Зарождение драконьего рода

            Суровые люди в галстуках и погонах продолжали размышлять о кончине СССР. А цесаревич сидел на диване, гладил Моргану, и думал о том, какую цену эти люди готовы заплатить за голову ребёнка, способного проникнуть в любое правительственное здание практически любого уровня секретности?             Но картинка быстро сменилась на группу солдат в камуфляжной форме, которые, со слов диктора, кучковались где-то на территории бывшего Союза. Один из солдат, с пышной бородой и в повязке с арабскими надписями, выкрикивал в толпу что-то на мусульманском, что субтитры переводили как:             — Аллах, во имя твоё я пришёл сюда, во имя твоё пойду в атаку, во имя твоё буду сражаться.             Остальные солдаты хором отвечали:             — Бисмика Ллахумма, — «во имя твоё, Аллах».             А Алексей моргал зелёными глазами. Почему-то, даже когда он смотрел архивные съемки выступлений Гитлера, они не так впечатляли, как ревущие толпы вооружённых бородатых мусульман. Хотя нацисты, чисто по крови, были цесаревичу намного ближе исламистов. Но они больше полувека как вымерли, а вот воинствующие мусульмане, наоборот, словно очнулись от семидесятилетней спячки. Поэтому могли стать именно той армией, с которой Алексею однажды предстоит воевать.             Возможно, война будет не между большевиками и демократами, и даже не между демократами и монархистами, а между мусульманами и православными.             Но кто бы с кем ни воевал, воевать будут целые армии. А цесаревич будет один? Или в составе чьей-то армии? Или ему придётся с нуля собирать себе сторонников? Пользуясь статусом воскресшего наследника? Или именем легендарного Гарри Поттера? Или придётся быть самим собой, лишённым всех титулов и званий Алексеем Романовым, которому нельзя демонстрировать свои фокусы? И кого же он в таком случае сможет за собой повести? Куда повести? Под какими лозунгами?             Цесаревич, размышляя о подобном, чувствовал себя именно тем, кем и был — подростком. Не бэби, и не взрослым, а именно подростком. Который перестал быть наивным ребёнком и понял, как всё ужасающе сложно, но всё ещё не дорос до понимания, как это изменить.             Алексей вернулся в Хогвартс вечером пятого января 1992-го, и обнаружил на кровати в своей чердачной комнате какой-то бумажный свёрток, который поначалу не хотел трогать — перед глазами мелькали самодельные бомбы, мусульмане и оторванные конечности. Но всё же открыл его, и, по иронии, увидел что-то похожее на бесцветный арабский шёлк. К которому прилагалась записка: «Эта вещь принадлежала твоему отцу. Я возвращаю её тебе. Счастливого Рождества.»             Цесаревич, чуть приподняв ткань, понял, что она делает его руку невидимой. Но сомневался, что плащ-невидимка может конкурировать по практичности с шапкой-невидимкой. И, в любом случае, не воспринимал эту вещь как что-то своё. Кто бы её ни прислал, он прислал её Гарри Поттеру. Поэтому цесаревич спрятал эту ткань в выдвижном ящике стола, словно на хранение, пока за ней не придёт кто-то из семейства Поттеров.             Миссис Норрис сидела на холодном каменном полу, вдали потрескивал камин, а опасливо озирающийся белый мышонок шуршал остатками рождественского печенья. Кошка напряглась и рывком бросилась к мыши, но не успела её поймать.             Алексей точно не знал, влияет ли его «наблюдательное» подключение на действия кошки. Но понимал, что ему жалко мышонка. Возможно, поэтому Миссис Норрис никак не может его поймать?             Цесаревич не был в этом уверен, но зато точно выяснил, что его подключение к глазам животных никак не отражается на его собственных. Которые, впрочем, удобнее было держать закрытыми: так он видел чёткую картинку, слышал звуки и даже чувствовал эмоции, если подключался к Зубастику. Но и с открытыми глазами изображение и понимание общей атмосферы не исчезали, а как будто бы превращались в яркие воспоминания.             Двадцать седьмое января выпало на учебный понедельник, но учителям это было безразлично — они то ли действительно не понимали, что это за день, то ли делали вид, что не понимают. Но, в любом случае, Алексея это не удивило, так как памятные даты ноября, которые отмечались в человеческой школе, Хогвартс уже проигнорировал.             Цесаревич не мог этого утверждать, но ему казалось, что Волдеморта на его волшебные злодейства вдохновила расовая теория Гитлера. Которого волшебники могли бы остановить ещё на стадии формирования, не будь им так плевать на всё человечество. Как магическое, так и не магическое. Ведь даты своих собственных трагедий и войн волшебники тоже успешно игнорировали.             А вот Алексей помнил, что двадцать седьмое января — это двойной день памяти: жертв Холокоста и снятия блокады Петербурга. Одним из символов Холокоста был дневник девочки Анны, а символом блокады — дневник Тани. ...Петербурженки Татьяны Николаевны — ни в чём не повинной девочки, погибшей из-за взрослых политических игрищ.             Во всём Хогвартсе — пусть и не о блокаде, а только о Холокосте — помнил лишь Лейлэнд, который день ото дня нравился цесаревичу всё больше. Потому что жил на чужой земле, но не забывал ни свою веру, ни свой язык, ни трагедии своего народа. А вечером двадцать седьмого января, собрав вокруг себя нескольких новеньких слушателей, рассказал им о своём двоюродном деде, который однажды поднимал восстание в одном из еврейских гетто, а сейчас его фотографии хранятся в месте под названием Яд Вашем — израильском музее Холокоста.             Начало февраля выдалось неожиданно тёплым, и кошки решили сходить с ума не дожидаясь марта.             Пятнышко, толстый и обычно ленивый кот Элейн, носился по хаффлпаффской общей комнате, сшибая глиняные горшки с жёлтыми эхевериями. Моргана и Ярин при встрече подпрыгивали и выгибаясь шипели. Миссис Норрис поцарапала профессору Снейпу руку.             А цесаревич бродил по библиотеке, всё ещё останавливая взгляд на слове «история».             Название книги, которую он выбрал, переводилось как «Драконы в истории магической Англии и человечества». И в её вступлении автор жаловался, что магические способности не позволяют перемещаться в прошлое более чем на пять сотен лет, поэтому он никак не сможет лицезреть зарождение древнейшего драконьего рода.             Алексей замер, напряжённо всматриваясь в чёрные рукописные слова: перемещение во времени на пятьсот лет назад?