Vampire

      Крик застревает в горле, ноги трясутся. Кто только тянул ее фотографироваться в таком месте... Довольно долго она проходила мимо этой заброшенной церкви. Хоть и наполовину разрушена, но столь красива. Не стоило сомневаться, что любой, кто приходил сюда, не мог отвести глаз. Но было здесь и нечто такое, что заставляло остановиться, не двигаться совсем. Сколько слухов ходило о том, что не стоит ходить сюда. Черт бы побрал ее желание сфотографироваться. А черт, видимо, побрал.       Обернувшись летучей мышью, незнакомец подлетел повыше, чтоб иметь возможность оглядеть гостью. Эна решила, что это — возможность выбраться, и поспешила прочь; споткнулась. Падение было близко, но что-то вовремя подхватило ее. Вернее, кто-то.       Вопроса "ты в порядке?" Шинономе не слышала: кровь стучала в ушах, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Плохо, плохо, очень плохо. Нужно бежать. Как можно дальше, как можно быстрее.       Но хватка была слишком крепкой. Настолько, что руки начали болеть. Эна осознала, в какую ситуацию попала, только посмотрев на его лицо. Клыки. И самое страшное — на них отчетливо была видна кровь. Может, это какая-то ошибка. Может, она все не так понимает.       Поворот головы — ошибка. От вида человеческих костей земля ушла из-под ног. А недалеко от нее самой лежал чей-то череп. Попытка вырвать руку — как игра, и победа была явно не ее. По-настоящему паника стала завладевать ею, когда расстояние между рукой Эны и его клыками сократилось до невозможного. Но ни боли, ни укуса. Лишь осторожное прикосновение холодных рук.       — Удивительно, я думал, что встреча с солнцем сожжет меня, но рядом с тобой я даже не горю. Можешь звать меня Мизуки.       Несмотря на доброжелательность, она чувствовала, что если ответит ему — то пропадет. Сгинет также, как те люди. Интересно, сколько им лет...       Вопрос за вопросом он старался узнать о ней больше, в ответ же получал лишь односложные ответы. Ощущение, будто он играет с ней. Хочет чего-то добиться, чего — Шинономе не понимает. Выглядит искренне, как ребенок даже, — на деле ведь убийца. Рассказывает о себе, располагает. Руку целует, но держится поодаль.       А Эна верит. Верит сладким речам, даже если понимает, что зря. К шее ледяные пальцы подпускает, дыхание на ней же ощущает.       — Ты ведь позволишь мне попробовать себя, верно? — шепчет. Кружится голова.       Ноги — не ее. Чужие. Слабые.       Гладит по голове — нежно, как волк, что прячется среди овец и к жертве приближается.       Глаза — манят. Туманят взгляд. Ближе стать заставляют.       Обнимает, от падения вновь спасает. И, к шее наклоняясь, "прости" тихо, почти неразличимо произносит.       Клыки остры. Все тело жжет, болит, объятия тепла не дарят тоже. Глаза закрывает, бояться перестает.       Быть может, горой костей станет и она.