Глава 6

Вечер стоял тихий, но холодный, промозглый до костей, как это обычно бывает в горах Падокии даже летом. Снег в этом сезоне ложился реже, оставляя на каменистой почве пятна молодой травы, но воздух всё равно оставался колючим. Луна висела низко, серебрила линии забора вокруг деревни, и свет фонарей, зажжённых вдоль забора, смешивался с этим мерцанием. У ворот дежурили двое очень крепких на вид мужчин в меховых накидках. Они стояли неподвижно, держа в руках лампадки, и лишь в тот момент, когда к ним приблизились два силуэта, их головы синхронно повернулись. Молчаливо без вопросов и приветствий, они распахнули тяжёлые створки. Первым шагнул Хисока. Его походка, лёгкая и насмешливо-ленивая, будто принадлежала человеку, идущему не через охраняемый проход, а по красной дорожке, впрочем, как и всегда. За ним следовал Иллуми: прямая спина, беззвучные шаги, лицо, лишённое даже намёка на эмоции. Здесь, в этой деревне, он бывал нечасто, лишь когда дела приводили его в этот регион. Но каждый раз не упускал возможности проверить, как работают его марионетки. Стоило им пройти внутрь, ворота тотчас шумно закрылись за спинами. Деревня будто выдохнула, приняв хозяев обратно. Хисока, окинув всё вокруг удовлетворённым взглядом, едва заметно улыбнулся. Возвращение всегда имело в себе особую нотку — смесь предвкушения и привычки. И тут послышался топот — быстрый, торопливый, прерывистый, будто маленькое сердце било ритм в шаги. Из-за поворота тропинки, огибавшей фонарь, показалась Лина. Пышная юбочка тёмно-вишнёвого платья подскакивала на каждом её шаге, сапожки с меховыми отворотами оставляли на снегу цепочку крошечных следов. Щёки разрумянились от мороза и бега, волосы, укрытые капюшоном, выбивались наружу огненными прядями, подсвеченными пламенем ближайшего фонаря. Она неслась к ним так, словно не видела целую вечность, и в её сияющих золотистых глазах отражались огни всей деревни. Уже через мгновение девочка врезалась в Хисоку, обняла его за шею так крепко, будто боялась отпустить хоть на секунду. Улыбка на всё лицо — такая радостная, без остатка искренняя. Хисока, подхватив её движение, слегка приподнял Лину, прижав к себе. Его губы тронула довольная улыбка — тёплая, но всё та же хищная в уголках. Лина, прижавшись к брату, вдруг заметила тёмную фигуру, шагавшую чуть поодаль. Её глаза округлились от удивления, а потом вспыхнули новым светом — восторженным. — Илу-нии!.. — звонко воскликнула она и, едва отпустив брата, поспешила к нему. Она бросилась ему навстречу также порывисто, с распахнутыми руками, и обняла за талию. Для неё это было естественно, он был частью её маленького мира. Иллуми остался недвижимым. Он не ответил на объятие и не отстранился. Его фигура стояла прямой, как изваяние, глаза смотрели куда-то сквозь девочку. Лишь одна рука поднялась, неспешно, почти механически. — Привет, — произнёс он ровным голосом. Лина радостно закивала, её улыбка стала ещё шире. — Как здорово! Вы оба здесь! Я смогу показать вам обоим! Хисока расплылся в широкой улыбке, вытянув лицо так, будто его охватило искреннее изумление. Он чуть приподнял брови, и в глазах заиграли знакомые искорки — та самая наигранная реакция, которой взрослые подыгрывают детям, но в его исполнении она выглядела почти артистично. — Ох ты! — протянул он, вытянув гласные. — Что-то подготовила? — он театрально приложил ладонь к груди, словно поражённый в самое сердце. — Как интересно!.. Он слегка наклонил голову набок, заглядывая девочке в глаза, и улыбка его стала мягче, теплее. Лина захихикала и крепче сжала его ладонь, заговорщицки шепнув: — Да-да, братик! Я всё придумала, вы с Илу-нии должны это увидеть! Она потянула их за собой, маленькие сапожки весело стучали по утоптанному снегу. Хисока позволил вести себя вперёд, делая вид, будто ему невтерпёж узнать, что же задумала его сестрёнка. Он нарочито переглянулся с Иллуми, в глазах блеснуло довольство. — Братик! — она обернулась к Хисоке через плечо, не сбавляя шага. — Ты ведь говорил мне подумать над своим хацу, да? Да-да! Я придумала! — её голос звенел, словно колокольчик, и в нём слышалось детское нетерпение. Она замахала руками, пытаясь объяснить быстрее, чем успевала подбирать слова: — Смотри! Ты же говорил, что мой хацу должен быть таким… ну… чтобы прям как я! — она запыхалась, но тут же рассмеялась и продолжила. — Я подумала: я ведь лучше всего умею просить! Когда я прошу — все всегда делают. Вот и в хацу я тоже буду просить! Она подпрыгнула, едва не поскользнувшись на снегу, и захлопала в варежках, будто от восторга у неё не хватало сил просто идти. — Я решила, что нужно обязательно сказать вслух, — заговорила она дальше, уже очень серьёзно, словно объясняла важное правило игры. — И обязательно назвать по имени! И тогда… аура такая тёплая, тёплая, как будто ниточка из меня в человека идёт! — девочка сжала ладошки у груди, изображая эту «ниточку». — И он делает то, о чём я попросила! Её голос был чистым и искренним, глаза горели восторгом. Она рассказывала всё это так, будто делится секретом, от которого зависит весь мир. Хисока шёл рядом, слушая внимательно, и уголки его губ всё шире поднимались, пока он наблюдал за тем, как Лина с детским жаром рассказывает о своей новой «игре». Лина внезапно остановилась прямо посреди тропинки, будто что-то вспомнив. Она подняла ладошки к груди и с воодушевлением выпалила: — Ой, а ещё, а ещё, Хиса! — голос звенел, как колокольчик. — Вдруг то, что я попрошу, человеку не понравится, я же не хочу, чтобы люди делали то, что им не нравится. Это нехорошо! — она нахмурилась, на мгновение изобразив строгую серьёзность, а потом снова засияла улыбкой. — Поэтому вместе с этой ниточкой… они будут думать, что сами этого захотели! Она распахнула руки, будто показывая, как эта «ниточка» протянется в сознание другого человека. — И они даже не будут помнить, что я их попросила, — закончила она, кивая так серьёзно, словно только что придумала великое правило. Затем, чуть склонив голову набок, с детской непосредственностью спросила: — Я такая хорошая, да? Хисока замер. Его улыбка стала шире, но глаза блеснули опасным огоньком. Для любого взрослого её слова прозвучали бы жутко, пугающе — маленькая девочка радостно описывала способность стирать чужую волю и подменять её иллюзией собственного желания. Но для Лины это было «быть хорошей». Он тихо засмеялся, мягко, грудным голосом. Склоняясь к ней, он провёл пальцами по её рыжим волосам и с явным удовольствием прошептал: — Какая ты внимательная, просто чудо... Иллуми, шедший рядом, чуть повернул голову, его холодные глаза задержались на Лине. Голос прозвучал тихо, ровно, без малейшего колебания — как всегда, когда он произносил что-то, отчего холодок пробегал по спине: — Звучит интересно... Я бы хотел увидеть твою способность в действии. Хисока сразу уловил этот оттенок. Для любого другого одно лишь слово «интересно» из уст Иллуми стало бы приговором. Его улыбка не дрогнула, но в глазах промелькнул хищный огонёк. Он прекрасно понимал: любопытство Золдика всегда несёт угрозу. И всё же спорить сейчас было незачем. В крайнем случае он остановит напарника. В любой момент. — Хочешь провести испытание, Линочки? — протянул Хисока с той же певучей мягкостью, что и обычно, но за словами ощущался острый край. В воздухе повисла тишина, напряжённая, липкая, как холодный туман. Лина, конечно, не заметила ничего. Она лишь радостно прижимала ладошки к груди, глядя то на одного, то на другого. — Замечательно, — Хисока вдруг хлопнул в ладони и улыбнулся шире, разрывая гнетущую паузу так, будто её и не существовало. — Мне самому было бы любопытно. Если ты, конечно, не против, сестрёнка. Он наклонился к ней чуть ниже, заглядывая в глаза. Зрачки сверкнули весельем. Лина энергично закивала, её лицо засияло. Для неё всё это было игрой, новой возможностью показать братику, что она старалась. А Иллуми всё так же стоял неподвижно, глядя на неё пустым, но внимательным взглядом. Он ни словом, ни движением не показал ни одобрения, ни сомнения, но его присутствие само по себе давило сильнее любой реакции. — Пойдёмте, я покажу всё на Анне! — радостно воскликнула Лина и потянула их к калитке. — Нет, — спокойно остановил её Иллуми. Его голос прозвучал ровно, но в этой ровности слышалось что-то тяжёлое, будто гвоздь вбили в тишину. — Она и так подвержена твоему контролю. Лина моргнула, не до конца поняв, о чём он говорит. Хисока тихо прокашлялся, будто играючи прервал напряжение: — Да, Аннушка ведь тебя и так обожает. Слушается безотказно, — он говорил с лёгкой улыбкой, но при этом бросил косой взгляд на Иллуми, явно недовольный тем, что тот слишком прямо разоткровенничался. Хоть Лина все равно не поняла бы, не стоит. Золдик чуть сощурил глаза. В его лице ничего не изменилось, но сам воздух будто сгустился. Он на секунду задержал взгляд на сестрёнке Хисоки, потом выдохнул и — подыграл: — Да… Жители и так сильно любят тебя. Слушаются всего, что ты скажешь. — Он сделал короткую паузу и добавил, уже совсем по-деловому: — Для чистоты нужно проверить на ком-то другом. Его волосы колыхнулись, когда он развернулся к воротам. Руки он держал спокойно, но в походке чувствовалась привычная цельность, словно каждое движение уже заранее рассчитано. — Я вернусь через день, — сказал он так, будто речь шла не о живом человеке, а о вещи. — С тем, кто будет… более подходящим. Лина засияла от этих слов — для неё это прозвучало как обещание новой игры, ещё одного сюрприза. Хисока, улыбаясь привычно мягко, взял Лину за ручку и повёл в её домик. Девочка весело болтала, делясь мелочами, а он отвечал рассеянными «мм» и «да-да», хотя в глазах сквозило что-то иное — осторожность. Он знал: если Иллуми проявил интерес, значит, грядёт нечто, чего он бы предпочёл оградить от сестры. Прошёл день. В гостиной царил покой: в камине потрескивали дрова, Лина восседала на диванчике с мягкой игрушкой, а Хисока, развалившись в кресле, что-то ей активно жестикулируя рассказывал. И вдруг раздался звук — тяжёлый скрип ворот. Кто-то вошёл в деревню. Лина первой подскочила к окну. — Это Иллу-нии! — радостно воскликнула она, сразу выпустив из рук игрушку, к которой потеряла интерес. Через несколько минут дверь гостиной отворилась. Иллуми вошёл, стряхивая с себя снег, и произнёс: — Я всё подготовил. Хисока повёл уголком губ, а Лина, сияя, схватила брата за руку и почти запрыгала от нетерпения. Они вышли за основные ворота. Небо висело низко, снег ложился тяжёлыми хлопьями. Лина шагала вприпрыжку, с восторгом оглядывая всё вокруг: за оградой деревни она оказалась впервые. Тропинка вела к нескольким старым домикам, полуразвалившимся под тяжестью лет и снега. Когда-то здесь жили лесничие и те, кого Иллуми во время первой зачистки посчитал ненужными. За четыре года покинутые дома осели, почернели от влаги, крыши кое-где прогнулись. Для Лины всё это было в новинку, и она, широко распахнув глаза, разглядывала каждый бревенчатый фасад, каждый оконный проём. — Как интересно я никогда здесь не была! — радостно заявляла она, прижимаясь к руке братика. Они подошли к самому дальнему домику. Дверь с трудом поддалась, скрипнув петлями. Внутри было темно, пахло сыростью и старыми дровами. Комната оказалась крошечной — одно голое помещение, пустое и промёрзшее. И именно в центре, на грубом деревянном стуле, сидел привязанный мужчина лет тридцати. Коренастый, с грубыми руками, он выглядел как типичный сельчанин. Его голова была опущена, но едва дверь закрылась, он дёрнул плечами и зашумел верёвками. Лина ахнула, но не с испугом, а с восторгом — словно ей приготовили сюрприз. — Ого! Хисока, войдя следом, слегка сморщился. Мимолётное выражение — тень раздражения оттого, что всё это касалось Лины. Но он быстро вернул на лицо привычную улыбку и сделал вид, будто всё идёт так, как должно, в конце концов ему и самому было интересно посмотреть на способность сестры. Иллуми же остался таким же ровным. Его взгляд упал на мужчину так, будто тот был не человеком, а заготовкой для проверки. — Братик, братик, а почему он связан? — Лина прижалась к его руке, подняв на него глаза, полные искреннего удивления. Хисока медленно повернул к ней голову. Его улыбка стала особенно мягкой, глаза сузились — в них не было ни капли жестокости, лишь тот особенный оттенок заботливой ласки, который он всегда приберегал для сестрёнки. Он наклонился чуть ближе, чтобы говорить прямо ей, тем самым тоном, каким взрослые объясняют детям очевидные вещи, которые не нуждаются в сомнении: — Ну что ты, Линочка… — голос его звучал тепло, почти певуче. — Дядя ведь нам мало знаком. А вдруг он решит сделать что-то плохое? Он слегка пожал плечами, будто это было самым простым и логичным объяснением на свете. В его интонациях не было ни угрозы, ни жестокости, только мягкость и уверенность: именно так надо, и никак иначе. Лина на секунду замерла, обдумывая сказанное, потом внезапно оживилась. Её бровки нахмурились, будто она сама дошла до очевидного вывода. С решимостью она хлопнула кулачком по своей ладошке и воскликнула: — Действительно! Теперь всё понятно! Глаза её засияли от удовлетворения — вопрос был решён. Она приняла объяснение брата, как принимала всё, что он говорил: без тени сомнения. Хисока тихо рассмеялся, коротко и мягко, проведя ладонью по её волосам, пригладив выбившуюся прядь. Его улыбка стала ещё шире, в ней было одновременно довольство и хищное внутреннее удовлетворение: Лина такая послушная... Иллуми, стоявший чуть поодаль, бросил на них взгляд. Его лицо оставалось маской, но в глубине глаз на мгновение мелькнуло нечто… словно холодная тень мысли, которую он оставил при себе. — Подойди, — тихо сказал он. Лина тут же послушно двинулась к стулу, на котором сидел мужчина. Верёвки, перетянувшие его запястья, слегка скрипнули, но он не сопротивлялся — взгляд его был потухший, безвольный. — Его зовут Маркус, — произнёс Иллуми ровным голосом, будто фиксируя простую деталь. — Попробуй. Используй на нём свою способность. Спроси… что-то личное. Он говорил так, словно предлагал провести эксперимент, а не заставить человека открыть чужую тайну. Лина широко распахнула глаза и радостно закивала. Для неё это было словно приглашение показать игрушку, которую она сама смастерила. Она обернулась к Хисоке — тот стоял чуть позади, лениво опершись плечом о стену, и кивнул. — Спроси о каком-то приятном воспоминании. — Хорошо, — звонко сказала Лина и подошла ближе. Она сложила ладошки перед собой, будто удерживая невидимую нить, и сосредоточенно посмотрела на мужчину. Голос её прозвучал чисто и ясно, как колокольчик: — Маркус, расскажи… какое у тебя самое любимое воспоминание? Она произнесла его имя, как того требовало её правило, и в тот же миг ощутила, как тонкая тёплая дрожь ауры выскользнула из груди, протянулась к голове мужчины. Лина видела это в своём воображении — словно золотистая ниточка, которая связывает её и Маркуса. Мужчина вздрогнул. На его лице на секунду промелькнуло выражение, будто он действительно пытается вспомнить, что-то пережить. Губы зашевелились, и из них вырвалось хриплое: — Мо… мать… пекла хлеб… по утрам. Запах… тёплый… — слова оборвались, голос снова угас. Лина радостно захлопала в ладоши. — Видели?! Получилось! Он сказал! Она сияла так, словно только что показала удачный фокус. Хисока мягко засмеялся, глухо, грудным голосом, и даже захлопал ей в ответ, не отрывая глаз от Иллуми. — Ммм… просто чудо, — протянул он. Иллуми не улыбнулся, но его взгляд задержался на Лине чуть дольше обычного. Он кивнул едва заметно. — Хорошо… но слишком расплывчато. Попробуем что-то поглубже. Пусть он думает, что знает тебя с детства. Лина радостно засияла, будто услышала приглашение в новую игру: — Хорошо! — звонко ответила она и снова подбежала ближе к Маркусу. Она глубоко вдохнула и произнесла: — Маркус… ты всегда всегда меня знал! Аура мягко дрогнула, вытянулась из неё тонкой нитью. Вначале мужчина оставался таким же вялым, с потухшим взглядом, но постепенно его глаза начали оживать. Он моргнул раз, другой, лицо напряглось. И вдруг в его взгляде мелькнуло узнавание — чужое, искусственное, но настоящее для него самого. — Лина?.. — голос прозвучал сипло, неровно, словно пробуждённый ото сна. Он дёрнулся, верёвки заскрипели, и мужчина начал говорить быстрее, срываясь на испуг: — Тебя тоже сюда привели?! Господи… беги! Беги домой, предупреди старосту Эммета! Он напал… подошёл сзади!.. С каждым словом голос его становился всё яростнее и отчаяннее, глаза расширялись, страх проступал всё сильнее. В свете лампадки, стоящей в углу заброшенного дома, лица Хисоки и Иллуми отбрасывали резкие тени, и в глазах Маркуса отражался настоящий ужас. Он смотрел на них так, как смотрят на хищников, от которых не убежать. А Лина сияла. Она хлопнула в ладоши и радостно подпрыгнула на месте: — Видели?! Получилось! Он думает, что мы с ним давно знакомы! — в её голосе не было ни капли страха. Только восторг. Маркус в замешательстве застыл. Его грудь тяжело вздымалась, руки дёргались в верёвках. Он не понимал, почему девочка улыбается, почему не бежит, почему радуется тому, что для него самого стало кошмаром. Хисока, прислонившись плечом к дверному косяку, тихо усмехнулся. Его глаза блеснули, а улыбка стала шире. Он захлопал в ладони с наигранной радостью, как будто аплодировал детскому спектаклю: — Браво, Линочка… просто великолепно! Иллуми, не меняясь в лице, наблюдая за происходящим, он вновь кивнул. — Хорошо, — продолжил Иллуми ровным голосом, будто отмечал очередной пункт в списке. — С воспоминаниями ясно. Теперь попробуем поработать с… инстинктом самосохранения. Он чуть склонил голову и посмотрел прямо на Лину: — Пусть он сломает себе палец. Губки девочки округлились в «О», но страха не было — только удивление и любопытство. — Сломать?.. — переспросила она, скорее чтобы уточнить, чем испугаться. Хисока нахмурился. Его взгляд стал внимательным, холодным, и он прямо встретился глазами с Иллуми. Он прекрасно понял, что тот увлёкся: подобный тест для его драгоценной Лины был уже на грани. В воздухе повисло напряжение, тонкое, словно натянутая струна. Но тут же Хисока разрядил всё в своей манере: его улыбка вернулась, голос стал лёгким, певучим. — А после этого… мы пойдём домой пить какао! — протянул он с таким видом, словно говорил о самой обыкновенной детской забаве, но при этом дал понять Иллуми, что на этом всё. Лина радостно кивнула, словно всё встало на свои места. Она подошла ближе к Маркусу и звонко произнесла: — Маркус, сломай себе пальчики, пожалуйста! Мужчина дёрнулся. Лицо его исказилось, сначала он выглядел озадаченным, но затем он замотал головой и сипло заговорил: — Чешется… мои пальцы… внутри что-то есть! — он начал умолять: — Развяжите! Развяжите скорее! Иллуми, не меняясь в лице, шагнул вперёд и развязал верёвки. Свобода действовала на Маркуса как удар: он тут же схватил руку, и в этот момент за спиной Лины появилось движение. Хисока мягко, но быстро накрыл её глаза ладонями, притянув к себе так, чтобы она ничего не увидела. И — раздался хруст. Сначала один, потом второй, затем ещё три раза. Сухой, ломкий, до боли настоящий. Маркус выдохнул резко и спокойно, будто избавился от чего-то, что его разъедало, и на лице отразилось странное облегчение. Иллуми вновь связал ему руки — но так, чтобы они находились чётко за его спиной, и девочка не увидела результат своих действий. Хисока убрал ладони с глаз Лины, улыбнувшись своей привычной улыбкой. — Лина, ты такая умничка, просто невероятно! — мягко сказал он, и девочка, действительно, ничего не заподозрила. Для неё всё это было лишь ещё одной частью «игры». Хисока подхватил Лину за ручку и начал было выводить из дома, как раздался голос — ровный, лишённый эмоций — снова разрезая воздух: — И последнее… Хисока замер. Его глаза сузились, а в улыбке сползла с лица. Он уже не играл, не скрывал раздражения: взгляд стал тяжёлым, тёмным, почти хищным. Но он молчал, ожидая, что именно предложит старый знакомый. — Лина, — произнёс Золдик, по-прежнему бесстрастно. — А ты можешь отменить своё внушение? Нужно проверить и это. Девочка моргнула, быстро закивала: — Да! Я могу попробовать! Она подняла глаза на брата. Хисока некоторое время смотрел на неё молча. Его лицо было сосредоточенным, взгляд будто просчитывал варианты. Но через миг он медленно кивнул, вновь натянув улыбку. — Попробуй, лисёнок, — сказал он тихо. Лина подошла к Маркусу. Она подняла ладошки и звонко хлопнула в них — так, как сама для себя решила: этот жест будет знаком, после которого просьба исчезает. И — словно сдёрнули тяжёлую ткань с его сознания. Маркус вздрогнул. Его тело напряглось, взгляд ожил, лицо перекосила гримаса. В ту же секунду в его глазах отразилась невыносимая боль. — А-а-а! — он завопил, начав трястись на стуле. — Руки! Мои пальцы! — дыхание сбивалось, голос захлёбывался криком. Воспоминания нахлынули вместе с болью. Он рванулся вперёд и чуть повалился, всё ещё связанный, уставившись прямо на девочку, и в его взгляде вспыхнул ужас. — Ты… — прохрипел он. — Ты монстр! Зачем?.. За что вы сделали это со мн… Он не успел договорить. В воздухе свистнула тонкая карта, сверкнула в отсвете лампадки — и, пронзив лоб, мгновенно оборвала крик. Тело обмякло. Хисока в мгновенье до этого, обернул Лину к себе, прижимая её голову к своей талии. Она не видела ни удара, только слышала глупое падение. Затем её вывели из душного домика. На пороге появился и Иллуми, его лицо оставалось таким же пустым, как всегда, но он явно был удовлетворён. Лина смотрела на брата широко раскрытыми глазами. В них было изумление, даже шок, но не страх. Её губы дрогнули, и она тихо спросила: — Братик… почему Маркус так говорил? Он разве не должен был радоваться? Ведь благодаря ему вы с Иллу смогли увидеть, как работает моя способность. Разве это не здорово, что он был полезен вам? Хисока рассмеялся. Смех был мягким, грудным, и в нём звучала странная, почти нежная насмешка. Он наклонился к Лине, провёл пальцами по её волосам. — Ах… — протянул он с довольной улыбкой. — Некоторые люди просто не способны понять, насколько им повезло. Иллуми шагал рядом, его походка была всё такой же размеренной, будто и не он только что стал инициатором жуткого эксперимента. Он слегка повернул голову, взгляд скользнул по Лине, но остановился на Хисоке. — Эта способность может быть очень полезной, — сказал он ровно. Голос звучал так, будто речь шла о холодном оружии или инструменте, а не о девочке в кружевном платьице. Хисока даже не потрудился повернуться. Его улыбка, тянущаяся краем губ, стала шире. В голосе прозвенела насмешка, но под ней угадывалось что-то жёсткое: — Ах, Илу-у… ты, кажется, увлёкся — протянул он певуче. — Безусловно, полезная способность… Как жаль, что Лина не будет её развивать. Не так ли, сестрёнка? Девочка, шагавшая между ними, приподняла голову. В её глазах мелькнуло искреннее недоумение. — А не нужно больше? — спросила она, звонко и просто. Хисока, наконец, опустил взгляд на сестру. Янтарные глаза блеснули мягкостью, он склонился ближе, коснувшись её плеча. — Да, лисёнок, — произнёс он спокойно, почти ласково. — То, что у тебя есть, уже достаточно. А сильнее тебе быть и не нужно. У тебя ведь есть братик. Он улыбнулся, и в этой улыбке читалась как мягкость, так и подведённая черта. Лина кивнула. Улыбка снова вспыхнула на её лице, простая и искренняя. Иллуми не ответил. Он лишь задержал на них свой холодный взгляд, в котором промелькнуло что-то едва уловимое. — Жаль. — Добавил он.