* * *

— В общем, тут ванная, туалет, ещё ванная, спальня, — бодро перечисляла Ириссэ, буксируя его по дому, — это велосипед, я его Финьо верну когда-нибудь... Возможно. — Возможно? — переспросил Тьелкормо, с подозрением разглядывая конструкцию из сверкающих серебристых труб и пары огромных узких колёс. С виду штуковина больше напоминала причудливый музыкальный инструмент, но колёса? Ириссэ пожала плечами. — Ну, он его назад не просил. Наверное, не очень скучает. Я его вообще брала, когда последний раз каталась к Турукано в Новый Гондолин, чтобы в магазин не на лошади ездить.  Ага, значит, на этой штуке ездят. Это стоило запомнить. — Кобыла безмозглая все клумбы там объела, — бодро продолжала Ириссэ. — Я думала, велосипед решит проблему. Крику было... — Из-за клумб? Она вздохнула. — Нет, из-за велика. Турьо скандал закатил — мол, неисторично, неаутентично, убери. Короче, не выгорело... Так, в эту комнату пока не заходи. Подхватив ошеломлённого Тьелкормо под руку, она бодро двинулась дальше. Тот едва успел бросить взгляд на ничем не примечательную дверь. Дверь была самая обычная, такая же, как во всём доме. Комната и комната. — А почему не заходить? Ириссэ как-то странно улыбнулась — то ли смущённо, то ли мечтательно, было не разобрать. — Я там храню... Разное, в общем. Чтобы по всему дому не собирать потом. А, не важно. Итак, кухня! Тебе понравится. Они очутились в помещении, сверкающем белым глянцем мебели и серебристой сталью. Тьелкормо ошеломлённо моргал. — Думаю, начнём знакомство с величайшего изобретения эльдар за последние тысячи лет, — заявила Ириссэ, едва дав ему проморгаться. — Это — холодильник! Тьелкормо посмотрел на холодильник. Кажется, холодильник смотрел на него в ответ. — И он нужен, чтобы?.. — Сегодня он тебе нужен, чтобы добывать из него еду, — хихикнула Ириссэ. — Дверца открывается на себя. — Ага, — произнес Тьелкормо. — Как еда туда попадает, я объясню уже завтра, — кузина похлопала его по плечу. — И где её добывать — тоже. Он вспомнил густые леса в окрестностях домика. — Охотой добывать? — Честно говоря, это больше похоже на собирательство, — Ириссэ вздохнула. — Хотя на распродажах иногда приходится сражаться за свою добычу. В общем, интересное занятие. Тебе понравится. — Ага, — повторил Тьелкормо и открыл холодильник. В лицо ему пахнуло зимним холодом. Внутри был свет, белизна и стекло, и среди всего этого скучало несколько коробок уже знакомой готовой еды и пакет молока, больше похожего вкусом на воду. Ничто из этого не возбуждало аппетита. Он закрыл холодильник. — Ты всегда ешь эту острую еду из доставки? Ириссэ пожала плечами. — Палаллон работает, так что можем заказать какую-нибудь другую еду. Не острую. Он передёрнул плечами. — А заказать жирного кабана, пару рябчиков и дюжину яиц мы можем? И бутылку сладкого красного вина, нет, две. Ириссэ вдруг рассмеялась. — Турко, ради Валар, можешь что угодно заказывать, если ты сам будешь с этим возиться! Хоть каждый день. Только от меня не жди, умоляю, что я встану к плите. Если что, хлеб в булочной пекут гораздо лучше, чем это делаю я. — Буду, — сказал он твёрдо. Хоть каждый день, если этот означает возможность есть еду не из коробок. Почему-то Ириссэ всё время улыбалась, пока он сражался с палаллоном, а потом улыбалась ещё больше, заплетая его волосы в свободную косу. Ей это явно нравилось, и Тьелкормо все не мог понять, зачем тогда она так коротко стригла свои собственные. Жирного кабана в доставке не оказалось, но нашлось полтуши барашка, овощи и пресловутая дюжина яиц. Тьелко решил до поры удовольствоваться этим. Печи с вертелом в доме не было, но зато была духовка, и он рассудил, что это ничуть не хуже. — Стоило притащить тебя домой хотя бы ради этого, — пробормотала Ириссэ уже под вечер, дожевывая вторую тарелку. — Потрясающе вкусно. Я серьёзно сейчас. — Обращайся, — ответил он, чувствуя, как кровь приливает к скулам и почему-то к ушам. На столе горели свечи, и выглядели странно, учитывая, что в доме был электрический свет, который за мгновение мог обратить ночь в ясный день. Но тепло живого пламени все же добавляло дому уюта, которого здесь, на взгляд Тьелкормо, недоставало. Вопрос вертелся на языке. Он знал, что спрашивать об этом не следует, чувствовал нутром — и все равно спросил: — Твой… муж, — он всё-таки споткнулся на этом слове, — он хотя бы умел пристойно готовить? Она помогала головой. — Его таланты лежали в иной плоскости. — Угу, — пробормотал Тьелкормо. — Я помню. Ириссэ вдруг потянулась и накрыла его руку своей, тонкие пальцы сжали запястье. — Турко, — сказала она, глядя ему в глаза, — послушай меня. Это было давно. Очень, очень давно. Пошли тысячи лет. Он поджал губы. — И ты смогла простить? — Не знаю. Наверное, да, раз мы с тобой разговариваем, — она вздохнула. — Прошло действительно много времени. Нельзя жить одними воспоминаниями, причём воспоминаниями о прошлой жизни, понимаешь? С тех пор много чего случилось, хорошего и плохого, но хорошего было всё-таки больше. Теперь уже Тьелко накрыл её ладонь своей. — У тебя был кто-нибудь? — спросил он. — В этой жизни? Она присвистнула. — Был. Были. Мужчины, женщины… Финьо на меня ещё не жаловался? — Что-то такое говорил. — О, он ещё пожалуется, — Ириссэ усмехнулась и вдруг заговорщицки подмигнула. — Он на меня всем жалуется. — Он на тебя и раньше жаловался, — напомнил Тьелкормо. — Когда ты приезжала на охоту в последний момент, очень красивая, без сопровождения, без вещей, в белом платье, и отбирала у него штаны и сапоги. Ириссэ только фыркнула. — Нашел на что жаловаться. Это было всего раз! И я оставила ему платье. — Да, только он почему-то не оценил. Тут они вместе рассмеялись. — Это было очень давно, Турко, — с какой-то странной, не свойственной ей тоской повторила Ириссэ, отсмеявшись. — И я уже очень давно так не делаю. Он поднял бровь. — А велосипед? — Это другое! Они рассмеялись снова.     На ночь Ириссэ отвела нему гостевую спальню. Так Тьелкормо познакомился с ещё одним удивительным изобретением новейшего времени — диваном, который после некоторых хитрых манипуляций превращался в кровать. — А говорили — чудес в мире не осталось, — пробормотал он. Не то чтобы диван в форме кровати походил на мягкую перину, но он всё-таки был на порядок удобнее голой земли. Тьелкормо решил, что его всё устраивает. Грёзы, однако, ускользали от него этой ночью. Слишком много всего случилось и слишком многое надо было осмыслить. Новые грани нового мира. Ириссэ, простившая своего убийцу — он не рискнул спрашивать и сыне, и сейчас радовался, что не рискнул. Финдекано, у которого до сих пор таскают вещи и не отдают вовремя. Холодильник с несъедобной едой из коробок. Комната, в которую нельзя заходить… В комнату-то почему нельзя? Таинственная дверь манила, вставала перед внутренним взором, стоило закрыть глаза. Что такое может быть в комнате, что ему нельзя туда заходить? О чём он не должен знать? Он перевернулся с боку на бок, гоня прочь эти мысли. Но мысли и не думали уходить. Что Ириссэ от него скрывает? Понимая, что не в силах больше теперь неуёмное любопытство, он наконец встал с постели, натянул штаны и бесшумно двинулся прочь из комнаты. Даже Ириссэ не услышала бы его шагов. Он должен был узнать правду — так он себе сказал. И пусть его выгонят за порог в чем был, если всё настолько серьезно. Тёплый пол мягко ложился под босые ноги, как привычная и знакомая тропа. В полумраке Тьелкормо отыскал нужную дверь и, поколебавшись мгновение, решительно нажал на ручку. Та легко поддалась, и он шагнул внутрь. Тут же вспыхнули светильники на стенах, заливая комнату светом, непривычно ярким после ночного сумрака. Он замер, ошеломлённо глядя перед собой. Потом оглянулся по сторонам, но вокруг было то же самое, только больше, и он понял, что окончательно перестал что-либо понимать. Одну стену полностью занимал стенд, увешанный плетьми, кнутами, стеками и другими приспособлениями, которые обычно используют, чтобы погонять животных — или рабов. Здесь же были цепи, наручники, почему-то украшенные мехом и оттого выглядящие ещё более дико, ошейники, поводки и прочие вещи, назначения которых он сходу не мог даже предположить. Одни напоминали конскую упряжь, другие — морской такелаж. С потолка свисало некое подобие качелей, только состояли они из стремян и кожаных ремней. Посреди комнаты высилось массивное кресло, обитое алым бархатом. Он медленно прошёл вперёд, оглядываясь вокруг, и чем больше он видел, тем больше возникало вопросов. Тьелкормо вынужден был признать перед самим собой, что он был готов ко многому, но к такому, пожалуй, не был. — Я же говорила, не заходи пока в эту комнату, — услышал он голос Ириссэ и резко обернулся. Она стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. — Это всё… — он обвёл рукой пространство вокруг, показывая “всё”. — Это твоё? Ириссэ кивнула. — И ты не хотела, чтобы я это увидел? Почему? — Сложно будет объяснить тебе, что к чему, так скоро после воскрешения, — она пожала плечами. — Тебе нужно многое узнать и к многому привыкнуть. — Привыкнуть к пыточным устройствам? — Они не для пыток. Ириссэ протянула руку и сняла со стены ближайшую плеть с кожаными хвостами и легонько хлопнула ею по ладони. — Они для удовольствия. Тьелкормо приподнял бровь. — Расслабься, — кузина рассмеялась. — Я не собираюсь предложить тебе попробовать прямо сейчас. Точно не теперь, когда ты, кажется, собираешься выронить глаза на пол. — Я к этому близок. Ты бьёшь кого-то этими штуковинами? Ириссэ задумчиво кивнула. — Можно и так сказать. Я бью. Иногда бьют меня, но очень редко. Я… Мне важен контроль, Турко, — она развела руками — учитывая, что в одной из них до сих пор лежала плётка, выглядел жест весьма красноречиво. — Очень долгое время контроля над своей жизнью мне ощутимо недоставало. Может быть, поэтому он меня заводит. Он молчал. Что тут можно было ответить? — Тебе это нравится? — спросил он в конце концов. Она широко улыбнулась. — Турко, посмотри вокруг. Ты стоишь в комнате, целиком забитой этими, как ты выразился, пыточными устройствами. Как ты думаешь, мне это нравится? Да, вопрос и в самом деле вышел глупый. Тьелкормо сделал шаг ей навстречу, очутившись на расстоянии удара плёткой, которую она ещё держала в руке. Он отметил это машинально. В прежней жизни дистанция и длина того, что твой собеседник держит в руках, были очень важны. Насколько важно это в нынешней, ещё предстояло выяснить. Он не думал, что будет выяснять так скоро. Ириссэ улыбалась, хвостатая плеть лежала в её изящных руках с аккуратными тёмно-синими ногтями. Под тонкой белой кожей, почти прозрачной на запястьях, как и прежде чуть виднелись тяжи выпуклых вен. Хрупкость этих рук всегда была очень обманчива. Почему-то у него кружилась голова. Возможно, на её долю не хватало крови. — Я тоже хочу попробовать. Собственный голос казался чужим. Или он безнадёжно отвык от звучания своего голоса там, где не было настоящих голосов. Кажется, Ириссэ немного смутилась. Затем тонкая бровь поползла вверх. — Хочешь попробовать плеть? — Если это обязательное условие, то и плеть тоже. Он снова уставился на её руки, играющие с хвостами плётки. Разговаривать с руками было легче, чем с глазами. Глазам слишком просто было открыть всего себя, просто сделать шаг вперёд и раствориться в них. А у него и так было ощущение, словно он опять стоит обнажённым духом перед Судией. Хотя, Майтимо же говорил, что Валар ушли. Кто же тогда вынес ему приговор, кто разрешил вернуться?.. Вопросов было слишком много, и они носились в голове, словно вспугнутые птицы, ударяясь о стенки черепа. Он велел себе не думать. Пальцы Ириссэ крепко сжали плеть. — Турко, — сказала она мягко, — я… Польщена. Правда. В прежние времена ты не проявлял такой прыти. То есть, проявлял, конечно, но не такую. — Ты же сама сказала — времена изменились. — Ну да, — плётка в её руках свернулась в кольцо, хвостами к рукояти. — Но ты уверен, что понимаешь, на что идёшь? Ты думаешь, что готов? Он не думал. Ни о том, что готов, ни вообще. Были вещи, в которых он предпочитал вдохновение — порой это вдохновение выходило ему боком, но иначе он всё равно не умел. — Я понимаю, — сказал он.