Глава 16

Лето в Лондоне полноправно вступило в свои права. Июльский вечерний воздух, густой и теплый, пах жасмином, нагретым за день асфальтом и обещанием грозы, витавшим где-то под розовыми набухшими облаками. Мы со Скорпиусом устроились на просторной застекленной веранде, выходившей в самую чащу волшебной части Хэмпстед-Хита. Стеклянные панели были сдвинуты, впуская внутрь вечерние ароматы и далекие городские шумы. — Прости, сын, я не сказал тебе сразу, — начал я, ненавидя себя за эту необходимость. Мы только что закончили праздничный ужин, который с любовью приготовил Миппи, и атмосфера была такой легкой. — Завтра утром мне придется уехать на некоторое время. Скорпиус, прислонившись к косяку, поднял на меня внимательный взгляд. В его позе не было ни упрека, ни обиды. Глядя на него, на это открытое, ясное лицо, я с новой силой ощутил горьковатую волну облегчения. Он не унаследовал этого. Ту способность, что заставляла меня слышать шепот чужих мыслей, ощущать вибрацию лжи в воздухе и платить за каждое такое вторжение часами изматывающей боли. Его разум был крепостью — цельной, неприступной и здоровой. Он мог слушать людей, не ощущая шума в их головах. Видеть их лица, не читая насильно тайные страсти за маской вежливости. Это был величайший подарок, который только могла ему дать судьба — право на простое человеческое общение. — Это по делам бизнеса или… — он тактично не договорил, бровь чуть приподнялась. — «Или», — подтвердил я, коротко ткнув указательным пальцем в потолок, в сторону невидимых, но всегда ощутимых высот Министерства. Это был наш с ним давний язык жестов для обозначения «особых» заданий. Сын кивнул — он с детства знал, что такие отъезды не обсуждаются. — Тогда я, пожалуй, поеду к маме пораньше, — сказал он, отводя взгляд в сторону темнеющего парка, где уже зажигались первые фонари. — Она настаивает, чтобы я посмотрел Академию магических искусств и эзотерических наук в Дижоне. Уверяет, что с моими оценками по ЖАБА туда примут без вступительных экзаменов, — в его голосе, однако, не было ни восторга, ни протеста. Я подошел к мини-бару, встроенному в стену между стеллажами с книгами, и налил два бокала огневиски. Протянул один Скорпиусу. Это будет ритуал. Первый в нашей новой жизни, где сын был уже перестал быть ребенком. — А ты хотел бы учиться во Франции? — спросил я, стараясь, чтобы подступившая печаль в голосе не просочилась сквозь показную нейтральность. — Я думал, ты рассматриваешь Магический университет Гринвича или… Королевскую академию артефактоведения в Лондоне. Уголки губ Скорпиуса дрогнули в улыбке, которую я помнил с его детства — когда он что-то задумал и едва может сдержать секрет. — Вообще-то я уже решил, куда пойду учиться. И я скажу тебе, но позже. Это будет сюрприз. Я почувствовал знакомый укол — одновременно смесь досады и гордости. Сын вырос. У него свои тайны. — За твое будущее, — сказал я, и наши бокалы тихо звякнули. Я посмотрел на Скорпиуса, на его профиль, освещенный закатом: в его фигуре, еще не утратившей юношеской угловатости, уже угадывалась уверенность взрослого мужчины. Отгоняя не ко времени душившие меня сентиментальные мысли о маленьком мальчике с плюшевым совенком, я решил сменить тему. — Расскажешь, как прошел выпускной? Скорпиус закатил глаза с преувеличенным стоном и плюхнулся в глубокое кожаное кресло, будто сраженный воспоминаниями. — Ты не поверишь, — начал он с широкой ухмылкой. — Директор Долгопупс плакал во время торжественной речи. Мы не знали, как его успокоить! Пришлось пообещать, что напишем после поступления, а в следующем году приедем его навестить. — Он всегда был очень… чувствительным, — сказал я, не в силах сдержать улыбку. Но в душе я отлично понимал чувства Невилла. Он столько сил и энергии вкладывал в учеников, что отчасти считал их своими детьми. Неудивительно, что расставание разбивало ему сердце. — Еще был фейерверк и танцы, — как бы вскользь обронил Скорпиус, отводя взгляд и делая вид, что внезапно заинтересовался узором на ковре. Он явно не желал вдаваться в подробности. — И на танцы ты пригласил… — мягко, но с нетерпением продолжил я за него. — Розу? Скорпиус кивнул. И это был не просто кивок. Это было медленное, даже торжественное движение, за которым последовала пауза. — И как все прошло? — меня было не остановить. Тут мой мальчик словно взорвался. Он вскочил с кресла и вскинул руки в жесте победителя. Захлебываясь от эмоций, он рассказал, как подошел к ней после последнего экзамена. Она была в окружении своей команды, обсуждала итоги теста. — Ты не представляешь, отец, как у меня тряслись коленки. Получить отказ на глазах у половины Гриффиндора… Пффф… это было бы унизительно, — он повернулся и указал на меня пальцем. — Но я много думал о том, что ты мне говорил: что лучше сделать, чем потом жалеть. На этих словах у меня заколотилось сердце. Я слушал сына с открытым ртом. — И она согласилась, пап! — Скорпиус провел руками по лицу, стирая напряжение того момента. — Ты бы видел, какая она была красивая на выпускном. А я просто… просто не мог ничего сказать, как идиот. Она, наверное, подумала, что я тупица. Я молча слушал, завороженный рассказом сына. — И когда я пошел ее провожать до гостиной Гриффиндора… она поцеловала меня, — Скорпиус произнес это так тихо, словно боялся спугнуть само воспоминание. — Я так робел весь вечер перед ней, что сам бы ни за что не осмелился… если бы она не сделала это первая. Он перевел на меня взгляд: — Ты был прав, отец. Малфои не сдаются. И я не сдался. Я протянул ему руку, и Скорпиус шлепнул по моей ладони своей — уже не детское «пять», а крепкий мужской удар. Мы пригубили огневиски, и знакомое пламя приятно согрело горло. Наступило комфортное молчание, наполненное пониманием. Но длилось оно недолго. — А как ты? — начал Скорпиус совсем другим голосом, более тихим и настороженным. — Успел на экспресс к госпоже Гермионе? Этого разговора было не избежать. Но сын мне открылся, и я чувствовал, что не могу лукавить со своей стороны. — Успел, — коротко ответил я. — И как все прошло? — вернул он мне мои слова. Я сделал глубокий вдох и ответил: — Мы попрощались.