмарного переигрывания. — Это все образы, — Кроули покачал головой. — Она творит миф. Сама. Из движения рук, из взгляда. — А ноги почему не участвуют в этом процессе? — ядовито уточнил Азирафель. — Ты заметил, что она их почти не использует? — Как по мне, ей вполне достаточно выражения лица. Отзвучал последний аккорд, на несколько мгновений погасли все лампы, и публика повскакивала с мест, разделяясь на тех, кто с энтузиазмом зааплодировал, и тех, кто с не меньшим энтузиазмом пробирался к выходу, ругаясь себе под нос. Азирафель и Кроули тоже поднялись, перегородив проход тем, кто пытался выйти. — Вульгарно, — заключил ангел. — Внушительно, — возразил демон. — Впрочем, костюмы в самом деле замечательные. Уверен, они будут прекрасно смотреться на фотографиях. — Потому что на них никто не двигается? — Именно, — с достоинством подтвердил Азирафель, наконец продвигаясь к выходу из зала. Кроули фыркнул и покачал головой, направляясь за ним. Возможно, он бы купился, если бы не видел собственными глазами, что ангел уже пару лет закладывает страницы своих книг билетом на «Саломею». *** Пале-Рояль, 1911 «Умирающий лебедь» Белые перья мелко подрагивали, будто не от человеческого движения, а от пробегавшего по ним ветерка. Переливались багряно-красным стразы у солнечного сплетения, и казалось, будто это в самом деле блестит кровь на груди подстреленного лебедя. При каждом взмахе гибких рук зал словно бы цепенел на долю секунды — и снова выдыхал, когда они опускались вниз, так и не подняв танцовщицу в воздух. Азирафель сжимал программку так крепко, будто у него в руках была не тонкая брошюра, а оригинальная версия Скрижалей Завета. Великолепно. Просто великолепно! Кроули шумно зевнул и попытался вытянуть длинные ноги, пару раз пнув кресло перед собой. Потревоженный им зритель недовольно оглянулся, но ничего не сказал и снова уставился на сцену. — Ангел, а у лебедей есть уши? Азирафель недовольно на него цыкнул, не удостоив ответом. Кроули вздохнул и запрокинул голову, уставившись в потолок. — Какая пластика, — тихо проговорил ангел минуту спустя. — Какая сдержанная драматичность! Кроули пожал плечами и съехал ниже по спинке кресла, упираясь в переднее коленями. — Я видел демонов, Падавших в бездну с меньшим пафосом, — отозвался он. — Ангел, это же вторично. И что это за истерика руками? — Это крылья! — возмутился Азирафель почти в полный голос. На них тут же зашикали из соседних рядов. — Крылья действуют совсем не так, — с той же громкостью отозвался Кроули. Ангел нервно огляделся, взглядом извиняясь перед другими зрителями, и понизил голос до шепота. — И откуда бы им это знать? Зато посмотри, как выглядит настоящий pas de bourrée, и передай при случае мадам Рубинштейн. Кроули фыркнул и поднял бровь. — Разжигаешь вражду в тесном балетном коллективе, м-м, ангел? — Предупреждаю тебя, что если услышу о скандале в труппе, то точно буду знать, кто этому виной. Последние такты Сен-Санса угасли, унося за собой жизнь лебедя, и публика, выдержав несколько секунд торжественной тишины, взорвалась овациями. — И все же это было... будто исповедь, — Азирафель покачал головой, глубоко вздохнул и несколько раз моргнул, словно отгоняя непрошеные слезы. — Почти молитва. — Если ты о том, что молитвы — это смертельно скучно, то я согласен.  Кроули поднялся, демонстративно потянулся и несколько раз переступил с ноги на ногу, разминаясь. Азирафель закатил глаза. — Ты безнадежный бунтарь. — Я авангардист, ангел, — Кроули снова зевнул и потер глаза под очками. — Идем, угощу тебя сухим мартини. Новинка сезона! Азирафель едва заметно усмехнулся: он прекрасно знал, что этот «авангардист» уже четыре века не может расстаться с эскизом работы Леонардо. *** Театр Шатле, 1912 «Послеполуденный отдых фавна» — Это... интересно, — несколько сдавленно произнес Азирафель. — Нгк, — красноречиво отозвался Кроули. В том, как двигался Нижинский, было что-то животное. Первобытное и в то же время завораживающее. Будто он в самом деле сросся с козлиной частью своего персонажа, словно это был не костюм, а его настоящее тело, гибкое, горячее и чувствительное. Возможно, даже слишком чувствительное. Кроули казалось, он сам прямо из ложи мог ощутить мурашки, пробегавшие по спине танцовщика каждый раз, когда невесомый газовый шарф нимфы чуть плотнее обхватывал его запястья — или, наоборот, освобождал их, оставаясь висеть на локтях безвольным куском материи. — Потрясающе, — Азирафель придвинулся ближе и наклонился к уху Кроули, не в силах дотерпеть до конца представления. — Надо признать, это очень похоже на росписи, которыми эллины украшали свои вазы, помнишь? Шарф снова соскользнул по руке Нижинского, словно погладил его предплечье. Где-то сзади тоненько, почти жалобно ахнула какая-то дама. — Еще бы, — демон неотрывно следил за рублеными, хищными, откровенно непристойными жестами на сцене. — Причем на те, что с эротическими сюжетами. — Кроули! — М-м? Кстати, говорят, он спит с самим Дягилевым, потому и получает главные роли. — Кроули!!! — Ну что? Не самый дурной способ сделать карьеру, во всяком случае, проверенный тысячелетиями. — Это мужеложество. Демон досадливо дернул щекой. — Брось, ангел, даже ты знаешь, что этот параграф затесался в Священное Писание по ошибке, Савл всегда любил дурацкие шутки. — Павел. — Точно. Никак не привыкну. Фавн наконец выпустил шарф из рук, и тот свободно соскользнул на сцену. Спустя несколько секунд танцовщик уже и сам распростерся на нем сверху, финально выгибаясь в такой откровенной позе, что трактовать ее двусмысленно не осталось ни единого шанса. — Впрочем, от этой сцены покраснели бы и древние греки, — пробормотал Кроули так тихо, что Азирафель едва различил его слова за поднявшимся в зале шумом. Они вышли из театра молча и так же молча привычно направились в сторону любимого кафе, в котором ужинали все последние годы после спектаклей русской труппы. — Знаешь, — задумчиво проговорил ангел, когда они уже почти дошли до нужной улицы, — я редко позволяю себе увлечься чем-то новым, тем более таким... дерзким, но в этой постановке чувствуется сила и... думаю, это называется «будущее». — Всегда можно списать твой интерес на то, что этот спектакль просто вызвал у тебя ностальгию по Древней Греции, — Кроули чуть приподнял уголки губ. — Иногда... иногда новое может звучать так знакомо, что вовсе забываешь о времени. Азирафель одобрительно хмыкнул. Несколько минут прошло в дружеском молчании. Затем демон снова заговорил, теперь уже совершенно иным тоном: — И конечно, твое мнение нисколько не связано с тем, что на сцене в кои-то веки в главной роли мужчина, причем в явно эротическом контексте. — Кроули!!! Демон ухмыльнулся и чуть скосил глаза, ловя на скулах Азирафеля выдававший его с головой румянец. — Да, ангел? — самым невинным тоном поинтересовался он. Азирафель изобразил на лице выражение праведного возмущения, одернул жилетку, поправил бабочку и указал на дом, у которого они оказались. — Мы пришли, — и он распахнул перед Кроули дверь. — После вас!