Валтасаров Пир

      — Вы сломали мне жизнь! Крыша у твоего нового Контейнера все-таки полетела, а Я? Мне пришлось оставаться внутри. Все, что со мной было, — все это кто-то переписал в обратную сторону.       — Говорили тебе: это была случайность. Мы забыли переключить обратный ток. Это тот, кого ты сам оставил умирать, а мы его отпустили. В конце концов, меня вообще списали. На обрыв, на шум и на все остальное.       — Это был твой выбор. Оставаться.       — Мне казалось, если я останусь, то система оставит меня тоже, но вместо этого кто-то из вас провел на мне фиксацию. Вы убили всех, кого я знал, всех, кто был тогда в моей голове. Причем, я ведь не стрелял! Ты вдруг почему-то решил, что вынести мне морду из карабина будет важнее, чем что-то сказать.       — Тебя предупреждали — без глупостей.       — А тебе не кажется, что ружье с дробью — это не защита?       — Ты себя слышишь? Кто кому еще тут жизнь сломал?       — Страдай теперь соразмерно, столько же, сколько страдать доводилось мне.       — Какая-то мелочная месть для такого человека, как ты. Хотя кража памяти из моей семьи — это уже ближе к твоим повадкам.       — У тебя нет семьи. Я и он твоя семья, это не мои слова.       — Не язви. Я только вчера утилизировал ваши тела, а вы все никак меня не оставите.       — А почему тогда ты все еще держишься за Плоть?       — Потому что только она у меня осталась. У меня больше нет следа, я имею в своей голове только имена, которые теперь не могу произносить.       — Тебе повезло еще. Я и он, мы оставили тебе хоть какой-то контур.       — Ваши гнилые трупы ты называешь Контуром?       — Ты вообще оставил нас без него, так что да. Твоего тела у нас не осталось, только прах. Благосклонно?       — Ты зовешь это благосклонностью?       — Я зову это защитой. Я продолжаю только защищать себя.       — Ты защищаешь себя от своего же вздоха, у вас бы ничего не получилось изменить!       — Нет-нет-нет, ты ошибаешься. Вы же изменили. Только вы сделали больнее.       — Мы не знали, что мы делаем, мы были в стыке. Нам было дай бог по восемнадцать лет. Чего ты ждал?       — Справедливости!       — Ты убил нас всех, какая это справедливость?       — А вы не людьми были.       — Ты нас такими сделал. Я теперь вообще ничего не чувствую и живу по инерции, а он — он, по-моему, даже имени своего назвать больше не может, овощ овощем. Оно все умерло потому, что умерло ты.       — Тебе ли жаловаться? Тебе не привыкать умирать рядом с другими, да?       — Который раз ты пытаешься все это закончить?       — Ровно столько, сколько ты мне мешаешь. Все вы пытались меня откатить, но никто никак и не добил. Вы все устали, и я принимаю это за позволение. Я не хочу устраивать тут игры в бога, я просто живу в теле. Но я вот чего понять не могу… Ты что, серьезно думаешь, что я этого хотел? Что я, выбирал это что ли? Мне это тело не принадлежало никогда, я в нем как в дырявом мясном мешке. Я им даже не управляю, оно само дышит, само ходит, само говорит, а я как грязная тряпка в барабане стиралки. Мне пришлось остаться, потому что я даже уйти как следует не смог. Честно? Я бы, может, и ушел еще тогда, я бы все отдал, чтобы ничего больше не помнить, чтобы даже имени не знать, — ни своего, ни твоего. Но меня тут держат сами стены, ваши кости, ваша плоть, которую вы сами тут извозили и теперь воображаете, что я вам тут все обгадил. Что вы знаете о Боге, если даже сдохнуть толком не смогли? Унесло вас как дохлых собак в разные стороны, и теперь вы жалуетесь. По совести, мне даже противно, что я все это говорю тебе вслух. Почему я после всего должен тебе объяснять, что я просто последний, кто остался? У меня нет больше ничего — ни вас, ни себя, ни даже права страдать по-человечески, потому что я и не человек больше. Существую как какой-то облезлый ком, мерзко, противно и нелепо. Это тело — не мой выбор, оно ведет себя так, будто я сам в нем гость, которого не позвали. Мне в нем тошно, оно трескается, зудит, мнется, сны мои в нем не помещаются, мои хорошие сны, куда я без своих снов? Мысли отскакивают от черепа как мухи от стекла. Вот что, — я бы это тело снял, как мокрую одежду, если бы мог. Но мне некуда его снять и нечем. Я в нем застрял, и больше у меня ничего нет.       — Очень удобно ты устроился.       — Других тел, кроме нелюдских, — а их же вообще и нет. Я других тел не ощущаю, значит, — только это действительно существует. Все остальное, видно, просто мясные болванки, а ты так вообще какая-то ошибка. Чья — не знаю.       — Тем не менее, говорить ты со мной продолжаешь.       — Потому что без тебя я не знаю, что такое «быть».       — А дальше? Очередной сброс?       — Все нормально. Через четыре дня я убью бога. И буду из рук вон плохо скрывать свои настоящие мотивы.       — Дело твое, — теперь ты Дьякон в нашей хате. Только вот дом этот давно уже пуст, и ты в нем ни черта уже не хозяин.