Одна глава в четырех частях

Стадия страха и стыда.       Маленький город на северо-востоке. Двухкомнатная квартира, и тогда все не казалось таким плохим. Как выяснилось намного позже — когда детские воспоминания втоптали в грязь, — плохо было с самого начала ***       Большой город на юго-востоке, за тысячу километров от дома. Грустно, и никого не знаю. Тесная однокомнатная квартира, собака, две кошки и младший брат. И они действительно думают, что мы их не слышим. Мне казалось, что крики раздавались на весь этаж. Я сидела на диване в кухне, и меня трясло от страха за маму и страха перед папой. Господи, я так хотела, чтобы они прекратили ссориться и больше друг к другу не подходили.       У них никогда не было любви и уважения. И нет, они не были ослеплены друг другом при знакомстве, хотя оба были красивы и молоды, даже слишком. Они были совершенно разные: он — электрика, канал «ТНТ» и «раньше было лучше»; она — пианино, «Отверженные» и фильм «Гладиатор». Единственное, что их объединяло, — это желание быть с кем-то, но и оно было лишь плодом настырности их родителей. Он хотел семью и детей, как у всех, а она — сбежать из родного городка любой ценой, насколько бы та цель ни была эгоистичной.       Раздался грохот, а за ним снова оскорбления, маты и непрекращающиеся упреки. Боже, почему они не могут быть потише. Стадия раздражения и злости.       Тот же большой город, но квартира уже трехкомнатная, а мы с братом старше. На этот раз голоса еще громче и в разы злее.       — Как же надоело… — бормочет себе под нос брат. — А им это разве не надоело?       — Я не знаю, — со вздохом отвечаю я, понурив голову.       Тогда я думала, что наш отец — настоящий псих. Думала, что все скандалы происходили из-за него, что ему ничего не стоит ударить, и что плохое настроение у него длиной в жизнь. И не то чтобы была не права. Он всегда косился исподлобья, всегда находил в нас ошибки — чаще выдуманные или надуманные. Если он сидел на кухне, смотрел «Comedy Club» и пил крепкое пиво, то вход туда был воспрещен. Все напряжение, которое оседало в квартире, исходило от него. Он не делал ни шагу навстречу — и мы не делали их в ответ.       Мама была хорошей, особенно на его фоне. Она была своего рода железной леди — и неудивительно, ведь что ей еще оставалось? Отец не задерживался ни на одной работе, а деньги были нужны всегда. Это она перевезла нас из родного города, желая зарабатывать больше и быть еще дальше от своего прошлого. Поначалу я на нее сильно обижалась и, может быть, даже ненавидела — до сих пор не выношу резких перемен, — но сейчас благодарна, что мы не остались загнивать от скуки в узколобом городе, застрявшем во времени. С возрастом я начинаю походить на нее, но не могу понять, нравится мне это или нет. Она никогда не настаивала на хороших оценках или кружках, развивая в нас самостоятельность и индивидуальность, но лишая целеустремленности, уверенности и решительности. Зато из ее рассказов о прекрасном учителе литературы и прочитанных книгах я открыла в себе любовь к слову и тексту.       Отец же не участвовал ни в чем. Поэтому брат, слушая музыку, которая всегда звучала у нас дома, выбрал не провода и СТО, а гитару и музыкальную школу. Но даже у железных леди есть вагон слабостей.       Шум из комнаты не стихал.        — Нельзя сидеть, нужно сделать что-нибудь, — сказала я напряженно после особенно громкого удара.       В раздражении подскочив со стула, я быстрым шагом направилась к комнате родителей.       Я знала, что брат боится отца как огня, поэтому не ожидала от него действий и не винила его в этом. К нему у отца претензий всегда было больше. Сын — и не любит спорт? Мальчик, а ходит учиться читать ноты с листа, а не на работу, как отец: «В твоем возрасте я работал в пекарне по двенадцать часов!». Я невольно подливала масла в огонь тем, что на физкультуре обгоняла всех в классе, а на НВП быстрее всех разбирала и собирала автомат и всегда стреляла точно. Но и я не получала за это гордости, просто отводила от себя укоры. А его сыну, внешне так похожему на него, оставалось терпеть обвинения в два раза чаще.        — Че ты плачешь, дура?!        — Может, хватит уже! — крикнула я, толкнув дверь комнаты.       Мама в слезах. Папа с перекошенной мордой. Оба оборачиваются на меня.        — Выйди и закрой дверь, — грозным баритоном говорит он.        — Как же помогает эта ваша закрытая дверь! Либо вы прекращаете, либо я остаюсь, и вы орете при мне.       Отец схватил меня за руку, пытаясь вывести в коридор. Но кипящая злость и страх придавали сил, и я вырвалась. Все мышцы напряжены, глаза жгло от подступающих слез. Я плачу редко, но всегда — из-за родителей.        — Ваша мама постоянно пытается выставить меня в плохом свете своими слезами, — выплюнул он и ушел гулять с собакой. Стадия разочарования и равнодушия.       «Ну, здравствуй! Это я, опять пишу тебе, хотя постой, теперь у нас есть дочка, и думаю, что на меня не будешь злой, ведь на двоих теперь делиться слава. О, как квартира вдруг становиться пуста без вас, когда в ней нет тебя Малышка и нет Дочки. И каждый день, вновь ждет холодная кровать, все те же стены, окна, двери, не хочется ни есть, ни спать, а поскорей обоих вас обнять.       Вот снова я пришел с работы, никто не спросит из-за двери «кто там»? А вдруг? Но нет, опять закрыто все на ключ, вхожу, смотрю, а в доме только я, и одиночество, которое так сильно обжигает, а тишина желания все подавляет.       И вот он, понедельник, когда должна ты позвонить, те шесть часов, а телефон молчит. Тут полчаса прошли как сутки, и только без пяти вдруг раздаются звуки, которым рад, но если б знал тогда, что принесут они с собой, то лучше и не поднимал бы трубки. Ну вот и я перестаю писать в надежде скоро вас увидеть, и там обнять, расцеловать и никогда вас больше не покинуть».       Я недоуменно смотрела на пожелтевший и помятый от времени листок в клетку. Мама кинула взгляд на него, а затем на меня.        — Это твой отец написал, прикинь? Тебе и года не было, а мы тогда были на даче, а он — в городе, — сказала мама, усмехнулась и продолжила заниматься своими делами. Ей как будто было все равно.       Я еще раз перечитала то письмо, предназначавшееся отчасти и мне. Слова почти стерлись, написаны обычным карандашом. Получается, ты любил маму? И даже меня? ***       «Ну, здравствуй.       Это я, твоя подросшая и уже не такая нужная дочь. Возможно, это мой первый искренний разговор с тобой. А мы вообще говорили? Не о том, какая сегодня погода или какой фильм я посоветую посмотреть. Мне наплевать, когда ты спрашиваешь, как я сдала экзамен, потому что тебе тоже все равно. Ты мог бы спросить, чем я занимаюсь в четырех стенах, а не говорить, что тебя в мои годы было не загнать домой. Я — не ты. И я не такая, как в детстве, ты уже многого обо мне не знаешь. Впрочем, как и я о тебе. До сих пор не могу разобраться, чья это вина.       Извини, но в семнадцать лет мне уже становится смешно, когда я представляю, что у нас все хорошо. Не могу не закатывать глаза на каждое твое замечание и не дерзить в ответ. Хотя знаю, что это тебя бесит. Но после каждой подобной сцены я так же не могу не испытывать чувство вины и жалости. Наверное, где-то в подсознании еще хранится дом, в котором запускали фейерверки на Новый год, согревали руки, гуляли вместе с собакой и смеялись. Так что не думай, что я к тебе совершенно равнодушна. Но беспокойся: скоро все плохое окончательно омрачит то немногое хорошее. Почему я должна хвататься за воспоминания на фотографиях и пытаться не накричать на тебя в следующий наш «разговор»? Отдача должна идти с обеих сторон, а с твоей я ее не вижу.       Читаю строки — и не могу поверить, что писал их ты. А ведь позже у тебя появился сын».       Я сохраню этот листок и перепечатаю его в память компьютера. Но это будет лишь обрывок наших отношений, в искренности которых я сомневаюсь. Эти слова потеряют смысл. Если уже не потеряли. Стадия надежды и сожаления.       Уже не вспомню, сколько мне было, когда вы развелись. С твоей подачи и моим содействием. Я увидела сообщение от «лисенка» на твоем телефоне и услышала непривычно теплые интонации, когда ты с ней говорил (скрываться был не твой конек). Рассказала маме.       К тому моменту уже не было скандалов и драк. Вы стали такими чужими и равнодушными друг к другу, что удивительно, что это произошло через двадцать лет совместной жизни, а не раньше. Не было эмоций и у нас с братом, но спасибо, что сказал нам об этом лично (первый и последний раз в жизни). Усадил перед собой и сказал: «Ну вы же понимаете?» Мы понимали. И были рады, что ты наконец уйдешь. Вопрос, с кем мы останемся, даже не поднимался. ***       Без тебя стало легче дышать, ушло то постоянное напряжение. Ощущалось как наивысшее облегчение и безграничная свобода. В городе ты не остался, уехал домой — ведь тебе никогда не нравилось здесь жить. Вернулся в квартиру, где повесился твой отец. Не понимаю, почему это показалось тебе хорошей идеей.       С «лисенком» ничего не вышло. Через год, когда мы приехали летом к бабушке, ты предложил маме снова сойтись. Хотя ты и не знал, но она рыдала в день развода, идя от здания суда до дома. Не от потерянной любви, а от чувства своей неполноценности и вины перед нами. Она тебе отказала. Далее была израильтянка, обещавшая увезти тебя с собой; потом подруга детства, которая когда-то была в тебя влюблена. Мы узнавали об этом от бабушки и тети, ты ничего нам не писал. И да, тебе было неинтересно, что с нами, но и мы не жаждали общения с тобой.       С последней же ты был как будто счастлив. Начал за собой ухаживать, сел на диету, стал принимать витамины. Написал мне и брату. Между нами заводились легкие разговоры ни о чем, но постепенно я начала чем-то с тобой делиться — не событиями или проблемами, а просто маленькими вырезками своей личности. Я давала тебе шанс узнать меня.       А, кстати, спасибо за деньги, которые ты мне пересылал в качестве неофициальных алиментов, и за половину суммы на обучение брата в музыкальном колледже. Но о себе ты по-прежнему ничего не рассказывал. Обмолвился только тогда, когда мы снова приехали к бабушке, и меня накрыло дикой аллергией. В тот момент с работой у тебя не ладилось (как и всю жизнь), и ты уехал вахтой в другую страну. А она фармацевт со своей аптекой. Ты сказал смело идти к ней, даже назвал ее по имени, но не собирался представлять нам как близкого человека. Самое забавное, что я и брат знали о ней и даже ее имя. И ты знал, что мы знали, но никогда не говорил об этом напрямую. Но в тот раз я уже хотела, чтобы ты мне хоть на долю души открылся.       Я начала чувствовать, что мы можем общаться. Начала думать, что я тебе интересна. И равнодушие потихоньку оттаивало. Раньше я была зла и не хотела искать тебе оправданий, хотя знала о неудачных походах к психологу, когда нужен был психиатр. Никогда не видела в тебе человека, с которым возможно что-то построить. Ты никогда не был «папа может». Но в то время я позволила себе надеяться на дружбу с тобой. ***       Поздняя осень. Наш родной город уже в снегу. Твой день рождения, мои слова поздравления и твой ответ: «Спасибо большое, моя любимая доченька» и куча сердечек. В том же месяце ты отправил видео со своей вахты. Это было еще севернее, и поэтому все утопало в сугробах. Ты шутил, что погодка «отпад», — и два смеющихся смайлика от меня. ***       Начало зимы. У брата сессия, и он только устроился на работу. Я в очередной год оформляю магазин к празднику и перебираю книги — такая вот работа. И кому бы пришло в голову, что последнее, что ты от меня получишь, — два смеющихся смайлика?        — Не знаю, как это нужно говорить… — нервный смешок. — В общем… папа умер, — срывающийся голос брата в телефоне.       Эмоции заморозило. Остались только трясущиеся руки и непонимающие взгляды коллег. *** Внеочередная поездка в родной город. На этот раз не для встречи, а ради прощания. На работе, в тысячи километров от нас, ты поскользнулся, упал и сильно ударился головой. Тебя отвезли в больницу, ты был в сознании, мучился от ужасной головной боли. По словам бабушки у тебя «с детства была больная голова». Врачи уверяли, что все в порядке, но не было сделано банального рентгена. И ты умер. Просто взял и умер. ***       Когда я зашла в прощальный зал, увидела толпу незнакомых людей, непонятно зачем сюда пришедших. У гроба сидела женщина, и подвывая, рыдала. Оказалось, это его новая жена, та самая с аптеки. Он не посчитал нужным сообщить о ней. Нас посадили на скамью напротив нее. На гроб я не смотрела. Мы очень давно не виделись, несколько лет прошло, и меня пугала сама мысль посмотреть на него.       Тут донесся голос неизвестной женщины, которая говорила бабушке:        — Ну, отмучился.       Кто бы знал как меня это разозлило. «Отмучился», говорите? Что за, блять, тупое выражение.       Брат держался намного лучше меня, но в глубине его взгляда сквозили растерянность и непонимание происходящего. Мама же пришла чисто ради нас.       Рядом со мной присел человек, и, повернувшись на него, я на секунду подумала, что схожу с ума. Настолько он со своим братом были похожи. На глазах у него в отвратительном свете зала бликовали слезы. Он уже посмотрел. С комом в горле я опустила глаза.       Я правда не думала, что заплачу, но была рада, когда это все-таки произошло. Мама просила успокоиться, но я не понимала — зачем? Разве не сейчас самое время? Я смотрела на него, вспоминала его лицо и чувствовала ужасающую жалость. Совершенно один, в чужой стране, в богом забытом промерзшем городе, с дикой болью в старой палате, без единого родного человека рядом… папа умер. Более мерзкого стечения обстоятельств и не могло быть. Только появившаяся надежда, как и ледник равнодушия, рухнули, не оставив после себя и следа.       В катафалк я не села, а на кладбище больше не взглянула на него. На поминальном обеде слово не взяла.       И даже спустя три года я ни с кем не говорю об этом во всей палитре эмоций. Мама отпускает шуточки на эту тему, что каждый раз дико меня колет. С братом говорим, но он в таком же раздрае, как и я, — диалога не получается. Бабушка в своей манере причитает и горюет, но слушать других она никогда не умела. Дядя любил брата, но никогда не был с ним близок. А его новая секретная жена была минус последней в списке людей, с которыми я хотела бы делиться хоть чем-то. Остальные родственники вспомнят только плохое, как и я когда-то, а лицемеры только хорошее. Но мои чувства другие. Они не стали солнечно яркими, но и иссиня-черными больше не были.       И были реки вины — за то, что не понимала его, но в особенности за то, что не хотела понимать.       И море злости на все, что было.       И океан сожаления, что я ничего не успела.       Я пытаюсь тебя простить. Но и ты прости меня. И я все еще думаю: а вот если бы?..