Краски

— Когда нам страшно, значит, нам есть, что терять.

*** Солнце пробивалось через шторы. Эллина открыла тяжелые ото сна глаза и осмотрелась — в комнате было пусто. — Кристоф? — позвала она, но никто не ответил. Она лениво встала с матраса и прошла на кухню, где тоже никого не было. Эллина вздохнула и села за стол, лишь потом заметив полную кружку черного кофе, который уже остыл. Эллина провела пальцем по краю кружки. Холодный. Значит, он ушел давно. Она все равно сделала глоток — горько и мерзко, но по крайней мере мозг начал просыпаться. На скатерти в цветочек лежала записка, написанная второпях: «Ищу ключи. Не уходи. Кристоф». Эллина шумно выдохнула носом, думая, чем бы ей заняться в чужой квартире. Она окинула взглядом кухню — почти чисто, одна тарелка в мойке, одна кружка на столе, один стакан на подоконнике. Холодильник, внутри которого нашлась только половина буханки хлеба и плавленый сырок с истекшей неделю назад датой. Эллина ждала. Пять минут. Десять. Полчаса. Ничего не происходило, а ожидание начинало изрядно утомлять. Она подошла к зеркалу в прихожей. Выглядела паршиво — бледная, растрепанная, с темными кругами под глазами. Художница-алкоголичка. Эллина снова вернулась на кухню и села за стол. Взяла в руки ручку и листок с запиской. Она вздохнула и начала рисовать, особо не задумываясь, и позволяя руке вести ее. На половине наброска она поняла, что рисует Кристофа: его длинные черные волосы, шрам над одной бровью и пирсинг над второй, его грустный и глубокий взгляд… Внезапно Эллина услышала шаги и смяла лист, убрав его в карман. Послышался поворот ключа в замке, затем дверь открылась и, наконец, вошел Кристоф. Он снял обувь и улыбнулся. — Morgen, — сказал он. — Доброе утро. Соскучилась одна? — Безумно, — со свойственным ей сарказмом ответила Эллина, хотя понимала, что соскучилась. — Нашел? Кристоф прошел к ней на кухню и достал связку ключей из кармана, победно положив их на стол. — Были в баре, как я и предполагал, — он улыбнулся, но тут же растерянно продолжил. — Здесь лежала записка. Ты читала ее, так ведь? Иначе откуда бы ты знала, что я ушел искать ключи. Эллина замялась, затем протянула ему скомканный листок. — Вчера ты играл для меня, — сказала она. — Я решила тебе тоже что-то оставить. — Ты… меня нарисовала? — удивился Кристоф, смотря на набросок. Эллина лишь кивнула, не в силах произнести «да», будто бы это означало признание в ее уязвимости, обнажило бы ее душу. Она не знала, нарисовала ли она его, потому что ей было скучно, или потому что думала о нем все то время, пока он отсутствовал, но факт оставался фактом. Она нарисовала именно его, а не кого-то другого. Это осознание заставляло на мгновение потерять контроль над дыханием и мыслями. Эллина так и стояла, пялясь на собственный рисунок, и на мгновение ей показалось, что она снова перенеслась в детство — ей пять лет, и она просит родителей оценить ее каракули на альбомных листах. — Красиво, — сказал Кристоф. — Только глаза грустные, — заметил он, кладя рисунок на стол. — Такие и есть, — произнесла Эллина обиженным тоном. — Спасибо за ключи. Мне пора. Последнюю фразу она сказала, когда ключи уже были в ее руках. Она почти бегом прошла в прихожую и надела свои туфли. — Эллина! — позвал Кристоф. — Эллина, твое платье, ты не… — Не провожай! — перебила Эллина, с шумным стуком закрыв дверь. Она побежала по лестнице вниз. В его футболке и шортах, которые он дал ей, чтобы она переоделась. Эллина перескакивала через ступеньки, а перед глазами у нее было растерянное лицо Кристофа, и, вглядываясь в него, она чувствовала себя голой. *** Эллина стояла на балконе своей квартиры и курила третью сигарету подряд. Все было слишком. Она давно не рисовала людей, а уж тем более тех, кого едва знает. «Не привязываться», — думала она, полагая, что невозможно на самом деле привязаться к человеку, не зная, кто он такой, но факт оставался фактом. Сегодня среда, и Кристоф снова выступает в баре, а ей бы пойти туда, извиниться и сказать, что им больше лучше не встречаться, но ее тело пробивала дрожь от одной мысли о том, что снова придется смотреть на него. Эллина не могла вынести осознания того, что она столько лет привыкала к тому, чтобы быть одной, чтобы кто-то пришел и разрушил ее броню. Она решила, что не выйдет из дома вообще. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Эллина достала из шкафа бутылку водки, закрытую, стоявшую про запас, открыла ее и сделала глоток, но тут же поморщилась и закашлялась — теплая водка была мерзкой на вкус и обжигала горло. От досады она сжала руки в кулаках и села на кровать, подперевши спиной стену и не заметила, как уснула. Она проснулась лишь вечером следующего дня, и начала его с глотка водки, такого же теплого, но в этот раз это ее не раздражало. Алкоголь обволакивал, обнимал. И хотя ее почти тошнило, Эллина все равно продолжала пить, лишь бы ни о чем не думать, лишь бы не остаться наедине со своими мыслями. Она посмотрела на свою комнату, у стен которой стояли абстрактные картины, и засмеялась — ни одного человека, а его она почему-то нарисовала. Эллина давно выучила правило: не выходить на улицу, когда пьяная. Но за последнее время она нарушила кучу собственных правил, поэтому шла по холодной улице в темноте, одетая в его одежду, которую так и не сняла. Она не знала, куда идет, не знала, от кого бежит. «От себя не убежать», — вспомнила она слова Кристофа и тут же громко выругалась, мотая головой. Ноги сами привели ее к бару «Последний аккорд». Шатаясь, она ввалилась в него и попросила у бармена водки. Тот смерил ее внимательным взглядом и налил стопку. Потом еще одну. И еще. А потом Эллина перестала считать, а в глазах двоилось. — Эллина! — услышала она за спиной. Ее нутро похолодело. Сердце на мгновение будто бы перестало биться, а на лбу проступил пот. «Нет, нет, нет». Она не хотела поворачиваться и смотреть в эти глаза снова, желая лишь того, чтобы Кристоф действительно был бы плодом ее воображения, будто она сошла с ума. — Ты пьяна, — он сел рядом. — Какого черта ты здесь делаешь? — спросила она, все еще не смотря в его сторону. — Сегодня четверг, ты же не играешь в этот день. — Я твое платье принес. — Уходи, — произнесла Эллина настолько твердо, насколько позволяло состояние. — Ты пьяна, — повторил Кристоф. — Я не могу оставить тебя в таком состоянии. — Отвали от меня! — Эллина оскалилась и только теперь глянула на Кристофа. Его вид отчего-то показался ей смешным и даже жалким. Волосы растрепались, а дыхание было частым и прерывистым. Взгляд не был грустным, теперь в нем было что-то другое, что Эллина не могла обозначить. — Я провожу тебя до дома и уйду, только не прогоняй меня сейчас. Эллина цокнула языком и закатила глаза. — Делай, что хочешь, — заключила она и встала из-под барной стойки. *** Эллина не помнила, как Кристоф довел ее домой. Не помнила она и причины того, почему лежит под одеялом в одних трусах. По ее телу пробежали мурашки. — Morgen, — услышала она над ухом. Кристоф стоял у окна. Будто ждал, когда она проснется. Эллина поднялась с постели, садясь на краешек кровати и прикрывая свою наготу одеялом. — Почему я голая? — она старалась сделать так, чтобы ее голос звучал как можно более непринужденно. — Хотела надеть свое платье, — Кристоф пожал плечами. — И швырялась моей одеждой. Эллина почувствовала как краснеет. Худшее утро в ее жизни. Она тихо простонала, хватаясь за голову рукой. Даже не хотелось представлять, как все это выглядело, но было удивительно, что Кристоф остался после этого всего. — Выйди. — попросила она и тут же добавила: — Надену платье. Он закрыл за собой дверь. Эллина выдохнула и поднялась с кровати, потянулась рукой к платью на стуле и неспеша надела его. Она отряхнулась и крикнула: — Входи! Кристоф осторожно вошел. Воцарилась неловкая тишина, не та, в которой комфортно было бы молчать. Эллина чувствовала, что должна что-то сказать. Она не понимала, как он может смотреть на нее после всего, что произошло. Воздух в комнате будто бы давил на легкие, мешая говорить. — Прости, — выдохнула Эллина. — Я и не обижался, — Кристоф пожал плечами. — Прекрати, — фыркнула она. — Ты понимаешь, о чем я. Я выгляжу ужасно жалко, знаешь ли. — Du bist schön, — тихо произнес Кристоф. — Все в порядке. — Прекрати говорить на немецком, я ни черта не понимаю, — Эллина нервно развела руками. — Ты не должен был оставаться. — А что мне нужно было сделать по-твоему? — его голос стал твердым. — Оставить тебя в баре, чтобы ты допилась до отключки или чтобы какой-нибудь мудак оттуда воспользовался твоим состоянием? — он сжал челюсть. — Я не такой человек. — Прекрати меня жалеть. — Прекрати говорить мне прекратить. Я остался, не потому что мне жаль тебя, а потому что мне не все равно, понимаешь? Ты огрызаешься и выставляешь меня дураком, но я был готов к этому, поэтому и остаюсь. Ты меня не пугаешь, я тебя понимаю. Я понимаю как это — быть одной, а потом вдруг… — он не договорил. — А потом вдруг что? — Эллина с вызовом посмотрела на него, сложив руки на груди. — Ты нарисовала меня, — напомнил Кристоф. — Хотя обычно не рисуешь людей, — он указал на ее картины. — Ты испугалась, правда? — Ты прав, — она вздохнула и опустила руки. — Я тебя ненавижу за это, ты будто видишь меня насквозь, — ее голос больше не выражал злобы. — Если ты сейчас скажешь мне уйти — я уйду, Эллина. — Нет, — она замотала головой. — Не уходи. Пожалуйста. Эллина сделала шаг вперед, потом еще пару, пока не оказалась слишком близко к Кристофу. Она уперлась в его грудь рукой, затем убрала ее. Эллина смотрела на его губы, потому что не знала, куда еще смотреть. В глаза было слишком страшно. В пол слишком жалко. Его пальцы коснулись ее подбородка. На несколько секунд они оба зависли, затем она нашла силы посмотреть в его глаза. В этот раз они не были грустными. От них исходило какое-то особое тепло, которого Эллина раньше не замечала. — Красивая, — прошептал Кристоф. — Я сказал, что ты красивая. Ей захотелось отмахнуться, снова скомандовать ему перестать, но вместо этого она смутилась и подавила желание отвести взгляд. Кристоф улыбался. — Я не уйду, — продолжил он. — Не только потому что ты попросила, а потому что я и сам не хочу уходить. Но если бы ты сказала мне уйти… Он не успел договорить, потому что Эллина притянула его к себе и осторожно, будто проверяя, накрыла его губы своими. Поцелуй был легким, не требовательным и мягким. Его губы тоже прижались к ее, а руки обняли за талию. — Это мое «извини», — виновато объяснила Эллина, как только они отстранились друг от друга. — Ты уже извинялась, — Кристоф улыбнулся. — Я вела себя как дура. — Ты не дура, — он заправил прядь рыжих волос ей за ухо. Она коснулась его лица — шрама над бровью, и провела по нему пальцем. Кристоф замер, не дыша. — Хорошо, — она улыбнулась ему в ответ, на этот раз не став спорить. — Кофе будешь? Не дожидаясь ответа, она прошла на кухню. Достала из шкафчика две кружки и включила электрический чайник, который с характерным звуком стал кипятить воду. — Тебе сколько кофе и сахара? — спросила Эллина, насыпая кофе в свою кружку. — Две ложки кофе и одну сахара, — Кристоф сел позади нее за стол. Эллина кивнула. Насыпала себе одну ложку кофе и одну сахара, затем и Кристофу. Чайник закипел. Она залила кипятком кофе в обеих кружках. Взяв их в руки, она повернулась к нему и поставила на стол. — Можно вопрос? — Эллина присела напротив. — Угу, — кивнул Кристоф, притягивая к себе кружку. — Почему ты уехал из Германии? Кристоф не ожидал этого вопроса. Он никому об этом не говорил — не любил вспоминать. Но врать Эллине он не мог, поэтому вздохнул и начал говорить: — Я жил с отцом, — он отпил из кружки. — Свою мать я не знал, она ушла, оставив меня с ним. Мой отец был… жестоким человеком. Он хотел воспитывать меня как мужчину, но его методы, мягко говоря… Он бил меня. Всем, что попадалось ему под руку. А еще он был алкоголиком. И мое увлечение музыкой ему не нравилось, говорил, оно бабское, так что… Сбежал, как только появилась возможность, — Кристоф горько усмехнулся. — Я больше не общался с ним и не знаю даже, жив ли он. — Ты не виноват в том, что случилось, — сказала Эллина. — Мои родители тоже мало меня любили, хоть и не били и не были алкоголиками. Они всегда любили мою сестру больше, чем меня. — Твою сестру? — Ее звали Луиза. Она умерла, — коротко ответила Эллина. — Ее убили. Я это видела, но ничего не смогла сделать. Мне было семь. Ей пять, — в ее горле образовался ком, и она откашлялась, затем отпила из кружки. — Ты не виновата, — повторил ее фразу Кристоф. — Ты была ребенком. — Я родилась в Германии, — Эллина улыбнулась. — А после этого случая родители отправили меня к сумасшедшей бабке в Бостон. Она умерла, когда мне было двадцать, и я почти сразу переехала сюда, в Клаудхилл. — Значит, раньше ты говорила на немецком? — заинтересованно спросил Кристоф. — Да, но я мало что помню, — пожала плечами Эллина. — Но я поняла, когда ты назвал меня красивой, — она ехидно взглянула на Кристофа. — Мне нравится твой голос, когда ты говоришь по-немецки. — Тогда я бы говорил на нем с тобой постоянно. — Тогда я бы мало что понимала. Оба засмеялись. В этом смехе была роднящая их теплота. Они потихоньку становились ближе друг для друга. — Какая у тебя фамилия? — Эллина снова отпила кофе. — Вебер. Кристоф Вебер. А твоя? — Кляйн. Эллина Кляйн. — «Klein» по немецки означает «маленькая». Тебе очень идет эта фамилия, — он хотел добавить «моя маленькая», но осекся, чувствуя, что это уже будет слишком. — Спасибо, что не выгнала меня. — Спасибо, что остался. По кухне распространялось тепло, исходящее вовсе не от кружек с кофе.