А что если...?

Он обнаружил шкатулку ещё в ту самую первую ночь, когда только начинал изучать её. Тогда он ворвался в её дом — не из жажды насилия, а из холодного, методичного интереса. Ему нужно было понять, чем она живёт, чем дышит, какие мелочи окружают её. Он знал, что делает что-то неприличное, и всё равно открыл ящик. Любопытство — не грех, если его никто не видит. В комоде, между папками и бумагами, лежала старая шкатулка. Тёмное дерево, треснувший лак, запах пыли и ванили, смешанный с чем-то выдохшимся. Он открыл крышку ногтем, и изнутри поднялся лёгкий, сухой дух прошлого. Внутри — маленькая бесполезная вселенная: заколка без зубца, каштан, пуговица с чужого пальто, билет на поезд, старая флэшка без крышки, медная монетка, крошечный бумажный ангел, два лепестка, сплющенные временем в тонкую корку, и на дне — кулон. Он лежал отдельно, чуть косо, как вещь, которую уже не носят, но и не решаются выбросить. Позолоченная рамка потускнела неравномерно: на сгибах металл блестел, как старый янтарь, на гранях почернел. Цепочка спутана, несколько звеньев приплюснуты, позолота местами облезла и от него пахло чем-то знакомым — не духами, а временем: теплом её кожи и лёгким привкусом железа. Он поднял его, посмотрел на свет. За мутным стеклом — маленькая фигурка женщины, опустившей голову, с сосудом в руках. Кающаяся. Мария Магдалина. Тонкий нимб над головой почти стёрся, как след от света, который когда-то был. — Кающаяся, — произнёс он тихо. — Символ вины, очищения и прощения. Как тривиально. Солнце за окном било в стекло — яркое, отражённое от снега. Свет дробился на миллионы бликов, и на его ладони святой лик дрожал, будто оживал в каждом отблеске. В комнате было тихо, только звук капающей воды из ванной да редкий скрип пола под его ботинком. Он сидел в кресле у окна, вытянувшись, лениво, как будто отдыхал, но взгляд был не расслабленным — сосредоточенным. Пальцы привычно крутили цепочку, металл перекатывался между суставами, звенел тихо, как дыхание призрака. — Забавно, — сказал он почти шёпотом, — ты его хранишь, но не носишь. Как будто память, от которой не избавляешься, но и не позволяешь себе помнить по-настоящему. Он прищурился, всматриваясь в изображение. — Какая же ты была тогда, а? Та, что верила. Та, что думала, что любовь — это исцеление, а не диагноз. Он усмехнулся, криво, без радости. Ещё тогда, когда я был её подэкспертным и она приходила на допросы, я думал, что если бы я хотел — всё решилось бы одним движением. Простое, точное, без спектакля. И в тот момент план казался правильным по чисто вычислимой причине — она умела выводить меня из себя до такой степени, что мысль о её убийстве казалась мне едва ли не актом милосердия к себе. Но — я не мог. Не потому, что жалел. И уж точно не потому, что она была “особенной”. Нет. Я видел её так, как никто другой не мог. Глазами, которые принадлежат не людям. Я видел её срок — длинный, как горная тропа, растянутый дальше, чем позволено человеку её породы. Она шла по линии судьбы, которую невозможно оборвать рукой смертного. Это было почти оскорбительно. Я мог убить почти всех вокруг неё — разрушить семьи, стереть память поколений, снести их мир до основания и наблюдать, как они стоят среди кучи пепла. Но её саму — нет. Она была исключением, осколком некой чужой логики, частицей мира, с которой мне запрещено взаимодействовать так, как хотелось бы. Она жила под странным покровом, и каждая цифра над её головой говорила одно: “Не твоя”. И это бесило сильнее всего — эта неуязвимость, данная ей не по заслугам, эта недосягаемость, этот мерзкий факт, что она переживёт даже тех, кого я ещё не успел убить. Но чем дольше длились эти встречи, тем больше я ловил себя на том, что наблюдаю за ней не как за целью, а как за существом, которое, не подозревая, держит в руках ключ от моего собственного разрушения. Она говорила спокойно, с этой своей сухой точностью, а я видел в каждом её движении нечто нарочно сдержанное — будто за внешним холодом пряталось что-то уязвимое, почти болезненно человеческое. И вот тогда мой прежний расчёт начал трещать. В нём не было места для её взгляда — усталого, иногда колкого, но почему-то неравнодушного. Не было места для того странного чувства, когда ненависть вдруг начинает пахнуть узнаваемо, как дом, в который ты когда-то клялся не возвращаться. Когда я пришёл к ней, в ту ночь, всё было просто. Я должен был её изучать — холодно, системно, без вовлечения, ради понимания механизма. Она была для меня объектом — источником данных, не более. Я знал, что если позволю себе хоть на секунду выйти за рамки наблюдения, всё рассыплется. Но потом границы нначали постепенно стираться. Сначала — едва заметно, как запотевшее стекло между нами: я всё ещё видел, анализировал, классифицировал, но уже не мог удержаться от того, чтобы чувствовать. Впрочем, это было не чувство в человеческом смысле. Скорее, паразитарное вживление — она постепенно проникала в систему координат, где до этого был только я. Я стал замечать, что ловлю её интонации, повторяю её паузы, что мысли оформляются её логикой. Моё исследование перестало быть внешним — оно стало симбиотическим. Я вжился в её ритм, как вирус в клетку, и чем глубже проникал, тем меньше оставалось различий между "я наблюдаю" и "я становлюсь". Я вижу, как это перерастает в систему — не хитрую схему, а рутину мелких захватов. Сначала — мелочь: знаю, что она любит класть ложку с тыльной стороны тарелки, знаю, что при плохом настроении или тревоге она жуёт мятную жвачку, чтобы успокоиться. Когда о чем-то думает серьёзном или размышляет, то сжимает ладони в кулак силой, буд-то готова отразит удар. Что она любит кофе без сахара и с небольшим количеством молока, но никогда не откажется от хорошего десерта. Потом пошли вещи посерьёзнее: знаю чего она боится, какие реплики заставляют замыкаться, какие блюда возвращают её в ту самую кухню, где не было тревог, а была только гибкая тишина. Собираею её по кусочкам, как коллекционер марки: берёшь одно, другое, и уже через месяц её мир начинает пахнуть тобой — едва заметно, но уверенно. Я придумываю себе права на это. Логика простая и свирепая: если мне не дали мать, я могу присвоить ту, которая близка к образу матери; если мне не дали дом — могу сделать её дом своим. В голове это выглядит почти благородно: восполнение утраты, миссия. В реальности — захват. И чем глубже я в это вхожу, тем скорее замечаю, что переставляю не вещи, а судьбы. Мои знаки остаются в её рутинных жестах: чашка стоит подальше — потому что я так привык; полотенце свисает иначе — потому что я повесил; смех — уже с моими паузами. Она остаётся, но вокруг вырастает кольцо, которое пахнет мной. Мне мерещится странная справедливость: если мир отказал мне в семье, почему бы не взять пару кусочков чужой? Это оправдание густеет, и я повторяю его себе, как молитву. Но бессовестность не исчезает — она прячется за рационализацией: "я не отнимаю у неё свободу, я даю ей порядок", "я не завожу семью, я строю безопасность" и так далее. Каждое "я даю" — это крошечная трещина в её автономию. Ревность — отдельная болезнь. Я ловлю себя на чисто математическом подсчёте: сколько процентов её внимания принадлежит мне, сколько — L, сколько — ей самой. Когда она говорит о нём, я представляю, как его холодное невозмутимое молчание ложится на её рану и закрывает её — пусть временно. Мне хочется влезть в ту щель, куда складывается это спокойствие, и сделать там свою подпись: "здесь был я". В этой потребности нет ни великодушия, ни даже любви в привычном смысле — есть только коррозийная нужда, пугающая меня больше любых угроз. Иногда я останавливаюсь и представляю, что будет, если она вообще уйдёт: заберёт вещи, которые я запомнил, и оставит только пустой дом. Той ночью, когда я впервые понял, что хочу присвоить её жизнь, это были чистые вычисления риска: удержать — значит иметь; отпустить — значит снова быть голодным. Именно это чувство голода до сих пор двигает меня. Поэтому я тут же придумываю новый план: не контролировать путем силы, а аккуратно переписывать её расписание, свои метки оставлять в местах, где она привыкнет, и однажды она не заметит, что цвет чашки изменился и даже не спросит, почему. А если бы я поддался импульсам и позволил себе откровенное насилие, она бы быстро сломалась. И в этом сломе она бы перестала быть собой — стала бы пустой копией, заменой, а всё то, что меня к ней тянуло, растворилось бы вместе с её прежней сущностью. Поэтому приходилось лавировать, сдерживать себя, действовать деликатно — как хирург, режущий с хладной, почти садистской точностью, но всё ради сохранения жизни. Моей жизни... Есть и другая, почти беззвучная правда: присвоение — это не жадность, а способ существовать через другого. Мы хватаемся за следы, чтобы не исчезнуть сами. Я боюсь, что если не стану частью её пространства, не растворюсь в её координатах, — моё бытие утратит очертания и выпадет из её мира, как точка, стёртая с карты сознания. Тогда я начинаю жить надеждой: если в её мире останется хоть малейший след меня — в привычке, в движении, в интонации — может быть тогда, это заглушит мой страх исчезнуть. В этом и есть та горькая реальность: я держусь за неё из ужаса перед пустотой, которая ждёт, если я перестану отражаться в её глазах. И глубже всего — тихая, нелицеприятная мысль: возможно, именно это и есть моя форма любви. Не в чувстве, которое освобождает, а в болезненном стремлении владеть тем, что может заполнить мою пустоту. Я не идеализирую это, я называю вещи своими именами: это захват. Но чем больше я фиксирую это как факт, тем легче мириться с ним. И тем громче звучит внутри одна фраза, которую я произношу вслух редко: если нельзя иметь настоящее, можно переписать прошлое — и затем жить в том, что ты сделал из чужой памяти. Он долго вертел в пальцах кулон. Металл был тёплым от кожи, но холодным на ощупь, и казалось, будто под пальцами прощупывается не золото, а нерв. Он поймал себя на мысли, что делает это так же, автоматически, как с ножом, с монетой, с ключом: одно и то же движение, когда внутри что-то шевелится, а говорить бессмысленно. Святая Магдалина. Женщина, которую Бог простил, но общество не перестало осуждать. Иронично, правда? Его Магдалена носит её имя — и, кажется, тоже ждёт прощения, которого не признаёт. Он провёл пальцем по краю кулона, думая, что если бы всё сложилось иначе… Если бы он встретил её не там — не в белых, вычищенных до скрипа стенах тюремной психиатрии, а где-то на улице, в нормальном городе, среди обычных людей. Может быть, всё сложилось бы иначе. Может, он бы просто подошёл и спросил её имя. Может, даже пригласил бы на кофе. И впервые увидел бы в женщине не триггер, не объект, не раздражающий шум, а — человека. Он попытался представить. Она в пальто, с книгой под мышкой, немного раздражённая, немного тревожная с тем самым румянцем на щеках. А он с сигаретой, с вечным ленивым взглядом и полуугрюмой, полупрозрачной усмешкой: "мне всё равно". И никакого приюта, никаких допросов, никаких отчётов, никаких судебных заседаний, где каждое слово стоило крови. Он усмехнулся, чуть покачав головой. Нет, всё равно бы не вышло. Он не создан для простого. Она не создана для спокойного. Две системы, которые притягиваются только на частоте катастроф. Но всё же… Если бы они встретились раньше — до всего этого — возможно, она бы научила его не бояться прикосновений, а он — её не бояться самой себя. Он сжал кулон сильнее, металл впился в ладонь, оставив на коже неглубокий след. И вдруг понял: ему даже не жаль, что всё случилось именно так. Даже если можно было бы иначе. Даже если всё началось бы заново. Он бы всё равно выбрал её. Ту, что может смотреть ему в глаза — и не отводить взгляд, даже когда он думает о смерти. — Теперь ты моя. Он надел кулон, медленно, почти церемониально, как будто закреплял не вещь а судьбу. Пальцы поправили цепочку, чтобы металл лёг ровно на грудь. Холод цепочки коснулся кожи и не отступил — будто впитался под кожу и стал его частью. Когда она проходила мимо, он машинально прятал цепочку под рубашку или в карман. Не спешно, будто это просто привычка, но внутри — какая-то почти детская жадность. Потому что знал: если она увидит — потребует вернуть. А он не хотел. Не хотел делиться. Не с ней, не с миром, не с памятью. Потому что это не просто кулон. Он стал доказательством того, что теперь её прошлое принадлежит ему. Её след, её запах, её тень — всё, что от неё осталось в вещах, теперь дышало в его ладонях. Иногда ночью, когда снег мерцал под луной, он доставал кулон и клал на ладонь. Смотрел, как стекло холодно светится в лунном свете и ловил себя на том, что в этом мертвенном сиянии он чувствует странное, извращённое тепло — словно чужая душа согревает изнутри. Сквозняк шевельнул занавеску, и солнечный свет отразился в кулоне снова, ослепительно, будто кто-то сверху всё-таки слышал его мысли. Beyond понимал, что крадёт. Что стал вором — вором чужого прошлого, но вины не испытыва от того, что забирает у неё даже то, чего она не отдаёт. Наоборот — в этом было странное, глухое удовлетворение — власть. Та, что не требует жестов и не нуждается в признании. Он сжал кулон в кулаке, пока металл не впивался в ладонь, пока не появлялась боль — единственное настоящее, что оставалось. А потом спрятал обратно под рубашку. И так и остался сидеть —в кресле у окна, где снег отражал солнце, а в груди лежало чужое прошлое, ставшее его собственным. Магдалена стояла у стола, в просторном зелёном свитере, чуть растянутом на локтях, с небрежно собранными волосами, из которых то и дело выпадали пряди и липли к щеке. Она двигалась тихо, сосредоточенно, будто весь мир за пределами этой кухни перестал существовать. На столе лежало мягкое тесто, в миске темнели вишни. Пальцы у неё были в муке, запястья — белые, как фарфор, а на губах — тонкая, едва заметная сосредоточенность. На плите тихо бурлила вода, пар поднимался ленивыми облачками, пахло сливочным маслом и варёными вишнями — терпко, сладко и немного грустно. В этом запахе было детство. Вспоминалась кухня бабушки — старая плита, эмалированная кастрюля, деревянная ложка, которой она всегда пробовала тесто. Она тогда смеялась, стоя босиком на холодной плитке, наблюдая, как бабушка лепит Marillenknödel — с абрикосом, как она любила сама, но всегда одну порцию делала по-другому — с вишней. Только для Магдалены. Потому что знала: внучка не любит варёный абрикос и сливу, но от вишни никогда не откажется. Она вспомнила, как бабушка раскладывала тесто, как брала ягоды сухими пальцами и говорила, не поднимая глаз: „Не торопись, Магдалена. Еда чувствует, когда её делают без сердца.“ И как потом они вдвоём сидели на веранде, ели горячие кнедлики, а сок стекал по пальцам — густой, терпкий, почти чёрный. Теперь она делала то же самое. Осторожно брала по одной вишне, заворачивала в тесто, прижимала ладонью. Всё происходило медленно, размеренно, с тем вниманием, которое только у людей, ищущих в действии не результат, а покой. Beyond стоял чуть в стороне, в полутьме, у двери. Не двигался. Он просто наблюдал. Следил за каждым её движением — как она поправляет прядь, как сдувает муку с пальцев, как склонила голову, когда вдыхает запах варящейся вишни. Всё было обыденно — и от этого невыносимо живо. Он не вмешивался, не говорил ни слова. Только смотрел. И в этом наблюдении было что-то неподвижное, холодное, но не лишённое странного трепета. Он не понимал — что именно в ней заставляет его задерживать взгляд: то ли простота жестов, то ли её способность быть внутри момента, в котором нет ни прошлого, ни будущего. Она не знала, что он стоит там. А он не мог отвести глаз. Каждое её движение казалось законом, каждый звук — частью чужой жизни, в которую он входил только взглядом. Кухня была тёплой, тихой. В окне — мокрый снег, в кастрюле — пар и запах масла с маком. Магдалена поставила перед ним тарелку, сама села напротив. — Marillenknödel, — сказала спокойно. — Кнедлики с абрикосом, только сегодня с вишней. Это у нас основное блюдо. Он посмотрел на тарелку, потом на неё, и уголки губ чуть дрогнули. — Основное блюдо? Серьёзно? Тесто и фрукты? — Ага, — кивнула она. — Здесь так едят. — Любопытно, — сказал он, чуть откинувшись на спинку стула. — Я просто не знал, что в этой стране ужин может выглядеть как детский полдник. Улыбка у него была ровная, беззлобная — но достаточно точная, чтобы резануть. Она замерла. Взгляд стал тверже. — Знаешь, — произнесла тихо, — не всё в жизни обязано соответствовать твоим представлениям о рациональности. — Я не про рациональность, — пожал он плечами. — Просто забавно. Люди взрослеют, заводят привычки, работу, кредиты, а потом сидят и едят варёное тесто с вишней, будто пытаются убедить себя, что детство ещё где-то рядом. Секунда тишины. В воздухе — только шум кипятка. Магдалена медленно положила вилку. — Да, — сказала она тихо, но голос дрожал. — Видимо, не всем детство досталось, чтобы потом его помнить. У кого-то, наверное, был казённый обед по расписанию — и холодные стены вместо кухни. Он чуть приподнял бровь, но не ответил. — Прости, — продолжила она уже с откровенной язвительностью, — у нас, видишь ли, в Альпах не кормят по свистку. Тут всё проще — еда, люди, запах масла и мак. Никаких расписаний. Он усмехнулся. — Вижу, ты защитница традиций. — Нет, — сказала она жёстко. — Просто я не позволю тебе делать вид, будто всё, что тебе непонятно, глупо. — А если оно и правда глупо? — Тогда не ешь, никто не заставляет! Он смотрел на неё спокойно, будто проверяя, как далеко этот разговор может зайти. Она выдержала взгляд, но в лице уже не было прежнего тепла — только напряжённая, острая линия губ. — Знаешь, — сказала она, вставая, — не всё, что тебе чуждо, нуждается в объяснении. Иногда люди просто хотят поесть спокойно. Без анализа. Она взяла свою тарелку и ушла в гостиную. Её шаги по деревянному полу звучали жёстко, словно каждое касание пятки к доске удерживало её от того, чтобы взорваться. Он остался сидеть. Несколько секунд просто смотрел на пустой стул напротив, потом без всякого выражения взял вилку, разрезал кнедлик, и густой вишнёвый сок потёк на белую тарелку. Он попробовал кусочек, чуть кивнул сам себе, будто признавая вкус и спокойно принялся есть. Магдалена устроилась в кресле, тарелку с кнедликами поставила на колени, наблюдая краем глаза как он ест молча, будто ничего не случилось. Она попыталась сосредоточиться на еде, но не выдержала: — Ну что, как на вкус? Не слишком по-детски? Или по сравнению с приютовской баландой — слишком нежно? Он поднял взгляд. — Хм. В приюте хотя бы не прикидывались, что еда — повод для чувств. Там всё было честно. — Да, конечно, — усмехнулась она. — Честно. Хлеб как камень и вода вместо супа. Вот оно, настоящее воспитание — через голод и железные ложки. Романтика детства, да? Он ухмыльнулся, спокойно. — Нет, ты просто смешон, когда строишь из себя циника. Все эти речи про "честную еду". Ты же тогда, наверное, ел быстро, пока никто не отобрал. Даже не жевал — глотал. Вот и сейчас так же. Только теперь вместо казеной каши — кнедлики. — Я заметил, что ты странно возбуждаешься от чужого сиротства, — бросил он, не поднимая глаз от тарелки. Магдалена медленно отложила вилку, не глядя на него. — Странно, как ты так уверенно разбираешься в чужих извращениях, сидя по горло в своих. Всё так же не отрываясь от тарелки, он медленно, почти монотонно, будто разговаривал сам с собой, ответил: — Ты произносишь это так, будто ещё не поняла, что мы с тобой одного поля ягоды. Только я — без иллюзий. На миг между ними повисло тягучее молчание. Она ответила сразу, не моргнув: — Ты, просто, злишься, когда тебе напоминают, что ты не вылупился сразу таким умным, — парировала Магдалена. — Был обычный мальчишка с грязными руками и синяками на коленях. Только без мамы. Как трогательно. — О, пошли личные триггеры, — усмехнулся он. — Сейчас расскажешь, как я плакал в подушку и мечтал о плюшевом мишке? — Нет, — сказала она, откусив кусок кнедлика. — Мишек, наверное, не выдавали. Зато давали баланду на воде и крики «быстрее жри». Душевная забота. — Ничего, — хмыкнул он. — Зато научили ценить дисциплину. — И отсутствие вкуса, — добавила она. — Видно, что приучили: ешь что дают, не жалуйся и не чувствуй. Удобно, да? Он наконец поднял на неё взгляд и прищурился. — Ты сейчас психоанализ проводишь или просто решила развлечься между укусами? — Развлекаюсь, — сказала она невозмутимо. — Редко выпадает шанс поговорить с человеком, у которого детство прошло под расписание приёма пищи. — Зато без травм, — ответил он. — Ни маминых слёз, ни папиных криков. Тишина, дисциплина, рацион. — Ну да, идеальное детство, — кивнула она. — Только потом вырастают такие, как ты — которые, если кто-то улыбается, спрашивают: "зачем?". Он усмехнулся. — Лучше спрашивать "зачем", чем, как ты, — "почему меня никто не слушает". — Ой, — протянула она. — Попал. Только не забудь записать — "наблюдал эмоциональную реакцию объекта, 7 из 10 по шкале раздражения". Он усмехнулся: — А ты, похоже, боишься, что я тебе поставлю низкий балл. — Смешно, — сказала она, не поднимая глаз. — У тебя же вся жизнь — таблица оценок. — Зато спокойно ответил он. — В отличие от твоих игр в спонтанность. — О, — фыркнула Магдалена, — сказал человек, который эмоции измеряет, как давление в шинах. Он чуть наклонил голову, в голосе появилась тень усмешки: — Лучше мерить, чем тонуть в них. Она не ответила. Только посмотрел на него. — Знаешь, — протянула она с тем самым сладким ядом в голосе, — иногда думаю: вот встреться мы раньше… до всех этих твоих лос-анджелесских фокусов… может, ты бы занялся чем-то более мирным. Ну, не знаю… оригами, например. Он поднял на неё взгляд, не спеша, будто пробуждаясь из сна. — Сомневаюсь. Бумага скучна. Она не кричит. — Ага, — хмыкнула она. — И вот ты, значит, сидишь у меня на приёме, с этим своим мёртвым взглядом, а я спрашиваю: "Что вы чувствуете, мистер Beyond?" И ты такой: "Усталость... и лёгкий тремор". — Ошибаешься, — спокойно сказал он. — Я бы сказал: "Ничего. Разве что лёгкое любопытство — как скоро вы треснете". — Конечно, — кивнула она с притворной серьёзностью. — А я бы записала в карточке: "Пациент склонен к саркастической компенсации". Он ухмыльнулся, чуть скосив глаза. — А потом добавила бы: "при этом подозрительно наслаждается своим диагнозом". — Ну, кто-то же должен это фиксировать, — парировала она, наклонив голову. — Хотя, если честно, я бы просто прописала тебе галоперидол и вычеркнула из памяти к чёрту. — Профессионально, — заметил он сухо. — Но боюсь, принимать я бы его не стал. — Ага, конечно. Ты ж особенный, — усмехнулась она. — Ходил бы, как по расписанию, неся свою мудрость о "человеческой природе", "судьбе", и прочем бреде, а я бы в это время мечтала об отпуске… или о том, чтобы тебя, наконец, сбила машина. Он кивнул. — А потом бы всё равно переживала. — Переживала? За тебя? — усмехнулась она. — Максимум — за водителя. Он рассмеялся тихо, по-настоящему. — Всё равно, ты бы не устояла. — О, пожалуйста, — сказала она. — В другой вселенной я бы прописала тебе лечение шоковой терапией и передала бы коллеге. Пусть тоже порадуется. — Коллеге бы не повезло, — сказал он. — Я терплю только тебя. Она подняла вилку, ткнула ею в его сторону. — Вот с этого всё и начинается, — сказала она. — Сначала "терплю", потом "ты особенная", а через пару недель я просыпаюсь в багажнике. — Не в багажнике, — сказал он. — Я же эстет. Максимум — в подвале с хорошей вентиляцией. Она расхохоталась. — Господи, какой же ты мудак. — Зато честный, — пожал он плечами. — Да уж... — вздохнула она. Он кивнул спокойно: — А ты бы всё равно попыталась. — Да. Чтобы потом на конференции сказать: "Коллеги, у меня уникальный случай — сочетание тяжёлой социопатии и безнадёжного вкуса". — Не исключено, — отозвался он. — Но ты бы не ушла. — Конечно не ушла бы, — усмехнулась она. — Мне нравится смотреть, как ты страдаешь, когда кто-то оказывается умнее тебя. — Значит, ты мазохистка, —констатировал он. — А ты — нарцисс с катастрофическим чувством юмора, — парировала она. — Идеальный дуэт: я лечу — ты калечишь. Симметрично. Он ухмыльнулся: — Зато страстно. Мы бы спорили, ругались, кидались чашками... — А потом ты бы это назвал "эмоциональной стимуляцией", — перебила она. — Конечно, — сказал он. — Любовь ведь — форма взаимного насилия. Просто у нас с тобой она…эстетизирована. Она вздохнула и заерзала в кресле: — В другой вселенной, может, мы бы и выжили. — Сомневаюсь, — ответил он. — Скорее, просто нашли бы способ умереть более красиво. Она кивнула, подняв вилку в воздух. — За науку. — И за психопатов, — добавил он. — Без нас, у вас психиатров не было бы смысла в жизни. Он откинулся на спинку стула, лениво крутнул вилку между пальцами. — Кстати, — сказал он небрежно, как будто между темой галоперидола. — А вот интересно… если бы ты тогда лечила меня, то как бы ты относилась к нему? Она подняла глаза, прищурилась. — К кому? — К этому, — он слегка растянул слово, будто пробуя вкус на языке. — К L. К нашему общему знакомому с синдромом божества и хронической потребностью быть правым. Она закатила глаза и уронила ложку в тарелку. — О боже, только не начинай. — Почему нет? — спросил он тем тоном, от которого хотелось метнуть в него что-нибудь острое и тяжёлое. — Это же всего лишь гипотеза. Альтернативная реальность: я — твой пациент, он — твой бывший любимый коллега. Прекрасная пара: кофе без сахара, фразы без интонации... — Ага, — фыркнула она. — А ты бы стоял за дверью и пытался доказать, что умнее нас обоих. — Не пытался бы. Я и так знаю, — сказал он спокойно. — Просто он бы не выдержал конкуренции. — Да-да, — протянула она. — Бедный L, не пережил, что кто-то может быть более самодовольным. Он усмехнулся, медленно, с удовольствием. — Ага. Признайся, всё-таки он тебе нравился. — Нравился? — переспросила она, откинувшись в кресле. — Этот фанатичный социофоб с глазами панды? Пожалуйста. Он не меньший мудак, чем ты. Только делает вид, что действует во имя добра. — Вежливость это одна из форм высокомерия, — заметил он. — В приюте нас обоих этому научили. Он молчал. Я — наблюдал. Разница лишь в методе. Она подняла бровь. — О, господи, понеслась. "В приюте мы оба…" — сказал он, и где-то за кадром заиграла мелодия из дешёвой драмы. — Просто факт, — сказал он. — Мы оба оттуда. Только он стал легендой, а я — статьёй на последней полосе. — Да, — усмехнулась она. — И знаешь, что самое забавное? Я же тогда уже писала. И почти поплатилась за это. Он прищурился, но в глазах промелькнуло узнавание. — Ты про ту заметку о приюте? Где утверждалось, что там ломают детей, делают из них будущих психопатов, а не гениев? — Угу, — ответила она. — "Система, где детей дрессируют под интеллект, но калечат под человечность". Мои слова, между прочим. Он кивнул, чуть сузив глаза. — О, конечно же, — сказал он медленно, в том тоне, где сарказм переплетался с настоящим интересом. — Я читал Этот шедевр. И, знаешь, это было… глупо. Глупо и восхитительно одновременно. Она приподняла бровь. — Спасибо за комплимент. Из уст психопата звучит почти как Нобелевская премия. — Я серьёзно, — сказал он. — Весь этот пафос, эти слова про “сломанных детей”, “систему, убивающую эмпатию”… Ты писала так, будто тебя вырастили не в мире, а в надежде. Он ухмыльнулся. — Это было красиво, — сказал он тихо, почти без интонации. — И наивно до идиотизма. Но, знаешь… именно поэтому я читал. И перечитывал. Раз за разом. — Ты читал, потому что скучал, — парировала она. — Тебе нравится наблюдать, как другие тонут. — Возможно, — согласился он. — Особенно когда рядом тонет L. Господи, как же он трещал. Он чуть откинулся на спинку стула, в голосе появилось что-то почти довольное. — Вечно спокойный, вечно собранный L, у которого всё по полочкам — и вдруг этот твой текст, где его приют назвали “инкубатором для гениев-психопатов”. Я думал, у него венка на лбу лопнет. — Угу, — мрачно хмыкнула она. — А знаешь, у кого в итоге лопнула? У меня. Она бросила вилку в тарелку, криво улыбнулась. — Проверки, комиссии, беседы “о профессиональной этике”. Я чуть не лишилась лицензии из-за этого мудака, который решил устроить святую войну за честь системы. — Зато какой сюжет, — заметил он спокойно. — Ты — врач, L — ревнитель порядка, я — подэкспертный с судимостью и доступом к прессе. Это даже не статья — это триллер. — Да, только в триллерах героиня обычно выживает без угрозы увольнения, — ответила она. — А я сидела на комиссии, слушала лекцию о том, что “объективность важнее эмоций”, и думала: интересно, сколько ещё нужно трупов, чтобы они перестали называть это воспитанием. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. — А всё-таки… ты знала, что устроишь пожар. Просто хотела проверить, кто сгорит первым. Она фыркнула. — Хотела проверить, есть ли у вас, двоих, хоть капля совести. Но, видимо, обнулилась база данных. Он тихо засмеялся. — Совесть — это просто шум в системе. Её вырезают ради эффективности. — Конечно, — усмехнулась она. — Одному — эффективность, другому — истерика в прямом эфире. А я потом разгребай. — Ну, — сказал он с лёгкой усмешкой, — хотя бы не скучно было. — Не скучно? — переспросила она. — Я месяц пила валерьянку вместо кофе. — И всё же, — сказал он, — ты выжила. А L? Он до сих пор уверен, что победил. — Пусть уверен, — сказала она. — Главное, что я теперь знаю: у гениев тоже бывают приступы истерики. Особенно когда их слегка ткнуть в их прошлое. — И ты это сделала филигранно, — заметил он. — Даже я бы не сыграл лучше. Она улыбнулась тонко, почти зло. — Не сомневаюсь. Только в отличие от тебя, я не ставила на кон человеческие жизни. Он чуть наклонил голову. — Ещё как ставила, — тихо сказал он. — Просто делала это под видом морали. — А ты — под видом логики, — парировала она. — И всё равно оба вы оказались идиотами. Он рассмеялся коротко, с тем мерзким удовольствием, которое сводило её с ума. — Идиоты, да. Но симпатичные, согласись. Умные, упёртые, оба с комплексом Бога, оба с плохими привычками и больным чувством юмора. В каком-то смысле — идеальная мужская модель. — Ага, — протянула она. — Особенно если мечта всей жизни — делить постель с ходячим альманахом по расстройствам личности. Один — кладбищенский романтик, другой — правдоруб с синдромом Всевидящего Ока. — Зато оба продуктивные, — заметил он. — Мы хотя бы не тратили жизнь на нытьё и чаи с коллегами. — Нет, вы тратили её на то, чтобы доказать, кто из вас круче, — усмехнулась она. — Соревнование двух социопатов в номинации “Кто меньше спит и больше бесит”. — И всё же, — он наклонил голову, — ты выбрала участвовать. Она тихо вздохнула, не глядя на него, и сказала: — Лучше бы я этого не делала. Он чуть улыбнулся. — Ну хотя бы честно. — Честно… — повторила она с ядовитым смешком. — L тоже был честный. До тех пор, пока не начал писать отчёты, где мои слова внезапно превращались в “эмоциональные выводы, несовместимые с профессиональной позицией”. — Да, я помню, — сказал он, глядя прямо на неё. — Он тогда хотел тебя сожрать живьём. — И чуть не сделал, — сухо бросила она. — Удивительно, как этот святой логик умеет быть подлым, когда дело касается его репутации. — Подлость — это просто обратная сторона морали, — сказал он. — L — из тех, кто убьёт ради правильного вывода. — А ты убил бы просто ради интереса, — парировала она. — Разница небольшая, но принципиальная. Он кивнул, едва заметно. — Всё же ты нас неплохо знаешь. — К сожалению, — отрезала она. — Если бы у меня был один грёбаный шанс переписать реальность, я бы стерла вам память подчистую. До нулей. До заводских настроек. И отправила бы обоих в бухгалтерию — считали бы там, что-нибудь, наконец, полезное, кроме человеческих жизней. Знаешь, — начала она, глядя в окно, где ветер гонял снег по альпийской дороге, — иногда я думаю. Я ведь могла быть где угодно: на симпозиумах, в Женеве, писать лекции, получать аплодисменты, а не сидеть в этой, блядь, деревне с видом на коровник и твою мертвечину за столом. Он усмехнулся, положив вилку. — Не обесценивай, Магда. Ты подарила миру статью, которая заставила пару чиновников нервно покурить и парочку гениев запить антидепрессантами. Для скромной деревенской богини — достойное наследие. — Ага, — усмехнулась она. — “Сломанные дети”, “приют гениев без совести”, “психопаты с IQ выше шкалы Цельсия” — да, это было лучшее, что я могла подарить миру. Только знаешь что? Мир, сука, ничего не понял. Он только хлопал в ладоши, пока вы двое делали из этих слов чертову программу по выживанию. — О, не будь так сурова к публике, — сказал он с лёгким смешком. — Они хотя бы перестали считать нас героями. Благодаря тебе. За это тебе аплодисменты стоя. — Да засунь себе эти аплодисменты, — отрезала она. — Я хотела предупредить, что таких, как вы, можно предотвратить. Что если вовремя вытащить ребёнка из этого сраного “инкубатора для идеалов”, он вырастет нормальным, а не социопатическим полубогом. — Прекрасная идея, — сказал он с фальшивым восхищением. — Только вот беда — для этого нужен интеллект. А у тебя его ровно столько, чтобы понять, как всё работает, но не хватит, чтобы это изменить. Она рассмеялась — коротко, зло. — А ты, значит, гений, да? Побег из психиатрической тюрьмы — верх интеллекта? Прямо Нобель по неадекватности. Он улыбнулся, спокойно. — Зато эффективно. Я на свободе, а ты — в депрессии. Кажется, у кого-то тут победа по очкам. — Победа? — она прищурилась. — Победа — это когда ты хотя бы не прилип, как дерьмо к ботинку. А ты, Бейонд, просто неотмываемый. Я тебя не приглашала, не звала, не просила — но, видимо, у тебя встроенный GPS на тех, кто ещё не успел тебя послать. — Ну, что поделать, — усмехнулся он. — Я тянусь к сильным женщинам. Они вкуснее, когда злые. — Отлично, — сказала она, скривив губы. — Тогда иди, лизни своего идола. L там, наверное, скучает по взаимным комплиментам и расчётам вероятности. Может, тебе даже кость кинет, если помурлычешь правильно. Он тихо рассмеялся. — Не ревнуй. Он — скука с глазами панды, ты — катастрофа с чувством юмора. Мне, как эстетическому маньяку, ближе второе. — Иди нахуй, эстет, — сказала она, откидываясь на спинку кресла. — Мне надоело быть твоей рефлексией и его тенью. Я пыталась что-то изменить, а в итоге получила два ходячих доказательства, что Бог спит на посту. — Не драматизируй, — усмехнулся он. — Всё, что ты изменила — это моё расписание и режим дозировки. А остальное… просто наблюдения. — Да пошёл ты с наблюдениями! — воскликнула она. — Сидишь тут, жрёшь мои кнедлики, как будто не сбежал из тюремной психушки, и ведёшь себя, как гость с интервью. — Нахуя ты тогда вообще вломился ко мне в квартиру? — бросила она, глядя на него так, будто могла убить взглядом. — Ты сбежал из тюремной больницы, где я тебя курировала, и решил, что лучший способ сказать “спасибо, доктор” — это заявиться с угрозами в мою спальню? Гениально, блядь. Он ухмыльнулся, чуть склонив голову. — Ну не преувеличивай. Я же просто пришёл поговорить. Без наручников и охранников. Мирно. Хотя… кое-что ты мне тогда всё-таки оставила. — Что ещё за херня? — прищурилась она. Он кивнул, улыбнувшись шире. — Нос, Магда. Помнишь? Твой сука блестящий удар рукояткой ножа. Хрустнуло красиво. Я потом неделю думал, не оставить ли тебе благодарственное письмо. — Ага, — холодно отрезала она. — А ты помнишь, кто кого тогда прижал к стене? Или у тебя из-за перелома память поехала? — Ну, я же не безэмоциональный, — сказал он, всё тем же тоном, от которого мороз шёл по коже. — Просто хотел поговорить. А ты сразу в боевое карате. — “Поговорить”? — передразнила она. — Ты стоял у двери, с психушечной биркой на руке и фразой “мы ещё не закончили”. Ты выглядел не как человек, а как эпизод из криминальной хроники. — Ну да, — усмехнулся он. — Но я же не бросался. Не угрожал. Даже улыбался. — Вот именно! — вспыхнула она. — Улыбался! С тем лицом, с каким люди обычно гладят кошку, прежде чем её утопить. Он тихо рассмеялся. — И всё равно, — сказал он, — я не понимаю, зачем ты тогда бежала босиком. Просто… бах — дверь, лестница, улица. Я даже не успел объяснить. — Объяснить?! — усмехнулась она зло. — Ты прижал меня к стене, сказал, что “всё ещё можешь доказать”, и думаешь, что разговор пойдёт на чай и печеньки? Да ты, блядь, сам себе диагноз. Он пожал плечами, будто соглашаясь. — Возможно. Но, видишь, я выжил. А ты — сбежала. До самой Австрии. — Потому что я не идиотка, — отрезала она. — И всё равно ты оставила следы, — сказал он, уже мягче, почти весело. — Дананг, Швейцария, Прага, и, наконец, эта деревня. Я даже не напрягался — ты оставляла их с такой страстью, будто хотела, чтобы я нашёл. — Знаешь, Магда, — сказал он с той мерзкой ленцой, будто рассказывал анекдот, — наблюдать за тобой здесь было пиздец как увлекательно. Альпы, овцы, чай с мёдом, эти твои тупо-идеальные “новые начала”. Я смотрел и думал: “Бог ты мой, доктор выживания решила стать пастушкой”. — Удивительно, — процедила она. — Сталкинг теперь подаёшь как культурное наблюдение. Может, ещё билеты начнёшь продавать? “Тур по моей жизни глазами ебанутого пациента”. — Ну не скажи, — усмехнулся он. — Когда я тогда подрезал тебе трассу на склоне — это был чистый перформанс. Ты летела красиво, как драматическая героиня. Только не хватало скрипки на фоне. Я стоял наверху и думал: “Вот это да, мой доктор знает толк в грациозных падениях”. — Так это был ты? А я, наивная, думала — просто случайный мудак на склоне. А оказалось — мой персональный, серийный. — Не обижайся, — он сделал вид, будто оправдывается. — Я просто хотел напомнить о себе. Так сказать, мягкий контакт без угроз. — Мягкий? — фыркнула она. — Ты заставил меня кувыркнуться на склоне и чуть не сломать себе шею, чтобы “мягко” напомнить? Ну ты и больное существо. — А потом, — продолжил он с улыбкой, как будто не слышал, — потом был глинтвейн. Помнишь? Я стою у стойки, балаклава, перчатки, тишина. Ты делаешь вид, что не замечаешь, но глаза бегают, как у мыши в капкане. У тебя даже рука дрожала, когда бокал брала. А я стою и думаю — какая же ты, сука, очаровательная, когда боишься. — Очаровательная? — она усмехнулась зло. — Если бы я знала, что под этой маской твоя морда, я бы не дрожала — я бы просто вломила кружкой по черепу. — Но не вломила, — ухмыльнулся он. — Всё-таки ждала, что я подойду. — Ждала? — усмехнулась она. — Я ждала, что ты свалишь обратно в свою дыру. Он рассмеялся тихо, почти искренне. — Ну, а потом — церковь. Вот где ты была особенно прелестна. Сидишь, свечку ставишь, губы шевелятся: “пусть он уйдёт”. А я за спиной, слушаю. Такая трогательная попытка выпросить у бога охранный ордер. — Зато у бога хоть мозг есть, — огрызнулась она. — Может, он когда - нибудь пошлёт тебе инсульт. — Не спеши, — сказал он. — Я тогда почти растрогался. Стоишь там, вся такая "светлая", в пальто, как ангел. Я думал, если дотронусь рассыплешься. — Ой, как трогательно. Beyond, только ты опять спутал «растрогался» с продромом психоза. Он хмыкнул, не переставая смотреть на неё. — В супермаркете, кстати, ты была не хуже. Десять минут выбираешь яблоки, как будто от этого зависит спасение мира. Я стоял у полки с сыром и думал — боже, она даже бытовую тоску превращает в драму. — Охренеть, — отрезала она. — Следить за тем, как женщина покупает яблоки. Вот он, пик деградации. Ты хоть дрочить под это не начал? — Нет, — сказал он ровно. Под яблоки — слишком банально. Вот тогда, когда ты пыталась столкнуть меня с обрыва, а в итоге сама полетела вниз с лицом “чтоб ты сдох” — вот это было… вдохновляюще. Он мечтательно вскинул брови. — Скажем так, если бы я собирал коллекцию эстетически мощных воспоминаний — это было бы на обложке. Она фыркнула. — И не удивительно. Ты же до сих пор трясёшься от счастья всякий раз, когда видишь перила. Наверное, твой мозг и тело до сих пор вспоминают ту секунду, когда я почти сделала этот мир лучше. Он мягко качнул головой: — Я? Трясусь? Милая… если я и дрожал, то только от удовольствия. Он чуть наклонился назад, удовлетворённо глядя, как она молчит, сжав губы. — Если бы я был банальным — возможно, я бы даже дрочил на тот момент. — Но, увы. Я не настолько предсказуем. Я просто... наслаждался. Твоя паника, Магдалена, твои попытки притвориться “нормальной” — это чистая поэзия. Тебя нужно не лечить, тебя нужно цитировать. — Цитировать? Она хмыкнула. — Разве что на стене разыскиваемых: “особо опасный долбоёб, подходить только в каске”. Он рассмеялся, даже не скрываясь. — Ты всё такая же: вся из яда и обиды, но, черт возьми, такая живая. Я видел, как ты по утрам гуляешь и делаешь вид, что дышишь свободой. И каждый раз оборачиваешься. Каждый, мать его, раз. — Потому что знаю, что где-то рядом прячется псих с балаклавой, — бросила она. — И если бы у меня был пистолет, я бы закончила этот сериал ещё на первой серии. — Не закончила бы, — спокойно сказал он. — Ты слишком привыкла к моим теням. Без них тебе будет скучно. — Зато спокойно, — сказала она, сквозь зубы. — Скука — это роскошь, которую ты мне должен, ублюдок. Он улыбнулся, чуть склонив голову. — А я всё равно останусь рядом. Чисто ради интереса. Надо же понять, сколько ещё сарказма помещается в одном человеке, прежде чем она снова меня ударит чем-нибудь тяжёлым. — Хочешь, скажу честно? — начала она, чуть склонив голову и глядя на него с тем презрительным спокойствием, которое всегда злило его сильнее, чем крик. — Ты ведь не “гений без границ”, Бейонд. Ты просто нашёл себе замену мамке. Я — идеальный вариант: строгая, умная, терпеливая, с дипломом и халатом. Прямо как нужно мальчику, которому кто-то должен подтирать жопу. Он прищурился, но промолчал, будто размышлял, как лучше убить — словом или паузой. — Что, не нравится? — продолжила она, почти весело. — А ведь я права. Твоя мать тебя даже пиздить не удосужилась. Это делал отец, да? А она просто стояла рядом, как мебель. Так вот и ты ищешь теперь женщин, которые будут молчать, пока ты их к стене прижимаешь. Ностальгия, блядь. Он усмехнулся уголком губ. — Осторожнее, Магда, ты сейчас звучишь как дешевая брошюра для начинающих психоаналитиков. — А ты — как сноска к ней, — парировала она мгновенно. — Только с пометкой: “осторожно, пациент склонен к пафосу и насилию”. Он криво усмехнулся, но глаза уже сузились. — Ну давай, доктор. Что там дальше по списку? — Ах да, подростковый период! — оживилась она. — Первый поцелуй? Нет. Держание за руку? Тоже мимо. Наш прыщавый вундеркинд, скорее всего, дрочил на высшую математику и цитаты Ницше, пока нормальные подростки трахались за спортзалом. Он коротко усмехнулся, но челюсть подёрнулась. — Ты великолепна, когда начинаешь скатываться в пошлость. Настоящая народная терапия. — Зато честно, — хмыкнула она. — Всё твоё “я выше человеческих эмоций” — это просто жалкий щит. Ты не умеешь быть рядом, потому что никто с тобой не стоял. Даже когда тебе это было нужно. Он подался вперёд, глаза блеснули. — Продолжай, давай. Интересно, на чём ты сломаешь язык. — Не сломаю, я же профессионал, — усмехнулась она. — Но если уж заговорили о близости… расскажи-ка, как там твоя великая “мужская дружба” с L. Просто дружба? Или что-то повкуснее? Он чуть приподнял бровь. — Осторожно, Магда. — Ой, ну что ты, — протянула она. — Щекотливая тема? Да ладно тебе, все же знают, как ты на него смотришь. Как на чудо света. Умный, холодный, недостижимый — прямо твоя мечта. Наверное, только он мог отказать тебе настолько вежливо, что у тебя до сих пор подгорает. Он не ответил, только скривился, а она продолжила, смакуя каждое слово: — Чем вы там вечерами занимались, а? — она усмехнулась хищно. — Фрейда под одеялком разбирали? — Знаешь, Магда, — сказал он медленно, сквозь лёгкую улыбку, — ты сейчас звучишь прямо как я. Только без самоконтроля. — Разница в том, — усмехнулась она, — что я знаю, когда именно перехожу грань. А ты — живёшь в ней, как дома. Он чуть откинулся на спинку стула, глядя прямо в глаза. — Вот поэтому ты мне и интересна. Когда бьёшь — всегда попадаешь. — Привыкай, — сказала она. — Я не твоя мать, не твой L и уж точно не твой терапевт. Я не глажу, я режу. Он тихо хмыкнул. — Знаю. Но иногда кажется, что именно этого ты боишься — что однажды станешь кем-то из них. Она усмехнулась, ледяно, устало, но с огнём в голосе: — Я, Beyond, не превращаюсь в свои ошибки. Я их хороню. Между ними повисла короткая пауза — та самая, из которой обычно вырастают ссоры. Он чуть приподнял бровь, словно хотел что-то сказать, но вместо слов вырвалась усмешка — сухая, колючая. — Хоронить — не значит забывать, — бросил он, и уголки губ дрогнули. — Иногда мне кажется, ты просто хоронишь всех живьём. Она рассмеялась коротко, без радости. — Может быть. Но, знаешь, некоторых я бы с удовольствием похоронила повторно. Он чуть подался вперёд, голос стал ниже, насмешливее: — Например, тех, кто не оправдал твоих психоаналитических ожиданий? — Например, тех, кто путает близость с экспертизой, — парировала она. — И потом ещё делает вид, будто спасал — Знаешь, — протянула она лениво, скрестив руки, — если бы мне кто-то заранее сказал, что ты “позволишь” женщине быть сверху, я бы хотя бы для начала кофе выпила. Чтобы потом не уснуть. Он поднял на неё взгляд, прищурился. — Это ты о чём сейчас? — О том самом, Beyond. — Ой, не начинай. Тебе, между прочим, нравилось. Ты сама кусалась, царапалась, вырывалась — вся такая страсная. — Ага, — хмыкнула она. — Я вырывалась, потому что ты держался, как маньяк, боясь, что я уйду, пока ты не закончишь свой внутренний монолог о оргазме. Он фыркнул, ухмыляясь. — Да брось, тебе понравилось. Я видел, как ты выгибалась. — Это я от скуки потягивалась, — сказала она ледяным голосом. — Серьёзно, я в тот момент считала трещины на потолке. Ты был примерно такой же вдохновляющий как сейчас. Он наклонился вперёд, с ухмылкой. — И всё же, ты шипела, как кошка, и хватала меня за волосы. — Потому что пыталась тебя остановить, — парировала она. — Я реально думала, ты сейчас сдохнешь от усердия. Он хохотнул. — Да ладно, скажи честно: тебе просто тяжело признать, что я тебя разложил по слоям, как анатом. — По слоям? — она вскинула бровь. — Бейонд, ты едва не вывихнул себе мозг, пытаясь сообразить, куда руки деть. Я в какой-то момент хотела спросить — ты вообще трахаться пришёл или позу из комикса вспомнить пытаешься? Он стиснул зубы, но усмехнулся. — Ну, по крайней мере, L хотя бы знал, где у женщины клитор, — сказала она с абсолютно невинной улыбкой. — А ты там шарил, будто ищешь розетку. Я уже думала, фонарик тебе дать. Он замер. Щёки дёрнулись, глаза опасно блеснули. — В смысле? — тихо, почти шёпотом. — Откуда ты знаешь? Ты с ним…? Магдалена медленно подняла глаза, не отводя взгляда, и уголок губ чуть дрогнул. — А ты сейчас ревнуешь? Серьёзно? После всего? Он не ответил. Только смотрел — жёстко, пристально, будто пытался прочесть в её лице то, что она не собиралась говорить вслух. — Забавно, — продолжила она. — Ты можешь разбирать человека на молекулы, но не выдерживаешь намёка на сравнение. — Просто хочу понять, — тихо произнёс он. — Это было? — А что изменится, если скажу “да”? — спросила она. — Или “нет”? Он молчал, но в нём что-то мгновенно переклинило — будто внутри сработал старый, забытый механизм, щёлкнувший с глухим металлическим звуком. Плечи напряглись, пальцы вонзились в край стола, суставы побелели. Он не моргал. Смотрел прямо на неё — взглядом, в котором уже не было речи, только чистый, тяжёлый ток. Магдалена напряглась едва заметно — но он это уловил. Плечи, обычно чуть опущенные, будто для защиты, дрогнули и выпрямились. Пальцы, державшие вилку, замерли в воздухе, потом медленно опустились на край тарелки. Она не сделала ни шага, не отвела взгляда, но по линии шеи прошла едва уловимая дрожь, как будто тело выдало то, что лицо ещё удерживало. Мышцы на руках напряглись, будто готовые к отражению удара, хотя ни он, ни она не двигались. Это было чистое ожидание — тихое, острое, как звук натянутой струны. — Ещё одно слово про L — и я… Она чуть наклонила голову, уголок губ дрогнул — не в улыбке, а в чём-то, что было ближе к презрительному спокойствию. Взгляд — прямой, ледяной, чуть снизу вверх. — И что? — спросила она тихо, но с едва уловимой дрожью в голосе. Он медленно поднялся из-за стола. Стул отъехал назад с сухим звуком. Ни одного резкого движения — наоборот, в этой медлительности было что-то настораживающее, собранное, почти хищное. Он не сводил с неё взгляда, будто проверяя, отступит ли она. Шёл медленно, шаг за шагом, так, что пол поскрипывал под подошвами, а напряжение между ними росло — плотное, как жара перед грозой. Она не двинулась. Только следила за ним глазами, всё так же сидя прямо, руки лежали на коленях, держа тарелку. Её дыхание стало тише, но в этом молчании слышался вызов — не женская бравада а твёрдое не отступлю. Он остановился в шаге от неё. Между ними — лишь дыхание и запах вишни от кнедликов, который теперь казался чужим, почти неуместным. Он склонился чуть вперёд, и его тень упала ей на плечо. Магдалена не отвела взгляда. Только произнесла тихо, ровно, без улыбки: — Ну? Он подошёл ближе, вплотную, ладони легли по обе стороны от неё, кресло жалобно скрипнуло. — Ну? — прошипел он. — Всё ещё считаешь, что я импотент? — Ага, — усмехнулась она. — Пока ты не начнёшь хотя бы действовать, а не цитировать собственное эго. — Осторожно, Магда, — усмехнулся он, тихо. — Я ведь могу показать. — Конечно можешь. С графиком и презентацией? Он склонился ещё ближе. — Господи, какая же ты сука. — Спасибо, — сказала она. — По сравнению с тобой — святая девственница с чувством юмора. Он прищурился. — Ну, L, наверное, с тобой не скучал, да? Она тут же подхватила с ледяной улыбкой: — Зато он хотя бы знал, где у женщины "точка G", — сказала она спокойно, почти лениво. — В отличие от тебя, археолог хренов. Я думала, ты карту сокровищ ищешь. Он застыл. Взгляд обжёг — не яростью, а тем тихим, опасным видом злости, которая не требует слов. Воздух стал плотным, будто пропитанным током. Он медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, в уголке губ дрогнула усмешка — короткая, сухая, почти звериная. Он выдохнул сквозь зубы. — Ты специально доводишь меня. — Конечно. И что ты сделаешь? Составишь отчёт? Или опять убьёшь под настроение? Он наклонился вплотную, их лбы почти соприкоснулись. — Я тебя, блядь, по стенке размажу, если ещё раз произнесёшь “L”. — Попробуй, — усмехнулась она. — Всё равно, кроме угроз, ты ничего не можешь сделать. Он шагнул вперёд ещё, и внезапно — просто поцеловал. Резко, почти со злостью, как будто бросал вызов, а не искал ответа. Она не отпрянула. Лишь рассмеялась прямо в его губы. — О, вот оно, — выдохнула. — Первая стадия доминирования: “молчи и восхищайся”. Продолжай, я почти впечатлена. Он прищурился, отстранился на пару сантиметров, дыхание короткое, взгляд — как у человека, который не понял, иза кого смеются больше — из-за него или вместе с ним. — Ты сама нарываешься. — Конечно, — сказала она. — Это же твой любимый жанр — “опасная женщина и великий мужик с нервным тиком”. Ну же, дай больше экспрессии, добавь драму, — и она театрально хлопнула в ладоши. — “Сцена вторая: психопат целует!”. Он не выдержал и снова наклонился — яростно, почти с рычанием, и она рассмеялась прямо в поцелуй. Это вывело его ещё больше. Он рванулся ближе, и почти болезненно, со всей силой сжал её лицо ладонями, но вместо ужаса — получил новый взрыв смеха. — Господи, ты серьёзно? — прошептала она. — У тебя каждая попытка страсти выглядит как кастинг на роль Дракулы. “Сильнее, злее, больше экспрессии!” Он выдохнул ей в лицо, зубы стиснуты, челюсть дрожит от злости и абсурда. — Ты издеваешься. — Конечно, — кивнула она. — Я просто слежу, чтобы у тебя была динамика развития персонажа. Пока ты стабилен на уровне подростка с амбициями доминанта. Он снова бросился вперёд — грубо, с яростью, вцепился в её волосы так, будто хотел вырвать их с корнем, и поцеловал резко, почти с ненавистью, как будто пытался выплеснуть из себя всё, что годами гноилось внутри. Она ответила коротко, намеренно лениво, с ухмылкой, как будто просто проверяла, как далеко он зайдёт. — Закончил? Или тебе мамочка обычно говорит, когда хватит? Он резко выдохнул, но не двинулся. В глазах мелькнуло что-то опасное — не ярость, а чистая, холодная растерянность. Магдалена медленно провела пальцем по губам, словно стирая вкус, и добавила ласково, но в каждом слове звенел стальной яд: — Знаешь, Бейонд, ты целуешься так, будто всё ещё ждёшь одобрения. Наверное, мама не успела объяснить, что женщину не нужно душить, чтобы доказать, что ты мужик. Он резко выдохнул — коротко, с каким-то глухим рыком в груди. Вены на шее вздулись, глаза налились темнотой. Рука дрогнула, потом сжалась в кулак. — Знаешь, Магда, — прошипел он, — иногда я понимаю, почему некоторых женщин реально бьют. Потому что вот ты… ты прямо просишь об этом. Она не отшатнулась. Только чуть склонила голову набок, глаза блеснули — и губы изогнулись в усмешке: — Ну так давай, ударь. Делай, что умеешь лучше всего — не чувствуй. Может, полегчает. — Не испытывай, — сказал он, глухо, но сдержанно, — я не шучу. — А я — серьёзно, — парировала она. — Ударь. Может, впервые в жизни не обоссышься от собственных эмоций. Он шагнул ближе, кулак завис в воздухе. Тишина. Только их дыхание — два хриплых, рваных звука. — Ещё слово, и я… — начал он. — …и ты что? — перебила она. — Ударишь, а потом будешь стоять, как всегда, в своих вечных противоречиях — “не хотел, но заслужила”? Давай, мальчик, покажи, как отец учил. Он дернулся. Кулак напрягся, рука дрожала. На лице мелькнула боль, что-то почти человеческое. Потом — тень понимания. Он выдохнул, опустил руку, отступил на шаг. — Чёрт… — прохрипел он, глядя в пол. — Ты же специально. Ты хочешь, чтобы я… — Конечно, — усмехнулась она. — Это единственный способ доказать, что в тебе хоть что-то живое. Он поднял взгляд — злой, но уже не опасный, а просто разбитый. — Тебе бы в аду преподавать, — сказал он. Она усмехнулась. Он фыркнул, губы дёрнулись в судорожной ухмылке, и вдруг — короткий, сдавленный смешок. — Ты ебанутая, Магда. Просто пиздец. Он опустился на стул, всё ещё тяжело дыша, и тихо, уже без злости, сказал: — Я бы тебя убил, если бы не… — Если бы не твои фаталистические штучки, — перебила она, усмехнувшись. — "Всё предрешено", "у каждого своя минутка смерти", да? Ну да, знаю-знаю. У тебя всё через отрицание. Даже нежность. Он уставился в неё, а потом хрипло рассмеялся, тряхнув головой. — Господи, Магда, ты реально ебанутая. Она подошла, посмотрела на него, как на подростка, который впервые разбил окно играя в футбол, и теперь сидит, ожидая приговора. Потом театрально вздохнула и села прямо к нему на колени. — Ты чё творишь? — выдохнул он, застыв, как будто на него села граната. — Провожу эксперимент, — сказала она, удобно устраиваясь. — Проверяю, выдержит ли твой хрупкий гений физический контакт с реальностью. — Слезь. — Ага, конечно. Я только уструстроила. И у тебя, кстати, колени удобные. Он закатил глаза. — Ты сумасшедшая. — Да, но с высшим образованием, — усмехнулась она. — А ты просто шизоид. Он фыркнул, но не двинулся. — Я сейчас встану. — Не встанешь, — уверенно сказала она. — Тебе же приятно, что хоть кто-то сидит у тебя на коленях, а не только следователь. Он вздохнул, глядя куда-то в сторону, пытаясь не сорваться. — Магда, ты как заноза в заднице. Она хмыкнула, откинулась на спинку стула и бросила ледяно: — А ты как хроническое воспаление — вроде притихает, а потом снова гноится. Он дернулся, но уголок губ дрогнул. — Ты просто ведьма. — Нет, — сказала она тихо, глядя прямо в него. — Я просто та, кто не поверил, что ты — бог. Он дёрнулся резко, как будто хотел сбросить её с колен — движение инстинктивное, рваное, полное злости, накопленной за все эти слова, за её усмешку, за то, что она не боялась. Стул заскрипел, её тело чуть качнулось — и на долю секунды она действительно подумала, что он сейчас толкнёт. Но он не толкнул. Наоборот — в следующее мгновение его руки с силой сомкнулись на её талии, прижали к себе, до боли, до хруста дыхания. Он втянул её ближе, так, что она почувствовала каждое биение его сердца, каждую резкую неровность дыхания. Их лица оказались почти вплотную — нос к носу, губы разделяли считанные миллиметры. Она не отстранилась. Только замерла, глядя прямо ему в глаза — и там не было страха, только тихое, упрямое ожидание. А в его взгляде металось что-то противоречивое. Он будто сам не понимал, что делает — играет, пугает, или умоляет не уходить. — Испугалась? — прошептал он, почти касаясь её губ. Голос был хриплый, неровный, как у человека, который удерживает не другого, а самого себя. Она улыбнулась — медленно, едко. — Нет, — ответила спокойно. — Просто интересно, кого ты пытаешься удержать — меня или своё самообладание. Он не ответил. Только сжал её сильнее, будто хотел заставить исчезнуть и вопрос, и страх, и себя самого.