Ее спасение.

      Комната, укрытая бархатом ночи, стала тайным убежищем для Хасеки Султана и Великого Визиря Османской Империи. Стены, словно молчаливые свидетели, хранили тепло их тел, сплетенных в объятиях, из которых они не могли, да и не хотели вырываться. Темнота ночи была их союзницей, стирая границы между ними, позволяя им раствориться друг в друге, забыв обо всем на свете.       За окном завывал ветер, вторя их внутреннему смятению, но здесь, в этом маленьком пространстве, они нашли покой. Каждый вздох, каждое прикосновение были наполнены отчаянием и надеждой, страхом и вожделением. Они знали, что эта ночь — лишь мимолетное мгновение, украденное у судьбы, но в этот момент им было достаточно. Завтрашний день принесет неизбежность расставания, возвращение к прежней жизни, где их пути, казалось, никогда не должны были пересечься. Но сейчас, в объятиях друг друга, они могли игнорировать эту жестокую реальность, утопая в сладостной иллюзии вечности. Тихий шепот, едва различимый в полумраке, был единственным звуком, нарушавшим тишину.       Завершив последний поцелуй, Хюррем откинулась на подушки. Ее губы тронула легкая улыбка, когда она изучала профиль Ибрагима. Он лежал рядом, его дыхание было тяжелым, выдавая пережитые мгновения. В этой тишине, после близости, она чувствовала спокойствие и удовлетворение.       Воспоминания о том, в какой момент она поддалась собственному врагу и впустила его в свое сердце, проплывали перед искрящимися счастьем глазами. Стоило Фирузе Хатун украсть сердце Повелителя, рыжеволосая морально ослабла, не зная, куда себя деть, но в то же время ей стали приносить записки от неизвестного, что восхищался ей, рассказывал о том, как со стороны наблюдает за глубоким морем в ее глазах и медленно тонет в нем.       Сначала Госпожа не предавала этому значения, но все же принимала подарки, что последовали за письмами тайного поклонника. Даже сейчас, пока Ибрагим задумчиво глядел в потолок, а Хюррем гладила его предплечье, ее шею нежно обжигала подвеска на шее в виде двух лебедей.       Шло время, Фирузе укрепила свое положение, но лишь потому, что Хюррем поглотила переписка с Визирем. Тогда она и подумать не могла, чьей лик скрывается за красивыми речами, перенесенными на пергамент, а потому тонула, задыхаясь от внимания, что более не получала от своего законного супруга.       И, стоило персиянке украсть у нее священную ночь четверга, Хасеки решила, что теперь ей нечего терять. Надежды было мало, но она все же оставила в обусловленном месте записку с просьбой о встречи. — Ты помнишь, как раскрыл себя передо мной? — полушепотом выдохнула слова женщина, улыбаясь. — Конечно, дорогая, — кивнул Паша. — Твое лицо в тот момент было незабываемо.       Засмеявшись в его плечо, Хюррем кивнула. Они встретились поздно ночью за конюшней. Первой эмоцией Султанши был страх, что ее провели, разоблачили и сейчас Ибрагим с радостью отведет ее прямо к палачам за измену Повелителю. «— Что ты здесь делаешь, Паша? — явно нервничая, Хюррем сильнее закуталась в меха на своих плечах. — То же, что и вы, Златовласая Госпожа. — ухмыльнувшись, Паргалы сделал шаг навстречу, но девушка тут же отступила, неверяще глядя на своего врага. — Не может быть, — услышав обращение из записок тайного влюбленного, Хасеки заколотило не то от холода, не то от шока. — Это какой-то план по моему уничтожению?       Ибрагим лишь покачал головой. — Я дам вам время осознать, но хочу, чтобы вы знали, все, что я излагал на бумаге, является искренней правдой.»       Вынырнув из воспоминаний двухлетней давности, рыжеволосая огладила лицо Паши своей теплой ладонью, а он тут же перехватил ее и поцеловал тонкие пальцы.       Грек не просто дал ей время, чтобы осознать свои и его чувства — он сделал это с такой заботой и терпением, что она почувствовала, как его искренность наполняет каждое мгновение. Он не торопил события, не давил на нее, а просто был рядом, поддерживая и вдохновляя. Его поступки говорили громче слов: всегда помнил о мелочах, которые радовали Султаншу, и искренне интересовался ее мыслями и переживаниями.       С каждым днем Хюррем все больше убеждалась в том, что его чувства светлые и чистые. Ибрагим не искал выгоды, не пытался манипулировать ею — его любовь была настоящей, без условий и ожиданий. Она могла видеть это в его глазах, в том, как он заботился о ней, как уважал ее пространство и время. И в какой-то момент, когда она осознала, что его чувства искренни, в ее сердце расцвела надежда на что-то светлое.       Хюррем сама пришла к нему в одну из ночей, когда долг службы вынудил его остаться ночевать во дворце Топкапы. С тех пор, как только им удавалось, они оставались наедине, отгоняя страх быть обнаруженными.       И теперь каждый раз, когда это удавалось, Хюррем Султан сбегала в их укромное место для встреч, комнату на постоялом дворе. Чувства, что поразили девушку, мешали ей подумать о том, как Паше удаётся так часто ускользать из дома, видимо, Хатидже продолжала верить в святость своего мужа. — Так не хочется, чтобы утро наступало, — вздохнула Хасеки, закидывая свою ногу на бедра мужчины, а рукой гладя его пресс. — Снова не видеть тебя. — Сейчас нам нужно сосредоточиться на деле, Госпожа, — Ибрагим с легкой укоризной взглянул на Султаншу и пальцами дернул слегка ее щеку. — Скоро письмо окажется в руках Повелителя. — До сих пор не верится, что ты пошел против Мустафы ради меня и моих Шехзаде… — чувствуя, как в груди разливается тепло, Хасеки оставила новый поцелуй на скуле Паши. — Знаю, для тебя он и Махидевран стали семьей…       Ибрагим перевернулся набок, долго высматривал что-то на фарфоровом лице Султанши, пока его рука по-хозяйски оглаживала ее обнаженную талию под пуховым одеялом. — Ради штиля в морских просторах твоих глаз я готов на что угодно, Госпожа моя.       Визирь видел, как дрогнули её губы, и не смог удержаться. Легко коснувшись её щеки, он наклонился и увлек её в поцелуй.       Он становился глубже, страстнее, и в нём растворились все сомнения Хюррем и невысказанные слова Ибрагима.       Эта ночь войдет в число самых лучших, память о которых девушка будет хранить до последнего вздоха.