Глава 9

Проводник мягко, но решительно схватил Лину за плечо, остановив её рывок в толпу. Его пальцы не сдавили, а лишь обозначили препятствие. — Мисс, простите! — в его голосе прозвучала искренняя тревога, смешанная с профессиональной учтивостью. Он видел, как эта хрупкая девочка в изодранном платье собирается броситься в кишащий людьми поток. — Позвольте объяснить точнее! Вам не через вокзал идти. Арена видна, но путь неблизкий. — Он быстро, но чётко нарисовал маршрут в воздухе пальцем, его голос перекрывал грохот прибывающего состава: — Выход на большую пешеходную улицу, там будет стоять башня с часами, затем прямо два квартала до площади с фонтанами. Там увидите синие трамвайные линии. Садитесь на маршрут который так и называется, «Небесная Арена» – он довезёт вас прямо до парадных ворот арены. Поняли? Лина кивнула, хотя описание улиц и трамваев тут же смешались в голове в неясный шум. Она уже собралась снова рвануть, но проводник снова её задержал, на этот раз мягко взяв за руку. — И ещё кое-что, мисс! — Он выглядел слегка смущённым, будто забыл о чем-то важном и только сейчас вспомнил, роясь в кармане своего безупречного мундира. — Ваша… э… сопровождающая, перед тем как покинуть поезд, наказала передать вам это. — Он протянул Лине небольшой мягкий мешочек из тёмно-синего бархата, перетянутый золотым шнурком. Мешочек был туго набит, и внутри что-то звонко зазвенело. — Сказала: «На дорожные расходы». Лина взяла мешочек, ощутив его приятную тяжесть. Она расстегнула шнурок и заглянула внутрь. Глаза её округлились. Там лежали десятки монет разного размера – от маленьких медяков до крупных, тяжёлых кружков из блестящего серебра и даже парочка золотистых. Они переливались в свете вокзальных ламп. Деньги как таковые были для Лины абстракцией. В деревне не было нужды в них – всё появлялось само собой. Но блеск металла, вес мешочка в руке, его звон при движении – это напоминало красивые безделушки, которые иногда привозил братик. — Ох, блестяшки! — прошептала она, тряхнув мешочком. Звон монет привлёк пару беглых взглядов из толпы, но Лина не заметила. Она затянула шнурок и сунула мешочек в карман своего платья, рядом со смятым флаером. — Спасибо! Лина шла по пешеходной улице, широкой и шумной, вымощенной гладким камнем. Указатели с синей стрелкой и надписью «Небесная Арена» маячили на каждом углу, прибитые к фонарным столбам или висящие над дверями сувенирных лавок. Она двигалась, как загипнотизированная маяком, – к сияющей громаде башни, которая с каждым шагом становилась все ближе, все величественнее, заслоняя собой свинцовое небо. Однако походка её была неровной, шатающейся. Слабость после переохлаждения и долгого пути давала о себе знать. Но то, что происходило вокруг, не укладывалось в её голове. Совсем. Это был не просто шок – все это противоречило привычным установкам её мира. Люди. Их было не просто много, это было безумие! Они неслись мимо неё потоком – быстрым, неудержимым, шумным. Никто не улыбался ей. Никто не останавливался. Никто не спрашивал: «Как дела?» или «Все ли у вас хорошо?». Их лица были сосредоточены, озабочены, усталы, равнодушны. Они смотрели куда-то вдаль, в экраны телефонов, на витрины, но не на неё. Она была для них пустым местом, невидимым препятствием, которое нужно ловко обойти, не снижая скорости. Когда она замедляла шаг, чтобы перевести дух, кто-то мог слегка толкнуть её плечом, пробормотав невнятное «Пардон» или вовсе без слов, и шёл дальше. Это было непривычно, странно… неправильно. Почему они не видят меня? – пронеслось у неё в голове. В деревне её существование было центром, осью, вокруг которой вращался весь мир. Здесь её словно стёрли. Желание добраться до арены гнало её вперёд, но нарастающая дезориентация и усталость требовали помощи. Она увидела пожилого мужчину, стоявшего у киоска с газетами. У него было доброе, морщинистое лицо. Он похож на дровосека Томаса из деревни, – подумала она с наивной надеждой. Лина подбежала к нему, её дыхание сбилось, и она звонко, с той же интонацией, с какой просила жителей принести ей какао или убрать игрушки, выпалила: — Дяденька! Как пройти к большим часам? Там, где трамвай на Арену? Мужчина оторвался от газеты. Его взгляд упал на неё – измученную девочку, с растрёпанными рыжими волосами и огромными, полными немого ожидания янтарными глазами. Но в его глазах Лина не увидела ни привычной покорности, ни даже простой вежливой заинтересованности. Вместо этого в них мелькнуло что-то другое – мгновенная оценка, легкое недоумение и… раздражение. Быстрое, как щелчок. Он брезгливо поморщился, словно увидел что-то неприятное, махнул рукой в сторону арены – жест небрежный, отмахивающийся. — Вон туда! Тут же все в указателях! Не мешай! — бросил он резко и тут же снова уткнулся в газету, демонстративно отвернувшись. Лина замерла на месте, словно получила удар. Она не поняла значения этого взгляда, этого жеста, этого тона. Концепция раздражения, направленного на неё, была абсолютно чужда. В её мире такого просто не могло быть. Он… что? – пронеслось в её затуманенной голове. Он не захотел помочь? Почему? Он сломан? Но все же, улыбка не слетела с лица Лины. Лишь её брови чуть приподнялись – выражение чистого, неподдельного удивления, словно она увидела чайник, заговоривший человеческим голосом. В городе странные люди, – пронеслось в её голове. Наверное, сломанные.В её мире не было места обиде или страху из-за чужого поведения. Было лишь простое деление: работает правильно: улыбается, помогает или сломан: не реагирует, странно себя ведёт. Этот – явно из второй категории. Ну и ладно! Она пожала плечиками, лёгким, почти невесомым движением, и повернулась, снова устремив взгляд на сияющую иглу Арены. Толчки прохожих, их равнодушные взгляды – всё это скользило по ней, как вода по стеклу. Её внутренний компас был настроен на одну волну: цель. Синий трамвай, бодро позвякивая, подкатил к остановке у фонтанов. Лина, следуя указаниям проводника как священным заветам, ловко вскочила на подножку. Внутри пахло маслом, старым деревом и толпой. Кондуктор, мужчина с усталым лицом и щетиной, протянул руку, не глядя на неё: — 200 дженни. Лина моргнула, её янтарные глаза выразили чистое недоумение. Платить? Кондуктор вздохнул, раздраженно постучал пальцем по металлической планке с цифрами у себя на груди, а затем достал из кармашка одну медную монетку, крутнул её в пальцах. — Вот! Две таких! За проезд! — пояснил он, уже теряя терпение. Лина ахнула, осенило! Она вспомнила тяжелый мешочек! Лицо её озарилось понимающей улыбкой. Она быстро сунула руку в карман платья, вытащила бархатный мешочек и, развязав шнурок, доверчиво протянула его кондуктору. — Вот! Бери! — сказала она звонко, с полной уверенностью, что так и надо. Кондуктор замер на миг, его усталые глаза расширились, глядя на туго набитый бархат. Он быстро оглянулся – никто не смотрел. Его пальцы, ловкие и привыкшие считать мелочь, нырнули внутрь. Он выудил не два медякка. Он вытащил пригоршню – среди мелкой меди блеснуло серебро и даже одно золотистое солнышко. Монеты, которые покрыли бы проезд десятка пассажиров. Лишь на мгновение в его глазах мелькнула тень совести, тут же задавленная жадностью и мыслью: "Дурочка богатая, небось не считает". Он быстро сгреб монеты в свой карман, сунул обратно мешочек, уже заметно полегчавший, и буркнул: — Проходи, проходи. Место свободное. Лина радостно кивнула, затянула шнурок и, не проверив содержимое, сунула мешочек обратно в карман. Для неё это был простой обмен: блестяшки – на возможность ехать к братику. Справедливо! Она устроилась у окна, прильнув лбом к прохладному стеклу, её взгляд был прикован к растущей впереди башне. И вот трамвай остановился. Кондуктор махнул рукой в сторону огромных, металлических ворот. — Приехали. Арена. Лина выпорхнула из вагона и замерла. Её маленькая фигурка в потрёпанном вишнёвом платье и бархатных туфельках казалась песчинкой у подножия гиганта. То, что издалека сияло как диковинный кристалл, вблизи обернулось левиафаном стали и бетонв. Башня Небесной Арены не просто возвышалась – она властвовала над пространством. Её грани, отполированные до зеркального блеска, ловили скупое дневное солнце и отражали его бликами, слепившими глаза. Она уходила в небо так высоко, что её вершина терялась в низких, серых облаках. Основание башни было массивным, как скала, облицованной темным материалом, прорезанным арками входов, похожих на пасти гигантского зверя. Над главным порталом пылали неоновыми огнями огромные буквы: «НЕБЕСНАЯ АРЕНА». Лина стояла, задрав голову, рот её был приоткрыт от изумления. Дыхание перехватило, не от страха, а от восторга, смешанного с благоговейным ужасом перед грандиозностью творения. Она никогда, никогда не видела ничего подобного. Даже самые фантастические истории братика не могли передать этот масштаб, эту холодную, сокрушающую мощь. Её деревня, её уютный домик, её фонарики – всё это казалось теперь игрушечным, ненастоящим рядом с этим колоссом человеческой дерзости. — Ва-а-ау... — вырвалось у неё тихим, прерывистым шепотом. Она не могла оторвать глаз. Каждый мускул в её усталом теле дрожал от переполняющего чувства – она добралась. Это здесь. Братик здесь. Где-то там, в этих блестящих стенах, под этим уходящим в небо шпилем. Она сделала шаг вперед, потом ещё один, не сводя глаз с сияющей громады. Шум города, толпа, проходящая мимо, всё это растворилось в фоновом гуле. Мир сузился до одной точки – сверкающих врат Арены. Её маленькая рука снова сжала бархатный мешочек в кармане, нащупывая оставшиеся монетки. Теперь ей нужно было попасть внутрь. Увидеть его. Лина прошла в прохладный, гулкий простор фойе Небесной Арены. Воздух здесь вибрировал от низкого грохота шагов, перекриков, смеха и далёкого гула тысяч голосов, сливавшихся в единый шумовой океан. Высоченные потолки терялись в полумраке, прорезанные лучами света от гигантских арочных окон. Глаза её, широко распахнутые, прыгали с одного на другое. Люди! Такие разные, такие странные! Мускулистые гиганты в обтягивающих майках, чьи бицепсы были толще её талии, проходили мимо, отбрасывая тени на стены. Некоторые были выше самого Хисоки! Лина не испытывала страха – лишь детское любопытство и восторг. Она улыбалась каждому, кто попадал в поле её зрения, радостно помахивая ручкой. Реакции были разными: кто-то молча проходил мимо, уткнувшись в телефон; кто-то бросал скептический, оценивающий взгляд; но были и те, кто, заметив её сияющую улыбку невольно ухмылялись и махали ей в ответ. — Ой, привет! — звонко крикнула она особенно внушительному бойцу с лицом, изборождённым шрамами. Тот обернулся, нахмурился, но увидев её сияющий взгляд, неожиданно фыркнул и кивнул, прежде чем скрыться в толпе. Этот отклик вызвал у Лины бурю восторга. Она захлопала в ладоши, чуть не подпрыгнув. Городские люди, оказывается, тоже иногда не сломанные! Она двигалась дальше, следуя указателям, пока не упёрлась взглядом в длинную стойку, за которой сидели несколько человек в одинаковых ярко-синих жилетах с эмблемой Арены. Над стойкой светилась надпись: «ИНФОРМАЦИОННОЕ БЮРО». — Привет! — радостно обратилась Лина к сотруднице – молодой женщине с усталым лицом и аккуратно собранным пучком волос. На жилетке девушки красовался бейдж «Марина». Девушка за стойкой не удивилась. Дети, зачарованные блеском арены и легендами о бойцах, приходили сюда часто. Она натянула профессиональную, чуть усталую улыбку и наклонилась чуть ниже, чтобы встретиться взглядом с Линой. — Привет, солнышко. Чем могу помочь? — голос её был доброжелательным, но без тепла, как заученная скороговорка. Лина сияюще кивнула и, лихорадочно порывшись в кармане, достала свою драгоценность – мятый, потёртый по краям, чуть надорванный флаер. Она торжествующе протянула его Марине, тыча пальчиком в улыбающееся лицо Хисоки. — Вот! Мне к нему! — её голос звенел от нетерпения. Марина взяла листок, её взгляд скользнул по знакомому изображению, потом опустился к дате. Мягкая складка разочарования легла у неё между бровей. Она вздохнула, тихий выдох усталого человека, который вынужден в сотый раз за день говорить неприятное. — Извини, малышка, — произнесла она с искренним, но безучастным сожалением. — Этот бой… он уже прошёл. Вчера. Лина ахнула. Негромко, но так, словно получила лёгкий удар в солнечное сплетение. Её глаза округлились до предела, в них смешались шок и полное непонимание. Вчера? Но как? Она же только-только нашла листовку! Пару дней назад! Ведь до даты на листовке была целая неделя! Она видела дирижабль, шла по снегу… Для её сознания, привыкшего к линейному отсчёту времени и неспособного осознать дни, проведённые в беспамятстве после переохлаждения в больнице, это было абсурдом. Она подумала: "Я ошиблась? Неправильно посчитала дни?" Её лоб наморщился в редком для неё выражении глубокой озадаченности. Губки дрогнули. — Но… но… — она попыталась объяснить, что это её братик, что она должна его увидеть, что она прошла весь путь ради этого! Марина мягко, но решительно перебила её, уже выпрямляясь и возвращаясь к своему профессиональному тону. Она видела этот растерянный взгляд много раз – у взрослых, узнающих, что билеты распроданы, у детей, опоздавших на долгожданное шоу. — Не зацикливайся, ладно? — сказала она, и в её голосе появилась нота лёгкого, дежурного утешения. — Интересных боёв здесь каждый день – море! Сегодня касса в главный зал уже закрыта, но… — она обвела рукой огромное пространство фойе, — …вот видишь вон ту дверь? Справа? Там общая зрительская комната. Вход бесплатный. Там много-много экранов, и показывают самые разные бои, которые идут прямо сейчас на разных этажах арены. Не вживую, конечно, а так… на маленьких экранах. Картинка прыгает с одного боя на другой. Но зато можно посмотреть много всего! Лина открыла рот, чтобы возразить, настойчивость проснулась в ней на миг. Ей нужен братик, а не "много всего"! Но Марина уже махнула рукой молодому пареньку в таком же синем жилете, стоявшему поодаль. — Рине, проводи, пожалуйста, девочку в общий зал. Паренёк, лет восемнадцати, с усталым безразличием во взгляде, кивнул. Он подошёл к Лине и просто жестом показал: «Идём за мной». Его движения были быстрыми, чуть механическими – отработанный жест. Лина замерла на мгновение. Этот напор, эта мгновенная переадресация без права на возражение… это было так знакомо! Так делал Иллуми, когда считал разговор оконченным. Так порой мягко, но неуклонно направлял её Хисока. Инстинктивно, по привычному шаблону послушания, Лина замолчала. Протест угас, не успев разгореться. Она лишь беспомощно сжала в руке свой потрёпанный флаер и покорно пошла за ним, не глядя уже на Марину. Рине открыл неприметную дверь в боковой стене фойе, и Лину окутала волна густого, спёртого воздуха. Запах ударил в нос – едкий коктейль из дешёвой лапши быстрого приготовления, прокисшего пива, пота и чего-то ещё, затхлого и тяжёлого, как старый ковёр. Комната была погружена в полумрак, разрываемый лишь мерцанием десятков экранов, висящих на стенах и установленных рядами перед рядами скамеек. Воздух гудел от громких голосов: — Давай, кроши его, слабак! — Десять на Клыка! — Эй, переключи на третий этаж! Там сейчас Снегирь рвёт! На экранах мелькали обрывки схваток: вспышки ударов, искажённые лица бойцов, брызги пота и иногда – алые капли. Звук – лязг костяшек, хриплые крики, рёв толпы – сводился в какофонию. Рине кивнул Лине в сторону зала и быстро ретировался, будто боялся запачкать свой жилет. Лина даже не поморщилась. Непривычные запахи? Громкие звуки? Для неё это был просто новый вид шума, как шум ветра в горах, только громче. Её глаза сияли прежней наивной радостью. Она улыбнулась широкой, беззаботной улыбкой, окидывая взглядом полумрак и кричащих людей. Ни тени страха, лишь лёгкое удивление их странной возбуждённостью. Некоторые мужчины, потные, в мятых футболках, с банками пива в руках, косились на яркое пятнышко в вишнёвом платье, появившееся среди их мрачной братии. Их взгляды были недоуменными, настороженными. Девочка здесь? Одна? В этом клоаке? Но азарт ставок и мелькающие кадры боёв быстро перетягивали их внимание обратно на экраны. Лина, не смущаясь, прошла к ряду скамеек поближе к центральному, самому большому экрану. На нём как раз шёл рейтинговый бой – два могучих бойца сходились в яростной схватке. Пол был липким, скамейка – прохладной и не самой чистой. Она не искала Хисоки на экранах. Она была абсолютно уверена: он где-то здесь. Бой прошёл вчера? Ну и что!  Он не мог просто взять и уйти. Он, наверное, отдыхает, или даёт интервью, или готовится к новому бою прямо сейчас, за этими стенами. А когда он узнает, что она здесь… он обязательно придёт! В её голове все было совсем просто, в её пользу и никак иначе. Маленькая рука легла поверх флаера на коленях, пальчики погладили изображение его улыбки. Она терпеливо ждала, наблюдая за мелькающими картинками на экранах, погруженная в свой мир непоколебимой веры, пока вокруг бушевал хаос дешёвых ставок и грубого зрелища. Гул в зале на мгновение стих, сменившись густым, изумлённым гудением. Даже завсегдатаи, видавшие всякое, заворожённо замерли, бутылки с пивом зависли на полпути ко ртам. На главном экране, сменив рубку двух гигантов, возникла фигура, контраст которой с окружением был оглушительным. Мальчик. Совсем юный, хрупкий на вид, лет двенадцати, от силы тринадцати. Белоснежные, почти светящиеся в лучах софитов волосы, падавшие на высокий лоб. Лицо – не детское, а какое-то… отстранённо-холодное, с прищуром острых, не по-детски оценивающих глаз. Он стоял посреди ринга, руки небрежно засунуты в карманы шорт, словно вышел не на бой, а на прогулку. Его соперник был полной противоположностью – гора мышц, лысая голова, покрытая татуировками, лицо, искажённое боевым оскалом. Он топал ногой по настилу, вызывающе бил кулаками в грудь, ревя что-то неразборчивое. Разница в габаритах была карикатурной, почти пугающей. Лина вцепилась пальцами в край скамьи. Её глаза, и без того огромные, стали казаться совсем нереальными. Ровесник? Её ровесник? На этом ринге? Это было за гранью её понимания. В её мире дети играли в снежки. Они не выходили против гор мышц на арене, где взрослые ломали друг другу кости! Бой начался. Гигант ринулся вперёд, как разъярённый бык, его кулак, размером с голову мальчика, свистнул в воздухе, нацелившись сокрушить. Раздался не грохот, а резкий, сухой хлопок – звук ладони, ловко принявшей запястье гиганта. На экране крупным планом мелькнули пальцы мальчика – тонкие, почти изящные, но вцепившиеся в толстую руку противника с железной хваткой. Гигант замер, его оскал сменился гримасой изумления и боли. Он попытался вырваться, напряг все мускулы, жилы на шее вздулись… но рука беловолосого парня не дрогнула. И тогда мальчик толкнул. Не размахнулся, не вложил силу всего тела. Просто лёгкое, почти небрежное движение свободной рукой – ладонь легла на грудь гиганта. Казалось, он лишь отстранил надоедливую муху. Эффект был сокрушительным. Гиганта отбросило, словно пушинку, его массивное тело взлетело в воздух, описав короткую дугу, и рухнуло за канаты ринга с оглушительным грохотом вниз, на пол арены. Он лежал без движения, оглушённый не столько ударом, сколько немыслимой силой, обрушившейся на него. В зале воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только шипением динамиков. Даже самые крикливые онемели. Камера крупно взяла лицо победителя. Те самые острые глаза, холодные, как горные озера, без тени усилия, без торжества, даже без интереса. Он лишь слегка прищурился от яркого света, развернулся и спокойно, не спеша, пошёл прочь с ринга, снова засунув руки в карманы. Его походка была лёгкой, почти небрежной, полной абсолютной уверенности. Ни взгляда в камеру, ни жеста толпе. Просто ушёл. Лина сидела, остолбенев. Дыхание у нее перехватило. Она не моргала, её губы были чуть приоткрыты. В глазах бушевал ураган эмоций, которые она не могла назвать: шок, переходящий в невероятное изумление, замешанное на щемящем восторге. Её ровесник! Он… он просто… отшвырнул этого огромного дядю! Без усилия! Как… как братик мог бы сделать! Но братик был взрослым, сильным, а этот… этот был таким же, как она! Её мир, уже поколебленный городом, ареной, толпой, рухнул окончательно. Представление о том, что дети бывают только такими, как она – хрупкими, нуждающимися в защите, – рассыпалось в прах. Перед ней на экране промелькнуло нечто непостижимое, нарушающее все законы её маленькой вселенной. Тишина, повисшая после падения гиганта, взорвалась. Зал содрогнулся от внезапного гула, как улей, в который ткнули палкой. Голоса, хриплые от пива и азарта, перекрывали друг друга: — Вы это видели?! — прошипел мужчина в застиранной куртке, вытирая пивную пену с усов. Его глаза, широко раскрытые, были полны недоверия. — Да ему лет двенадцать, блин! Это вообще по правилам? — Мальчишка… — другой, потрясенно покачивая головой, не сводил взгляда с пустого теперь ринга на экране, — …швырнул здоровяка как мешок с картошкой ей богу… В задних рядах сгустилась тень неодобрения. Несколько мрачных лиц нахмурились. — Это они что, — хрипло бросил коренастый мужчина с татуировкой на шее, стуча кулаком по коленке, — и детей теперь на бой пускают? Совсем крыша поехала… Но другие, те, кто не поставил на проигравшего «гору мяса», только восхищённо присвистнули, смачно чмокая губами. Лина захлопала в ладоши с чистосердечным восторгом, её хлопки звонко пробивались сквозь гул зала. Она не видела косых взглядов, не чувствовала атмосферы неловкости. Для неё это был чистый восторг, как от фокуса братика! Повернувшись к ближайшему соседу – бородатому мужчине в помятой куртке, от которого пахло перегаром и потом, – она сияюще улыбнулась: — Невероятно, да? Он же совсем как я! Ну, такой же маленький! А целого взрослого победил! — её голос звенел искренним восхищением, лишённым и тени зависти или страха. Она просто констатировала чудо. Мужчина сначала тупо уставился на неё, медленно переваривая обращение. Моргнул, словно пытаясь понять, не галлюцинация ли перед ним эта восторженная девочка. Пальцы, обхватывающие бутылку, разжались на миг. — А ну да… — пробормотал он глухо, отвёл взгляд куда-то в сторону экранов, где уже шёл новый бой. — Он давно тут выступает. Кто впервые видит — всегда удивляются… Но Лина уже не слушала. Её внимание, стремительное, как птица, улетело в сторону выхода. Она легко подскочила со скамьи, не глядя на мужчину, который так и не закончил фразу. Её бархатные туфли мягко стукнулись о пол, когда она направилась к двери, уверенно обходя разбросанные пустые бутылки и пакеты от чипсов. Мужчина с бородой проводил её взглядом, качнув головой с выражением глухого недоумения. Ну и странные же дети на арене, — мысль его была тягучей и бессвязной. Лина вытолкнула тяжёлую дверь из душного ада общего зала обратно в гулкое, прохладное пространство фойе. Воздух здесь, хоть и наполненный людским гулом, казался ей глотком свежести после спёртой атмосферы пива, пота и дешёвой лапши. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкая испарина на лбу начинает остывать. Но тут же нахлынуло другое ощущение – сухость во рту, щемящая жажда. Воспоминание всплыло ярко: большие, блестящие железные шкафы, стоявшие у стены недалеко от входа в арену. За их прозрачным стеклом переливались всеми цветами радуги бутылочки и баночки. Она отметила их про себя тогда: «Вернусь...позже». А сейчас как раз то самое «позже» настало. Жажда подгоняла её маленькие ножки. Она уверенно направилась к ближайшему автомату – высокому, блестящему, похожему на железного великана с прозрачным животом, где рядами стояли заманчивые бутылки и банки. Лина подошла вплотную, упёршись ладошками в холодное стекло. Глаза её с любопытством скользили по ярким этикеткам. Но боковым зрением она уловила движение рядом – лёгкую тень, скользнувшую к соседнему автомату. Повернув голову, Лина замерла на миг, а затем её лицо озарилось узнающей, ослепительной улыбкой. Глаза расширились от восторга. Рядом с ней стоял тот мальчик, который минутами ранее выступал на экранчике! — Ой! — вырвалось у неё звонко, будто она нашла спрятанную игрушку.   Она не сводила с него взгляд, впитывая каждую деталь. Он стоял совсем близко – выше её почти на голову, что удивило Лину, по телевизору он казался меньше! Его платиновые волосы светились под лампами, а руки, засунутые в карманы мешковатых шорт, выглядели удивительно обыденно. — Чего пялишься? — бросил он, не поворачивая головы. Голос был ровным, как лёд, без злобы, но и без интереса. Парень стоял, чуть наклонившись вперёд, одной рукой упёршись в корпус. Он не смотрел на экран, не выбирал долго — просто нажал кнопку, словно уже знал, что хочет. Металлический дзыньк выдал банку с холодным чаем. Он поймал её на лету, даже не посмотрев, и только тогда чуть повернул голову. — Чего пялишься говорю. Затем отступив от автомата парень стал открывать банку ногтем большого пальца, глядя куда-то в сторону. Он всё ещё не смотрел прямо на неё, но уже держал её в зоне внимания . Толпа сновала мимо — кто-то ел на ходу, кто-то спорил о ставках, охрана проверяла документы. Вокруг было оживлённо, но между ними — словно образовался пузырь тишины. Лина, со своей неотрывной улыбкой, в упор смотрела на него, как будто обнаружила реликтовое существо. Если она заговорит — он ответит. Если продолжит пялиться — может быть, и уйдёт. Лина ничуть не смутилась его холодному тону. Её улыбка стала ещё шире, ярче, как будто он сказал что-то невероятно приятное. Она сделала шаг ближе. — А, ой! Здравствуй, мальчик! — её голос звенел искренней радостью, как будто они были старыми знакомыми. У парня чуть дёрнулся глаз — этот тон, эта бесшабашная фамильярность были ему чужды. — Я только что видела твой бой! Ну, с таким полным здоровяком! — она широко развела руками, изображая размеры поверженного гиганта. — Это было великолепно! Просто… вау! Парень медленно повернул голову в её сторону. Он быстро окинул её взглядом. Бровь его медленно поползла вверх, выражая скептицизм, граничащий с лёгким раздражением. Он сделал глоток из банки, холодный конденсат оседал на его пальцах. — А? Это? — голос его был плоским, словно он комментировал погоду. — Да это даже не бой был. Просто толкнул и всё. — Он пожал плечами, движение небрежное, подчёркивающее абсолютную незначительность произошедшего. Его взгляд скользнул мимо неё, в сторону шумного потока людей. — Трата времени. Он оторвал взгляд от толпы и снова посмотрел на неё, уже по-настоящему, не мельком. Привычка. Отточенная до автоматизма. Взгляд скользнул сверху вниз, ни на секунду не зацепившись за что-то из вежливости, а наоборот — хладнокровно, как будто он смотрел на новый тип зверя или на ловушку, в которую мог бы угодить кто-то менее внимательный. Волосы. До пят. Беспорядочные, как будто их теребили на бегу. Рыжие — нет, ближе к багрянцу. И распущенные. Никакой практичности. Глаза. Золотые. И этот прищур… странно знакомый. Он не мог сразу вспомнить, где такое видел, но что-то внутри дёрнулось — не тревога, скорее интуиция. Слишком уж этот взгляд был одновременно радостный и… хищный. В этом было что-то неестественно уверенное. Кожа. Бледная — даже бледнее его собственной, и это само по себе уже было редкостью. Слишком ровная, будто человек никогда не бывал под солнцем. Или… никогда не выходил из дому? Одежда. Платье. Пышное. Не местное. Не городское. Не бойцовское. Деревенское? Театральное? Слишком нарядное для улиц и слишком глупое для арены.  Местами странно потрепанное и грязноватое. И всё равно — она стояла здесь будто так и должно быть. Парень нахмурился. Что-то не сходилось. То, как она выглядела, и то, как она говорила, — было ощущение, что перед ним что-то инородное, что-то, что не должно было оказаться в этом холле рядом с автоматами. Он медленно качнул головой, как будто отгонял лишние мысли, и снова бросил взгляд на неё: — …Ты вообще откуда? — О! — Лина засияла ещё ярче, словно её осенила гениальная мысль. Она постучала пальчиком по собственному виску. — А я… ой! Только что поняла, что даже не знаю, как называется моя деревня! — Она рассмеялась, звонко и беспечно. — Но и ладно! Раз я не знаю, то и ты бы не понял, ха-ха! — В общем, — Лина продолжала с той же заразительной, но абсолютно неуместной в этом месте откровенностью, размахивая руками, — я с горной деревушки! Тааааааааааакой маааааааааленькой, примаааааааааалкенькой! — Она сложила ладошки вместе, изображая миниатюрность. — Там совсем мало людей живет! И они совершенно не такие, как тут! — Она широко распахнула глаза, подчёркивая контраст. — Ой, и вот да! Там нету ни одного моего ровесника! Представляешь? Ты первый человек моего возраста, кого я вижу! Поэтому так удивилась! Это правда так волнительно! Парень медленно поднёс банку ко рту, делая ещё один глоток. Холодная жидкость не смогла смыть лёгкое напряжение. Он ожидал односложного ответа. "С востока". "Из города Х". Не... этот поток сознания. Его обычно острый, аналитический взгляд стал туманным, расфокусированным где-то между её словами «не знаю, как называется деревня» и «ты первый моего возраста». Лина же сияла, совершенно не замечая его остекленевшего выражения, её жесты были широкими, эмоциональными, как будто они были одни в этом шумном фойе. Бровь мальчика снова подрагивала – нервный тик от потока нефильтрованной информации. Он сделал ещё один глубокий глоток холодного чая, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — …Ага, — выдохнул он наконец, звук был плоским, лишённым всякого смысла. — Интересно, — добавил он с явной иронией, делая ещё один глоток. Конденсат с банки капнул ему на кроссовок, но он даже не моргнул. И снова — не ушёл. Хотя вполне мог. Но вместо этого посмотрел вбок, почесал затылок и спросил тоном, в котором было и раздражение, и доля странного… любопытства: — …И что,  ты одна сюда приперлась, с гор своих? На Арену? Зачем? Интонация была такая, будто он всё ещё ожидал услышать: «Ну, меня сопровождает отец» или «Приехала на экскурсию». Но в глубине души он уже знал — ничего обычного тут не будет. Лина склонила голову набок, рыжие пряди скользнули по плечу. Её пальцы непроизвольно теребили край платья. Глаза, широкие и ясные, светились смесью восторга и детской тайны. — А ну… — начала она, понижая голос до доверительного шёпота, словно делилась величайшей секретной миссией. — Я узнала, что тут выступает мой старший братик! Представляешь?! — Она подпрыгнула на месте от возбуждения, бархатные туфельки мягко шлёпнули по полированному полу. — И оказывается, он даже известный! Очень! — Он со мной не живёт в деревне, — её голос стал чуть тише, задумчивее. — Приезжает… ну, раз в месяц, ненадолго. — И… — она оглянулась по сторонам, хотя вокруг них всё так же кипел безразличный поток людей, и привстала на цыпочки, чтобы быть ближе к его уху, хотя её шепот и так был слышен: — …на самом деле я вообще сбежала! Она отступила на шаг, её лицо озарилось смелой, почти озорной улыбкой, как у ребёнка, укравшего печенье. — Мне ведь братик строго-настрого запрещает покидать дом и деревню! И общаться с чужими! — Она сделала строгое лицо, подражая запрещающей интонации. — Он всегда говорит, что это не для меня и что… его мне достаточно! — Лина кивнула с полным согласием. — Ну, по сути, так оно и есть, я не спорю! Он самый лучший! Но… — её взгляд стал мечтательным, устремленным куда-то вдаль, мимо блестящих стен арены, — …мне так хотелось увидеть его здесь! В его мире! Настоящим! Не в деревне, где он… ну, просто братик. А вот таким! Сильным и… знаменитым! Я думала, он удивится! Обрадуется? Она закончила, переводя взгляд обратно на мальчика, ожидая, видимо, одобрения или хотя бы понимания своего грандиозного, с её точки зрения, поступка. В её глазах не было и тени сомнения в правильности своих действий или страха перед последствиями. Была лишь чистая, детская жажда чуда и уверенность, что братик, в конце концов, поймёт. Ведь она же сделала это из любви. Слова Лины повисли в воздухе. Парень не просто смотрел – он уставился. Первое «братик» скользнуло мимо. «Сбежала» – заставило мышцы спины чуть напрячься. Но фраза «он запрещает мне покидать деревню и общаться с чужими» ударила не в уши, а прямиком в старую, глубоко запрятанную рану. По нервным окончаниям, знакомым до боли. Ограничения. Стены. Голос, приказывающий: «Твоё место здесь. Внешний мир – чума». Он выпрямился резко, почти машинально. Банка с чаем была отставлена на подоконник одним плавным движением – не брошена, а убрана, освобождая руки. Шаг назад, к холодной стене, за спиной – твёрдая опора. Глаза, секунду назад лениво-скептические, стали острыми, как лезвие. В их синеве мелькнуло нечто узнаваемое – не конкретный образ, но сама суть изоляции. Железная клетка под маской заботы. — Подожди, — голос его прозвучал ниже, хриплее. Не крик, но и не прежнее равнодушие. В нем была натянутая струна настороженности. Он наклонился чуть вперед, не сокращая дистанцию, но фокусируя ее. — Ты… серьёзно? — спросил он. Вопрос висел в воздухе тяжело, как обвинение. Но ждать ответа он не стал. — Кто он ? — Голос стал глубже, резче. — Этот твой «братик». Имя. Затем, мгновение и он сам себя одёрнул. Мысль пронеслась молниеносно, холодной струёй по жилам: Зачем я вообще спрашиваю? Какая-то странная девочка с гор, её «братик» – её проблемы. Время текло, а Гон ждал. Их цель – не терпела отлагательств. Он увидел, как её губы уже приоткрылись, чтобы ответить. — Хотя знаешь, забей, — он отрезал резко, голос снова стал плоским, как лезвие ножа, отсекая любые дальнейшие объяснения. — Бывай. Разворот был резким, он шагнул прочь, не оборачиваясь. Лина, не смущённая его резким уходом, сделала лёгкий шаг вперёд. Её рука – тонкая, бледная, с проступающими синеватыми прожилками под кожей – молниеносно выстрелила вперёд. Пальцы её впились в его запястье. — Постой, я хотела кое что спросить! Рывок – лёгкий, но неожиданно цепкий – заставил мальчика застыть на полшаге. Он резко повернул голову через плечо, не разворачиваясь полностью. Белые пряди упали на лоб, скрывая часть взгляда. Глаза метнулись вниз – к её пальцам, впившимся в его запястье, потом стремительно вверх – к её лицу. — …Ты всегда хватаешь незнакомцев вот так? — голос прозвучал тише, ровнее прежнего, но в нём проступила стальная нить. —  А? А нельзя? — Удивлённо спросила Лина — …Ты точно с гор, — тихо бросил он, будто себе. — …Нельзя, если не хочешь, неприятностей — произнёс он чуть мягче, уже без остроты, но с привычной суховатой резкостью. И добавил после короткой паузы: — Хотя тебе пока везёт. Его рука дёрнулась. Запястье выскользнуло из её хватки плавно, словно смазанное маслом. Ни тени усилия. Только демонстрация границы. В глубине глаз мелькнула искра – не страха, а холодного раздражения. Он сделал шаг назад – ровно полметра, восстанавливая привычную дистанцию. Воздух между ними сгустился. — Спрашивай, — бросил он, и голос вернул свою плоскую, контролируемую монотонность. Он смотрел прямо. Открыто. — А да, — Лина подпрыгнула на месте, её пальцы сложились в просящем жесте, как у ребёнка, выпрашивающего конфету. — Я хотела узнать, а не мог бы ты показать мне окрестности? Я тут совсем ничего не знаю! Не представляю даже, с чего начать… Парень равнодушно ответил. — Нет.  Он развернулся и вновь зашагал прочь. Лина замерла на мгновение. Удивление мелькнуло в золотистых глазах – лёгкое, как крыло бабочки. Отказ? Прямой, без колебаний не от Хисоки или Иллуми? Это было… ново. Но не пугающе. В её мире «нет» существовало лишь в устах двух людей: братика, когда он был серьёзен, и Иллуми с её ледяными приказами. И на эти «нет» Лина научилась реагировать мгновенным послушанием. Протестовать было бессмысленно и… немыслимо. Улыбка, чуть ослабевшая от удивления, тут же вернулась на её лицо – искренняя, без  тени обиды или разочарования. Она помахала рукой его уходящей спине: – Ну ладно, тогда пока-пока! Мальчик не оглянулся. Не замедлил шага. Лишь рука его — тонкая, с чётко очерченными сухожилиями — мельком взметнулась вверх. Резкий взмах, отсекающий воздух между ними — как будто он смахивал с рукава назойливую пылинку. Небрежно. Окончательно. Его шаги быстрые, но неспешные, мерно считали плитки пола. Уверенные. Как будто он просто заканчивал незначительный разговор и возвращался к чему-то действительно важному. Лина осталась стоять у мерцающего автомата. Ее улыбка, та самая, неизменная, не дрогнула. Ни тени расстройства, ни капли обиды не омрачили ее лицо. Она просто... зафиксировала факт. "Он сказал нет". Как братик иногда говорил "нельзя". Как Иллуми говорил "прекрати". Факт принят. Парень шёл по широкому коридору арены, руки снова засунуты в карманы шорт. Мысли текли спокойно, почти лениво: «Странная девчонка... Будто даже чем-то на Гона похожа... Только ещё страннее. И более дикая что ли? Или... более причудливая? Не думал что такое вообще возможно.» Он мысленно пожал плечами. «Ну да ладно. Не моё дело.» Он уже почти дошёл до лифта, ведущего к тренировочным залам, когда услышал голос. Не вслушивался специально — просто всегда ловил, фоном, как часть мира. Слова, чужие шаги, ритмы — всё шло через него, как через фильтр. Большинство не задерживалось. Но этот голос… — Малышка ой... А ты что тут совсем одна? Не серчай на дядюшку я нечаянно подслушал и не смог остаться в стороне, хочешь я тебе покажу город милая? Дядюшка все все тут знает... Голос был слащавым, как испорченный мед, с нарочито-детскими интонациями. Мальчик мысленно скривился: «Ну и мерзость. Наверняка к той девчонке...» Он почти физически ощутил, как Лина сейчас радостно кивнёт. Мысль вызвала раздражённый цокот языком: «Ну она же не в край дура, хоть бы охрану позвала...» — Ой, правда? Конечно давайте! — её звонкий отклик прозвучал как пощёчина. «Вот ведь идиотка...» — Килуа закатил глаза, сжимая кулаки в карманах. «Но это не моё дело», — упрямо повторил он себе, ускоряя шаг. Белые волосы колыхнулись от резкого движения. Но тут же, будто тень, настигла мысль: «Гон... Гон бы не прошёл мимо. Ни за что.» Образ друга — с его дурацкой, неистребимой верой в людей — встал перед глазами ярче любых прожекторов. «Чёрт. Чёрт!» — мысленно выругался он, чувствуя, как внутри что-то сдавило — не страх, а знакомое, противное чувство долга, навязанное этим идиотом. И мерзость. Та самая, липкая от ситуации смешалась с физическим ощущением тошноты. Этот слащавый голос, её доверчивый отклик. Гон бы уже бежал. Мысль поразила точнее любого удара. Килуа замер. Сжал зубы до хруста. Развернулся резко, почти яростно — не в порыве героизма, а с лицом человека, которого вынудили сделать то, что он ненавидел больше всего — вмешиваться в чужие проблемы. Он увидел их мгновенно. Лина, сияющая, как фонарик, стояла перед мужчиной лет пятидесяти. Тот был невысок, с одутловатым лицом цвета несвежего сала, в помятой накидке. Глаза — маленькие, заплывшие — бегали по её фигуре с неприкрытой оценкой. От него несло дешёвым одеколоном и перегаром. Одна рука уже тянулась, будто ненароком, к её плечу. — Эй, — голос парня прозвучал не громко, но с ледяной резкостью. Мужчина с одутловатым лицом вздрогнул, рука замерла в воздухе. Его маленькие глазки метнулись к источнику звука. Лина же сияла: — Ой, ты вернулся! Представляешь, дядюшка решил мне помочь! Парень игнорировал её. Шагнул вперёд — неспешно, но пространство сжалось. Его синие глаза, впились в мужчину: — Убирайся.