Глава 74

Все дни до Рождества растворились в методичной работе с Уилсоном и его сыновьями-инженерами. Мы оккупировали длинный стол в гостиной Мэнора. Там, где когда-то отец вещал о чистоте крови, теперь лежали растрепанные чертежи новых дренажных систем и справочники с затёртыми углами и закладками. Пахло сигаретным дымом и крепким чаем, который мы поглощали литрами. Уилсон старший водил пальцем по колонкам цифр, рассуждая о марках стали, пропускной способности и гарантийных сроках. Я слушал. Не так, как раньше — сквозь призму скуки и снисходительного терпения — лишь бы отвязались. Мой мозг, годами тренированный на сложных инвестиционных схемах, неожиданно находил странное изящество в инженерных расчетах. Пол и Джон терпеливо объясняли мне все нюансы. Я вникал и задавал вопросы. — Почему именно эта модель помпы? У неё выше потребление, но в характеристиках заявлен меньший износ. Это компенсирует перерасход в долгосрочной перспективе? Пол на мгновение замер, его брови поползли вверх. Видимо, он не ожидал вопроса по существу. — В общем-то, да, мистер Малфой. Если считать на десять сезонов вперёд — выходит дешевле. Но нужен качественный монтаж, а не абы как. — Значит, ищем тех, кто сделает не «абы как», — заключил я. — Что будет, если этот узел выйдет из строя в разгар сбора урожая? Есть ли обходной путь в схеме? Вопросы рождались сами, выстраиваясь в логическую цепь. Я больше не был сторонним наблюдателем, бросающим мешок галлеонов, чтобы откупиться от проблемы. Я был… архитектором. Создателем системы. В конце, когда итоговая смета легла передо мной, я передал ее братьям Уилсонам. — Управляйте этим. Вы лучше знаете местных подрядчиков. Если необходимо, наймите себе помощников. Я не просто давал деньги. Я доверял право принимать решения. И в этом новом для меня взаимодействии удовлетворение было глубже, чем от любой успешно проведённой на бирже сделки. Потому что здесь останется мой след. Не просто финансовый отчёт, а работающая система. Моя система.

***

Коллинз из земельного комитета прибыл в Мэнор минута в минуту, и его лицо было похоже на сжатый кулак из теста — бледное, недовольное, но готовое вздуться от важности. Он ворчал что-то сквозь зубы о «ненужной спешке», «опасных прецедентах» и «озабоченности определённых кругов общественности», театрально раскладывая перед собой папки с моими же заявками, испещрёнными красными пометками. Старый я — тот, кто прятался за стенами презрения — уже вознёсся бы на недосягаемую высоту сарказма или обрушил на него ледяной гнев. Новый я просто слушал, сохраняя вежливое выражение лица. Я не чувствовал ни гнева, ни высокомерия. Меня буквально переполняла непоколебимость. Он не стал пить предложенный чай. Сразу разложил на столе бумаги — целую папку, испещрённую синими подчёркиваниями. Коллинз был не в курсе, что перед встречей я изучил каждый закон, на который он мог сослаться. Знал каждую лазейку лучше него. — Мистер Блэк, — начал он без предисловий, — совет графства получил несколько обращений от местных жителей по поводу вашего земельного участка к северу от завода. Бывший арендатор, мистер Барнс, выразил заинтересованность в выкупе этой земли для коммерческих нужд. Как вы знаете, у нас есть программа поддержки малых предпринимателей… — Я знаю, — перебил я спокойно. — И я уже дал письменный отказ. Земля не продаётся. Коллинз поморщился, как от зубной боли. — Дело в том, мистер Блэк, что у комитета есть право преимущественного выкупа, если земля не используется по назначению в течение трёх лет. А ваша земля, простите, простаивает. Там только старый сарай и пустырь. — Земля используется, — ответил я. — Ведутся подготовительные работы под рекультивацию. И, если вы проверите документы, то увидите, что формальное использование не прекращалось ни на один день. Мой управляющий регулярно выкашивает сорняки и поддерживает ограждения. Я подвинул к нему стопку квитанций и актов. Коллинз даже не взглянул. — Это формальности, мистер Блэк. Речь идёт о духе закона. Местное сообщество заинтересовано в том, чтобы земля работала, приносила пользу, создавала рабочие места. Мистер Барнс готов расширить своё дело, взять дополнительных работников… — Мистер Барнс, — я позволил себе лёгкую усмешку, — предлагал выкуп по цене вдвое ниже рыночной. Я отказался. Теперь он действует через вас. Коллинз побагровел. Его пальцы забарабанили по папке. — Это голословное обвинение. Я действую в рамках своих полномочий и исключительно в интересах графства. — Тогда вы не откажетесь показать мне все обращения граждан, на которые ссылаетесь. Я имею право ознакомиться с ними. И, если среди подписей окажется только одна — мистера Барнса, я буду вынужден обратиться в вышестоящий комитет с жалобой на превышение полномочий. — Вы… вы угрожаете мне? — Предупреждаю, — поправил я. — Есть разница. Коллинз отодвинул папки в сторону и попытался сменить тактику. — Хорошо. Допустим, вы не продаёте. Но у комитета есть право наложить ограничения на использование земли в природоохранных целях. Здесь гнездятся редкие птицы, мистер Блэк. И если вы начнёте какие-либо работы в сезон гнездования… Пока чиновник говорил, я мысленно раскладывал его слова, как зельевар — ингредиенты, сразу видя, где слабая концентрация, где неверная последовательность. И когда он наконец умолк, слегка запыхавшись, я лишь наклонил голову. — Мистер Коллинз, моему заводу уже больше ста лет. Уверен, что за это время птицы давно привыкли к его шуму. Если это не так, прошу показать мне официальное заключение орнитологического общества. Коллинз замолчал. Он смотрел на меня с непривычной для него растерянностью. Я видел, как в его голове тасуются аргументы — и не находится ни одного, который я не предусмотрел бы заранее. — Послушайте, мистер Блэк, — сказал он наконец, понижая голос до почти доверительного. — Давайте без конфликтов. Барнс — влиятельный и упрямый человек. Он просто хочет вернуть землю, которую его семья арендовала последние сорок лет. Может быть, мы найдём компромисс? Часть участка? Полосу вдоль границы? Он согласен на меньшую площадь. Я медленно покачал головой. — Я понимаю, что он на вас давит. Но ответ — нет. Земля не продаётся. Ни целиком, ни частями. Ни сейчас, ни через год. Вы можете передать Барнсу мои слова: пусть ищет другое место. Коллинз побелел. Потом сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. — Вы пожалеете. У комитета есть и другие рычаги. Инспекции, проверки, судебные иски… Я могу затянуть ваши разрешения на годы. — Можете, — согласился я. — Но каждый ваш шаг будет обжалован. У меня есть юристы, время и деньги. У вас — только бюджет графства и не самые лучшие отношения с советом из-за вашего увлечения ставками. Вы уверены, что хотите этой войны? Он молчал какое-то. Потом собрал свои бумаги, не глядя, сунул их в портфель и встал. — Вы ещё вспомните меня, — бросил он на прощание. — Уверен, и вы — меня, — ответил я. Коллинз вышел, хлопнув дверью. Я остался сидеть, глядя на закрытую дверь. Во рту был привкус победы — но не сладкий, как в молодости, а горьковатый. Потому что я не уничтожил его. Я просто переиграл. И эта игра, с её мелкими интригами и продажными чиновниками, была такой же утомительной, как и любая другая. Но в то же время, это была борьба «за»: за право продолжить то, что начал, за клочок земли, который стал чем-то большим, за людей, которые рассчитывали на меня. За память в камнях, которая ждала своего часа. Я боролся за то, что стало моим.

***

Сообщение от Скорпиуса пришло под вечер, когда я сверял накладные. Простой текст на экране, от которого сердце забилось сильнее. «Отец, прибываю на Мэрилебон завтра в 17:00.» Я отложил папки. Дела могли подождать. Сын — нет. На следующее утро я поймал себя на том, что нервно проверяю время. К трём я был уже в Лондоне. В особняке было пусто и тихо, как в склепе. Мебель, скрытая под белыми чехлами, напоминала каменные надгробия. Миппи, должно быть, понял, что я не скоро сюда вернусь. Эльфа не было видно и слышно. Я щёлкнул пальцами — сначала раз, потом ещё — тишина. Что ж, он был свободен и вправе выбирать, где находиться. И, очевидно, он выбрал быть не здесь. Я переоделся в привычную городскую одежду, вызвал такси через магловское приложение, которое показал мне Уилсон. Интерфейс всё ещё казался чужеродным, но процесс — вызов, отслеживание машины на карте — давал ощущение контроля над этим незнакомым миром. Вокзал Мэрилебон обрушился на меня стеной шума. Гул голосов, перекрывающих друг друга, скрежет тормозов, навязчивая музыка из кафе, пёстрый коктейль запахов: кофе, выхлопные газы, еда на вынос, чья-то парфюмерия. Я стоял у колонны, чувствуя себя неловко в этой магловской толчее. Но вот Скорпиус появился в потоке пассажиров. С сумкой через плечо, в магловской куртке и джинсах. Он выглядел… обычным. Не отпрыском аристократического рода, а современным молодым человеком. Он оглядывался, и когда наконец нашёл меня, его лицо осветилось не бурной радостью, а сдержанным, но несомненным облегчением. Мы обнялись, потом плечо к плечу, пробились через толпу к выходу. В такси он скинул сумку к ногам с таким облегчённым вздохом, будто сбрасывал не только груз вещей. Устроился у окна и молча смотрел, как предрождественский Лондон — яркие гирлянды, заманчивые витрины, бегущие куда-то люди — проплывает мимо. — Дома как-то… непривычно тихо, — произнёс он наконец, когда мы вошли в особняк. — Я больше месяца живу в Уилтшире, — сказал я. — И если у тебя нет планов в Лондоне, можем отправиться туда. — Я… не хочу ночевать в Мэноре, — тихо ответил сын. — Там без бабушки… пусто. — А я живу не в Мэноре. Там, в долине, есть коттедж. Он принадлежал твоей прабабушке Кэрроу. Небольшой, но нам места вполне хватит. Сын поднял на меня глаза, и в них читался немой вопрос. Какой коттедж? Он знал Мэнор, знал Лондон. Он не знал никакого коттеджа. И моё внезапное бегство туда могло показаться ему очередной блажью стареющего отца. Миппи появился не сразу, а с небольшой заминкой, будто специально выждал паузу, чтобы показать: я не обязан бежать на первый зов. Он с укором посмотрел на меня и сказал: — Хозяин Драко, Миппи думал, вы забыли дорогу в этот дом. По его тону было очевидно, что он обижен на меня за долгое отсутствие. Потом он заметил Скорпиуса и его огромные глаза тут же просияли. — Мой господин Скорпиус! Какой большой, какой красивый! Миппи так скучал! — просипел он, заламывая длинные пальцы. — Миппи сейчас же приготовит для господина его любимый пирог с олдфилдской сливой, — на этих словах он покосился на меня и продолжил: — Не какой-нибудь торт из магазина, а домашний по рецепту хозяйки Нарциссы. Эта вспышка безусловной заботы, исходящая от существа, которое помнило сына ребёнком, казалось, растрогала Скорпиуса больше, чем меня. Я наблюдал, как в его вылепленном взрослением и учёбой лице, что-то дрогнуло, обнажив давно запрятанную детскую мягкость. Он наклонился, пожав Миппи руку. — Привет, Миппи! Рад тебя видеть, — сказал сын мягко. — Пирог с олдфилдской сливой… Мммм, я кажется, уже лет сто его не ел. — Миппи сейчас же сделает! — запищал эльф, и его сияние стало почти невыносимым. Эта трогательная картина воссоединения семьи натолкнула меня на мысль. — Миппи, погоди с пирогом. Мы решили отправиться в Уилтширский коттедж Кэрроу? Ты поедешь с нами? Огромные глаза эльфа, ещё влажные от умиления, расширились до невероятных размеров. Потом всё его сморщенное существо затрепетало. — С хозяином? И с молодым господином? — я кивнул. — Миппи поедет! Миппи поможет! Миппи помнит тот дом! Там хороший очаг и ежевика у забора. И началась суматоха. За полчаса Миппи, мелькая то тут, то там с тихими хлопками, собрал нам целую экспедицию. Два чемодана с теплыми вещами, несколько сумок с едой, которую эльф в панике наскреб по кладовым со словами: «Молодой господин должен хорошо питаться!». — Держись, — сказал я Скорпиусу, беря горсть порошка из урны на каминной полке. — Это не самый изящный способ путешествия. — Я помню, — он кивнул. Зелёное пламя поглотило нас вместе с чемоданами и суетящимся Миппи, и выкинуло в другом месте, в другом времени, в другой жизни. Мы вышли из камина в маленькой гостиной коттеджа. После холодного лондонского особняка эта небольшая комната показалась такой уютной и… родной. Тихое тиканье часов, запах древесины, воска и чая — живой, тёплый, обжитый запах. Скорпиус отряхнулся, огляделся. Его взгляд скользнул по книжным полкам, деревянному столу, заваленному чертежами, по шерстяному пледу, брошенному на спинку кресла. — Вот, — сказал я просто, снимая пальто и вешая его не на золочёную вешалку, а на простой деревянный крючок у двери. — Добро пожаловать. Сын кивнул молча, но его взгляд продолжал исследовать пространство, будто ища ключи к этой новой и незнакомой версии отца. Из камина, отряхивая сажу с передника, выбрался Миппи. Он оглядел гостиную, поморщился и… исчез. Мы со Скорпиусом переглянулись. Я пожал плечами. Через несколько секунд Миппи появился снова — уже у противоположной стены, сжимая в длинных пальцах какую-то тряпку. — В кладовой сырость, — объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Там труба течёт, и плесенью пахнет. Хозяин не заметил? Я открыл было рот, но эльф уже исчез и вновь материализовался в углу комнаты. — И в полу дырка! — продолжал он возмущённо. — Мыши прогрызли стану за комодом. Скоро они вылезут и будут портить книги и одежду! — Миппи, мы только что приехали… — начал оправдываться я. — И на чердаке осиное гнездо! — перебил он, даже не взглянув в мою сторону. — Надо убрать, пока осы не вернулись. Он сложил руки на груди и в последний раз обвёл пространство критическим взглядом. — И в гостиной ужасный беспорядок. Словно здесь не убирались пятьдесят лет. Пыль на книгах, на каминной полке, на люстре… — он вздохнул с такой скорбью, будто речь шла о падении древнего рода. Я промолчал. Потому что, если честно, я убирался здесь вчера. Собственноручно. Но спорить с эльфом, который уже раздул щёки и набрал воздуха для новой тирады, было бесполезно. Миппи видел то, что хотел видеть. И его стандарты чистоты включали стерильность операционной. — Хорошо, Миппи, — сказал я примирительно. — Что ты предлагаешь? Эльф выпрямился, расправил передник и посмотрел на меня с достоинством многострадального мученика. — Миппи поработает. Миппи всё приведёт в приличный вид, — он уже засучил рукава, направляясь к кухне. — Сначала печь, потом водопровод, потом мыши, потом осы, потом эта… грязь. Миппи всё успеет до Рождества. И, не дожидаясь ответа, он скрылся за дверью. Оттуда тут же донеслось грохотанье кастрюль и его ворчливое бормотание: «Пятьдесят лет… ни одного нормального эльфа… только и умеют, что пыль разводить…» Скорпиус посмотрел на меня, едва сдерживая улыбку. Мы переглянулись, и я вдруг понял, что это, наверное, первый раз за много лет, когда Миппи говорит так свободно. Не как слуга, а как член семьи. Ворчливый, дотошный, невыносимый, но свой. — Ладно. Пока Миппи будет наводить свои порядки, я покажу тебе, что здесь есть, — сказал я, хлопнув сына по плечу, и повел осматривать владения. Ожидаемо, старый «Цюндапп» вызвал у него восторг. — Это же… — начал Скорпиус. — Упрямый кусок железа с характером, — перебил я, но не мог сдержать улыбки, глядя, как он осторожно проводит рукой по бензобаку. Понимая чувства сына, я спросил: — Хочешь сесть? Он кивнул, с благоговением глядя на мотоцикл. Магия крови, признавшая меня, безошибочно узнала и его. Металл под ним слегка дрогнул, но не зарычал враждебно, а издал какое-то одобрительное поскрипывание. Недолго думая, мы выкатили стального зверя на укатанный снег у сарая. Я показал сыну, как управлять педалями, рычагами и держать точку баланса. Следующие два часа мы не говорили — мы катались, пока не кончился бензин. Пальцы одеревенели от холода, но внутри горел такой жар, что мороз казался лишь приятным холодком. Когда мы, замерзшие, раскрасневшиеся и безмерно довольные, вернулись в коттедж, нас встретил не просто ужин, а настоящее пиршество — творение Миппи. Стол ломился от блюд: запечённый окорок в медовой глазури, хрустящий гусь с яблоками, тушёные овощи с травами, тёплый хлеб и три вида пирогов. Эльф деловито сновал между кухней и столовой, и на его морщинистом лице светилось такое абсолютное счастье, что казалось, он питается не едой, а самой этой атмосферой нужности. Мы сели. Огонь в камине плясал. Я поднял бокал. — За семью, — сказал я первый тост. Не за род, не за наследие. — Ту, что есть здесь и сейчас. — За семью, — отозвался Скорпиус, и его голос прозвучал удивительно созвучно моему. Миппи посмотрел на нас влажными глазами и поднял свой бокал. За ужином я рассказал о своей бабушке и деде, которые были так непохожи на тех Малфоев, кого мы знали по воспоминаниям и портретам. А потом, когда Миппи удалился спать, бормоча о «позднем часе для старых костей», мы с Скорпиусом устроились у камина с альбомами. Колдографии с подмигивающими предками, потускневшие магловские фото из коллекции бабушки, снимки фермеров начала века. Я рассказывал сыну о заводе и его рабочих, о вражде с Барнсом, о первом этапе восстановления ирригации на полях, о часовне, которую хотелось вернуть к жизни. Я делился планами, расчётами, даже сомнениями. Но не сказал ни слова о Грейнджер. Сын слушал с тем интересом и вниманием, какого я не помнил с самого его детства. И в этом повествовании о попытках исправить, восстановить, понять, я с изумлением обнаруживал дорогу к себе прежнему. К тому юноше, который ещё не носил маску цинизма, который мог гореть идеей, которому было дело до сути вещей, который умел верить, надеяться и любить. Казалось, Скорпиус чувствовал эту перемену во мне. Он спрашивал, уточнял, строил догадки, и в его глазах я видел не просто вежливый интерес, а подлинное вовлечение. Дошло до того, что мы договорились посетить завод в первый рабочий день после Рождества. Когда уже за полночь мы, наконец, разошлись по комнатам, я ощущал усталость, но вместе с ней и непривычную наполненность: радостью встречи с сыном, теплом ожившего коттеджа, ощущением, что всё на своих местах. Сердце билось ровно и спокойно, как будто вернулось домой после долгого изматывающего странствия. Всю ночь мне снилась Грейнджер. Улыбка, от которой чуть прищурены глаза. Взгляд — тёплый, прямой, читающий тебя насквозь. Её смех, негромкий, но такой заразительный, что во сне я чувствовал, как сам улыбаюсь. И прикосновение. Нежное, но уверенное прикосновение к моему лицу — к скуле, к подбородку, к губам. А потом поцелуй — глубокий, полный нежности, от которой теплеет в груди и перехватывает дыхание. Она была настолько реальна — запах её волос, тепло ладоней, тихий выдох у моего виска, — что моё тело, обманутое иллюзией, отреагировало самым непосредственным, животным образом. Я проснулся от мощного прилива возбуждения — учащённый пульс, жар под кожей, тяжесть внизу живота, всё то, что казалось навсегда похороненным под слоем льда. Простыня сбилась, дыхание было рваным, и в висках стучала кровь. И странным образом, сквозь мгновенное смущение и ещё не остывшее дыхание сна, я почувствовал… радость. Неловкую, неуместную, мальчишескую. Долгие годы моё собственное тело казалось мне чужим и словно замороженным. Я мог контролировать его, испытывать гнев, злость, усталость, раздражение, боль. Но не чувственность. Простой телесный отклик на другого человека, был похоронен под грузом вины, ошибок, ненависти на себя и обиды на весь мир. Казалось, он атрофировался, как неиспользуемая мышца. И теперь, во сне, сигнал от самой сути моего существа отозвался. Живо. Яростно. Человечно. Я лежал в темноте комнаты, ощущая, как медленно отступает волна, оставляя после себя не сожаление, а трепетное изумление. Это было не просто сновидение. Это было возвращение какой-то давно утерянной части себя. Той, что способна не только анализировать, строить и защищаться, но и помнить тепло, жаждать прикосновения, желать. Даже если объект этого желания сейчас за много миль, а реальность между нами — сложнее самого странного сна. Рассвет за окном начинал размывать тёмно-синюю ночь до холодного серо-голубого. И только тогда, лёжа неподвижно и глядя в потолок, я позволил себе признать: весь вечер, весь разговор со Скорпиусом — о земле, заводе, планах, прошлом — я ни разу не произнёс её имени. Но каждое слово было пронизано ею. Грейнджер была тенью за кадром, молчаливым соавтором этой новой главы. Я закрыл глаза, уже не пытаясь заснуть, просто храня внутри это двойственное ощущение: прочное безмолвное счастье от прошедшего вечера с сыном и жаркий, живой след от видения во сне — как два разных, но равно настоящих напоминания о том, как чертовски потрясающе чувствовать себя живым.

***

Все праздничные дни мы со Скорпиусом провели так, как я не мог себе представить ещё год назад. Ни светских раутов, ни вынужденных улыбок. Вместо этого — утренний мороз, щиплющий щёки, рёв мотоцикла на пустых дорогах, и сын, сидящий сзади и иногда хлопающий меня по плечу, когда замечает особенно красивый вид. Рождественская ярмарка в Ловере оказалась маленькой и уютной. Деревянные киоски с вязаными шарфами, мёдом, горячим сидром и жареными пирожками. Местные жители, уже знакомые мне, с интересом разглядывали моего сына. И Скорпиус, к моему удивлению, быстро нашёл общий язык со всеми действующими лицами моих рассказов. В воскресенье Уилсон пригласил нас на семейный обед. Большой каменный дом, длинный стол, за которым собрались три поколения: сам Уилсон с женой, их дети с семьями. За жареной индейкой и картофельным пюре Скорпиус рассказывал о своей учёбе. Без высокомерия и той снисходительной скуки, которую я сам частенько демонстрировал в юности на подобных мероприятиях. На заводе сына встретили как родного. Мистер Фриман, узнав, что Скорпиус учится на бизнес-специальности, сразу засыпал его вопросами. Сначала общими: как рассчитать точку безубыточности для новой производственной линии, как оценить рентабельность инвестиций в модернизацию, какие коэффициенты ликвидности считаются нормальными для малого промышленного предприятия. Скорпиус отвечал уверенно, даже с некоторым азартом — я видел, как он жестикулирует, как на ходу чертит пальцем на запылённом станке невидимые графики. — Допустим, мы берём кредит под 12% годовых на пять лет, — говорил он. — При текущей маржинальности в 25% и планируемом росте продаж на 8% ежегодно, срок окупаемости — три с половиной года. Но это без учёта амортизации оборудования, если считать с ней — ближе к четырём. Фриман хмыкнул. Потом задал вопрос посложнее — о специфике малого производства, о сезонных колебаниях спроса, о том, как выстраивать отношения с поставщиками, когда ты не гигант и не можешь диктовать условия. Скорпиус замешкался: — Я… честно говоря, не сталкивался с таким случаем в учебных кейсах. Там обычно дают готовые цифры и идеальные условия. Он не опустил глаз. Не стал блефовать или уходить в общие фразы. Просто по-взрослому признал пробел. Фриман хмыкнул снова, но совсем по-другому — одобрительно, даже тепло. — Теория теорией, молодой человек. А жизнь — совсем другая книга. Мы научим, — сказал он просто и значительно, оглянувшись на цех, где рабочие возились с каким-то агрегатом. — Приезжайте к нам летом на практику. Если, конечно, захотите. Не обещаю большую зарплату, но покажем всё: и как с поставщиками торговаться, и как брак считают, и почему иногда лучше взять дорогого подрядчика, чем мучиться с дешёвым. Он протянул Скорпиусу руку, и сын пожал её без колебаний. В его глазах светилась жажда настоящего дела. — Отличная идея, — поддержал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри поднималась волна гордости. — Рано или поздно тебе придётся принимать дела, сын. Лучше начать понимать их не по отчётам, а изнутри. Впервые за много лет, а может, и вообще в моей жизни, праздничные дни не растягивались в утомительный, полный притворства марафон. Я не ждал с нетерпением, когда всё закончится и можно будет снова спрятаться в работе. Я ловил себя на том, что каждое утро открываю глаза с лёгким предвкушением. Я был в кругу… семьи. Да, именно так. И этот круг расширялся с каждым новым лицом, с каждым искренним разговором. «Может быть, это и есть счастье?» — думал я по вечерам. И засыпал с этой мыслью, чтобы под утро увидеть сон о Грейнджер.