Глава 11: Когда рухнули стены

Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь жалюзи, застали их в том же положении – сплетенных конечностями на полу гостиной, как два раненых зверя, нашедших в объятиях друг друга призрачное утешение. Их сон был тяжелым, без сновидений, больше похожим на забытье. Шаги, громкие и уверенные, разорвали тишину. Дверь распахнулась. Стрейд стоял на пороге, его бронзовые глаза скользнули по их сплетенным телам с легким, одобрительным интересом. — Вставайте, — его бархатный голос прозвучал как щелчок кнута. Он подошел и легким пинком пнул Лили в бок. — Тебе, моя раненная лисичка, нужна перевязка. Не хочу, чтобы началось заражение. Лили вздрогнула и открыла глаза. Рен проснулся следом, его рука инстинктивно сжала ее плечо. — И ты, Рен, — Стрейд кивнул ему. — Пошли с нами. Научишься ухаживать за своей подругой. Тебе это пригодится. Они молча поднялись, стыдливо поправляя одежду, не ожидая что их застанут в таком положении. На кухне Стрейд усадил Лили на стул и принялся снимать старую повязку с ее хвоста. Его пальцы, сильные нанесли мазь и наложили свежий бинт. — Скоро заживет, — констатировал он, завязывая последний узел. Его взгляд скользнул с Лили на Рена. — Вам обоим нужно быть в форме. Сегодня вечером… у нас будут особое семейное занятие. Потребуется ваше участие. — Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искры. — Мои зрители соскучились по чему-то… эксклюзивному. А вы у меня самые эксклюзивные малыши. Рен напрягся. — Какое участие? — О, ничего такого, — Стрейд мягко провел пальцем по свежей повязке на хвосте Лили, заставляя ее вздрогнуть. — Помощь в подготовке.... И может быть, немного… взаимодействия с нашей новенькой девочкой в подвале. Зрители обожают, когда есть динамика между участниками. Лили почувствовала, как у нее похолодели руки. — Мы не будем… — Вы будете делать то, что я скажу, — перебил он ее, и его голос на мгновение потерял бархатность, став стальным. — Как всегда. Или вам снова нужен… урок? — Его рука дрогунал у пульта от ошейников в его кармене, затем взгляд упал на хвост Лили. Они замолчали. Привычная гнетущая покорность снова накрыла их. После того как Стрейд ушел, оставив на кухне запах антисептика и невысказанные угрозы, Лили и Рен остались сидеть за столом. Давление в воздухе сменилось с плотного, режущего на тягучее, тревожное. Они не смотрели друг на друга, уставившись в пустоту. — Он никогда просто так не помогает, — тихо, почти для себя, проговорила Лили, ее пальцы невольно потянулись к свежей повязке на хвосте. Боль была приглушенной, лекарство делало свое дело, но осознание того, почему он проявил эту мнимую заботу, жгло сильнее любой раны. — Это как откармливать скот перед забоем. Делает нас... презентабельными. Рен молча встал, подошел к раковине и налил два стакана воды. Он поставил один перед ней. Его движения были медленными, будто он нес на плечах невидимый груз. —У нас нет выбора, Ли, — его голос был глухим, лишенным всяких эмоций. Он сел и смотрел на свои руки. — Мы всегда делали то, что он говорит. Сегодня будет то же самое. Просто... спектакль станет больше. — А если он прикажет нам... — она не договорила, сглотнув ком в горле. Ее изумрудные глаза, полные страха, наконец встретились с его оранжевыми. — Если он заставит нас причинять ей боль? Рен закрыл глаза на мгновение, его лицо исказила гримаса боли. —Тогда мы будем причинять боль, — он открыл глаза, и в них была ледяная, отчаянная решимость. — Потому что альтернатива – это чтобы он причинил ее тебе. Или чтобы мы с тобой причиняли ее друг другу. Мы выбираем меньшее из зол. Всегда выбирали. Они провели остаток дня в тягучем, немом ожидании. Они убирались, мыли посуду, но их движения были механическими, а мысли витали далеко впереди, в предстоящем вечере. Они не смели прикасаться друг к другу, будто боялись, что одно нежное прикосновение разобьет хрупкий панцирь покорности, за которым прятался животный ужас. Они были двумя заключенными, которые знали, что их ведут на эшафот, и могли лишь молча принять свою участь. Вечером Стрейд собрал их в подвале. Он установил дополнительные камеры, проверил звук. В углу, на полу подвала, сидела Алиса. Она была бледной и исхудавшей. — Начинаем, детки, — весело произнес Стрейд, включая трансляцию. — Поприветствуйте наших зрителей! На экране ноутбука поплыли комментарии: «Как же это сексуально!», «Настоящие фрики!», «Стрейд, ты гений!», «Как же мило дергаются их хвосты». — Принеси мне дрель, Лили, — скомандовал Стрейд. — И пассатижи, Рен. Большие. Они, как автоматы, выполнили приказ. Алиса, видя это, закричала: —Вы такие же уроды, как и он! Проклятые мрази! — Тише, тише, дорогая, — Стрейд подошел к ней, показывая дрель зрителям. — Сегодня мы начнем с твоих пальцев. Посмотрим, насколько прочные у тебя ногти. Он приставил работающую дрель к ее указательному пальцу левой руки. Визг мотора слился с ее пронзительным криком. Запах паленой плоти заполнил подвал. — Прекрати! — не выдержал Рен. Стрейд обернулся, подняв бровь. — Что, Рен? Жалеешь? Или хочешь быть на ее месте? — Нет, я… — Тогда молчи и смотри, — Стрейд вернулся к своей работе. Он медленно, с наслаждением, просверлил ноготь, потом двинулся к следующему. Алиса билась в истерике, ее крики оглушали. Стрейд продолжал не спеша. Он принес паяльную лампу и, не зажигая ее, просто водил холодным соплом по коже Алисы, рассказывая зрителям о точках наибольшей чувствительности. —А теперь, дорогие зрители, давайте проверим терпение нашей гостьи, — его голос был сладок, как мед. Он зажег лампу. Тонкое синее пламя с шипением коснулось внутренней стороны ее бедра. Алиса взвыла. Это был не крик, а именно вой, полный такой нечеловеческой агонии, что у Лили похолодели пальцы. Запах горелой плоти, сладковатый и тошнотворный, заполнил подвал. Стрейд водил пламенем, выжигая причудливые узоры, его глаза блестели от восторга. Потом он перешел к иглам. Длинные, тонкие сапожные иглы. Он вводил их под ногти на ее пальцах ног, медленно, по миллиметру, с наслаждением наблюдая, как ее тело бьется в конвульсиях, как глаза закатываются, показывая белки. Кровь не текла, лишь выступали крошечные алые капельки. Он комментировал это как искусствовед: «Смотрите, какая чистота работы. Идеальное страдание, без лишнего барокко в виде крови». Алиса сжала зубы: «Еще немного... Терпи... Он должен подойти ближе...» Сквозь туман боли и ужаса в ее сознании теплилась одна лишь мысль– месть. Она притворилась сломленной, позволила ему думать, что она – всего лишь кусок мяса. Но в глубине ее души клокотала ярость. Она заметила его привычку отворачиваться к своим «питомцам», его уверенность в своей власти. Она следила за его ножом. Это была ее единственная цель. Не бежать. Убить. Заставить его почувствовать хоть тень той боли, что он причинил ей. «Он расслабил оковы... думает, я не могу пошевелиться... Идиот... Сейчас... СЕЙЧАС!» Ее рука была изуродована. Стрейд отложил дрель. —Думаю, хватит. Перерыв. — Он повернулся к Лили и Рену. — Развяжите ее. Нужно привести инструменты в порядок. Лили и Рен, с отвращением и страхом, приблизились к Алисе. Ее запястья были закованы в наручники, пристегнутые к столбу позади ее тела. Левая рука, была еле живая. Пока Рен возился с замком, Лили заметила, что Алиса странно сосредоточена. Ее тело не было расслабленным, как у сломленного человека. Наручники щелкнули и в тот же миг Алиса рванулась. Ее движение было молниеносным, отчаянным. Она не пыталась бежать. Ее цель была одна. Стрейд в этот момент стоял к ней спиной, выбирая следующий инструмент. Он был уверен в ее полной покорности, расслабил бдительность. — Теперь возьми… — начал он, оборачиваясь. И увидел, как Алиса, с тихим рыком ярости и отчаяния, вонзает ему в шею тот самый нож, что он с такой любовью точил перед трансляцией и забыл, что оставил его на видном месте. Удар был точным, под углом, в яремную вену. Стрейд ахнул – не крикнул, а именно ахнул, с удивленным, почти детским выражением лица. Его бронзовые глаза широко раскрылись, в них отразилось не боль, а шок, абсолютное непонимание происходящего. Из раны хлынула алая, пульсирующая струя крови, заливая ему рубашку. Он попытался шагнуть к ней, его рука с окровавленным инструментом поднялась для удара, но ноги подкосились. Он захлебнулся, кровь пошла у него изо рта, пуская алые пузыри. Он рухнул на колени, потом на бок, его взгляд, полый и теряющий фокус, упал на Лили и Рена. — Пом…огите… — выдохнул он, и это был не приказ, а настоящая, искренняя, животная мольба. Кровь пузырилась на его губах. — Ре…н… Ли… Лили и Рен стояли как вкопанные. Шок парализовал их. Они видели, как их мучитель, их бог и дьявол, умирает у их ног. И в их душах бушевала гражданская война. Дикая, первобытная радость смешивалась с леденящим ужасом. Лили: «Умирает. Он умирает. Это конец? Нет... Это невозможно. Он не может просто так... Он бог... Он дьявол... Он... просит о помощи? К нам? Нет. НЕТ. Это ловушка. Это должна быть ловушка!» Рен: «Кровь. Так много крови. Его кровь. Я должен чувствовать радость. Почему я чувствую пустоту? Он умирает. Мы свободны?.. Свобода... Что это? Я не помню... Лили... Смотри на Ли... Что она делает?» Алиса, вся в крови Стрейда, отползала от него, ее лицо было искажено гримасой торжества. В Лили что-то щелкнуло. Что-то глубокое, животное. Она увидела отползающую Алису. Увидела кровь. Увидела тело Стрейда, все еще дергающееся в агонии. И ее сознание, и без того надломленное, окончательно рухнуло. С тихим, горловым рычанием она рванулась вперед. Она не думала о спасении, о свободе. Она думала только о мести. О крови. Она схватила тело Стрейда за плечо и с силой отбросила его к ногам Рена. —Он наш! — прохрипела она. — Только наш! Потом набросилась на Алису. Та даже не успела вскрикнуть. Лили впилась ей в горло зубами. Не как человек, а как настоящая лиса, добивающая добычу. Раздался хруст хряща, хлестнула струя теплой крови. Алиса затрепыхалась в последней агонии, а затем затихла. Лили оторвалась от нее, ее подбородок и губы были залиты кровью. Она тяжело дышала, ее изумрудные глаза горели диким, нечеловеческим огнем. Она посмотрела на Рена. Тот стоял, глядя на тело Стрейда у своих ног, а потом перевел взгляд на Лили, на окровавленную Алису. И на его лице не было ужаса. Было… восхищение. Глубокое, мрачное, полное понимания восхищение. Он сделал шаг к ней, переступая через тело своего мучителя. —Все кончено, — тихо сказал он. Они стояли, дыша в унисон, в центре хаоса, который они сами и создали. Рен посмотрел на Лили, на ее окровавленное лицо, на дикий огонь в глазах, который больше не был огнем ярости, а был огнем... принадлежности. Принадлежности к этому месту, к этой крови, к нему. — Он умер, — констатировал Рен, и его голос был странно спокоен. Лили медленно кивнула, ее взгляд скользнул по телам, а потом вернулся к нему. Они не говорили о свободе. Они не говорили о побеге. Они смотрели друг на друга и понимали: та связь, что родилась в боли и выросла в крови, была их единственной реальностью. Стрейд был лишь горшком, в котором их уродливая лоза проросла. Теперь горшок разбит. Но лоза жива. И ей нужна новая почва. Новая кровь. Их мир не рухнул. Он просто изменил форму. И они были его единственными жителями. И друг для друга – и палачами, и жертвами, и единственным спасением. Его взгляд упал на ноутбук, где в чате все еще неслись восторженные комментарии зрителей, не понимавших, что шоу закончилось. Рен медленно подошел к нему. Его окровавленная рука легла на клавиатуру. Одним коротким, решительным движением он выдернул шнур питания. Экран погас. Трансляция оборвалась. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Они стояли среди трупов и крови, в центре рухнувшего ада. Но трансляция их больше не интересовала. Их мир сузился до них двоих. Двух сломленных существ, нашедших в крови и смерти свое окончательное, уродливое единство. Ад закончился. Но свободы не наступило. Наступило нечто иное. Нечто, рожденное в подвале этого дома. И теперь ему предстояло выйти наружу.