Часть 1

mitski — my love mine all mine.       Была бы у меня болезнь, то её бы звали Эмма. Эмма…       Болезненная язва на кончике языка. Если её игнорировать, то язык цепляется за нёбо, и жить нормально не даёт — ни пить, ни есть, ни спать. Глупо выворачиваешь язык перед зеркалом, видишь её, розовую, раздражающую, но не можешь ничего сделать. Чем больше думаешь, тем сильнее опухает, пульсирует, притягивает внимание. Приходится пить обезболивающее.       Я пью обезболивающее.       Только оно не помогает.       Эмма... Ощущается как что-то инородное в азиатской среде, но для меня – родное. Как солнце в окно забитого проводами переулка. Как запах корицы в табачном дыму. Как английские буквы, вплетённые в привычные иероглифы.       Сладость мёда, когда её имя срывается с губ. Медленно тает, липнет к нёбу, оставляет после себя тёплое послевкусие.       Эмма – это короткие юбки и идеально чистые гетры.       Эмма – это солнце, скользящее по медовым волосам.       Эмма – это духи с нотками корицы и шоколада.       Розовый блеск на губах, вредный характер. Хмурый взгляд, когда я закуриваю. Цоканье каблуков, когда злится.       Я прикусываю язык.       Но язва никуда не девается.       Эмма – это ноющая боль в голове, точно мигрень. Ни спать, ни есть, только массировать виски, стараясь облегчить её. Тяжесть давит на череп изнутри, словно он вот-вот треснет, но ничего не меняется.       Эмма – это кость в горле. Я сглатываю – она перекатывается, царапает, застревает. Горло жжёт, каждый вдох отзывается режущей болью. Глаза щиплет от накатывающих слёз, воздух застревает в груди, сжатой будто железным обручем. Голос ломается – сиплый, жалостливый, чужой.       Эмма – это мягкий голос. Ещё не приобрёл тон, поэтому звучит то звонко, то глухо. Как эхо в пустой комнате. Как набат в тишине.       Эмма – это солёные слёзы, смешанные с кровью. Холодные, ослабевшие руки. Тонкие пальцы в синих пятнах от холода.       Эмма — это 3 июля на пунктире бланков, это мгновенная смерть в документах, это хулиганка из средней школы с братом-бандитом, это едва исполнившиеся четырнадцать. Лето для меня — первая влюбленность в майские дни.       Для судьбы она меньше пылинки, жизнь продолжает идти и всем всё равно на Сано Курокаву Эмму.       Такая незначительная для жизни и всё равно бьёт под дых с такой силой, что в глазах видятся звезды. 。。。 mariya takeuchi — plastic love.       Она очень любит каблуки. Ей нравится, как они цокают по асфальту, как привлекают взгляды, как знакомые делают ей комплименты за хороший вкус. Даже если потом ноги горят от боли. Она тоскливо вздыхает, заклеивая ранки пластырем, но всё равно снова выбирает каблуки, то и дело хмурясь от боли.       Она продолжает выбирать меня.       — Если ты когда-нибудь найдешь себе девушку, я умру! — её голос срывается на крик, разлетаясь по самому оживлённому торговому центру. Все оборачиваются.       — Не неси чушь, дура. Успокойся! — я только шиплю в ответ, не находя других слов, слишком неловко от всей этой сцены.       — Умру, умру!       Сон обрывается резко, оставляя после себя привкус желчи. Какая чушь может приснится, а? Будто у меня нет других воспоминаний, более приятных, например…       Умру.       Запястья у Эммы тонкие, с виднеющимися венами, кожа мягкая, податливая. Канцелярский нож проходит сквозь неё легко, слишком легко. Но для неё будто этого мало — она нажимает сильнее.       — Ваш заказ.       Я вздрагиваю, но сил поднять взгляд на официантку нет. В какой-то степени я даже благодарен ей за то, что вытащила меня из мыслей. Наверное.       Путь до Суйсёгама долгий, с бесконечными остановками: то купить еды, то залить бензин. За всё время Эмма сменила кучу платьев и только морщилась на мои замечания, что её багаж нас тормозит.       Вечер. В кафе почти никого, только какой-то мужчина у кассы и мы вдвоём у столика возле панорамного окна. Она спит, тихо сопя в складках сумки, которую подложила вместо подушки.       Было бы неплохо переждать ночь в отеле, но местность глухая, и отелей на несколько километров не видно. Я устало вздыхаю.       В принципе, полчаса сна в кафе — уже что-то. Можно двигаться дальше. Может, по дороге найдём, где переночевать.       — Дай попробовать, — она сонно потирает глаза, но руки уже тянутся к моей тарелке. Я же говорил, что стоило заказать что-нибудь посытнее этих её салатов.       Эмма такая Эмма.       Когда мы выходим из кафе, пакет с едой тихо шуршит. Уже ночь, неожиданно тёплая. Эмма жмётся к моей спине на каждом крутом спуске. Ей бы кофту на плечи, но она упрямая. Довольно улыбается, когда я наконец сдаюсь и отдаю ей свою.       Эмма любит животных, особенно кошек, и поэтому к списку «Надо» прибавляются минуты, пока она гладит, кормит и любуется очередной бездомной, попавшейся на пути.       Животные любят Эмму — особенно кошки. Они ластятся у её ног, довольно мурлычут от нежных прикосновений, принимают еду с руки. За всё время мы встречаем уже восьмую, и всех она называет милыми, весело смеётся, просит сфотографировать и эту, и эту.       Мне не сложно, но по привычке фыркаю, хотя особого повода нет.       В комнате у меня стоит только одно фото — с собрания «Свастики», где есть она. Мицуя, точно хитрая лиса, ухмылялся, пока ловил случайный кадр с нами.       В телефоне только номера и одна игра.       Телефон полон фотографий. Всё — с кошками, едой, достопримечательностями. Он забит впервые в жизни и недовольно пиликает, посылая сообщение о необходимости удаления ненужных файлов. Раздражает.       Эмме идёт белый цвет. Мицуя часто делал эскизы платьев под её внешность. В последний раз, когда мы копались в его альбоме, она отметила незавершённое платье — близнеца чёрного костюма.       Уверен, оно точно подойдёт ей. Она — само понимание красоты, от которого перехватывает дыхание.       — Это последний, обещаю! — жалостливо тянет слова, будто вот-вот заплачет. Актриса года.       — Ты говорила это уже минимум пять раз. — Грубо? Да. Но ещё чуть-чуть — и мы попросту пойдём пешком до пляжа с хуевой тучей вещей. — Всё, едем уже.       Она раздражённо вздыхает, но послушно садится сзади, хватаясь за мой торс. Её пальцы сжимаются крепко, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности, а на губах уже играет мстительная усмешка.       Десять. Пятнадцать. Двадцать…       Сначала просто лениво скольжу взглядом по парковке, потом прищуриваюсь, а затем встаю прямо, будто это хоть как-то поможет увидеть её среди машин.       Пусто.       Сердце стучит уже гулко, с каким-то тревожным, нарастающим эхом. Иду к магазину, быстро прохожусь вдоль полок, ловлю на себе пару удивлённых взглядов. Туалеты. Стучу в дверь.       — Эмма?       Глухая тишина. Через секунду выходит какая-то девушка, недовольно морщится.       — Извините, — бросаю ей, но в груди уже завязывается тревожный узел.       Где она?       Чёрт.       Пальцы крепче сжимают телефон. Ещё секунда — и я набираю номер, но не успеваю.       Меня резко тянет назад — не сильно, но достаточно, чтобы сердце ухнуло вниз, а пальцы дрогнули. Тепло чужого тела окутывает спину, тонкие руки мягко сжимают шею, как будто я её якорь, её точка возврата.       — Я здесь.       Выдыхаю резко, даже закрываю глаза на пару секунд, впитывая звук её голоса. Вдох. Выдох. Паника оседает тяжестью в рёбрах.       — Так нельзя, — ворчу, но голос выходит глухим, как после долгого молчания. — Вдруг бы я уехал тебя искать? А ты осталась бы здесь одна?       Эмма не отвечает. Молчит, прижимаясь ближе, тёплым дыханием обдаёт шею, а потом — лёгкое, почти невесомое прикосновение губ.       Я вздрагиваю, а она улыбается.       До пляжа Суйсёгама осталось ещё два часа езды. Эмма не может дождаться, улыбается и вжимается в спину. До слуха то и дело доносится её смех. sista prod — eyes blue like the atlantic.       Она всегда хотела проводить время вместе и разочарованно поджимала губы, когда я уходил с её братом. Ревновала ли она? Скорее да, чем нет. Ценил ли я её внимание? Нет.       Я всегда считал, что Эмма будет рядом, потому что... почему? Даже среди толпы поклонников она выбирала меня — того, кто и нормально поговорить с ней не мог. Точнее, не хотел. Откладывал. Среди всех красивых, с трепетом приготовленных шоколадок, она ждала хотя бы словечко от меня. Не сам шоколад, не бумажку в форме сердца с чужим стихом о любви. Всего пять минут.       Сейчас, когда думаю об этом, накатывает злость. Бессильная, царапающая, медленно разъедающая, давящая воспоминаниями.       Чем ближе к пункту назначения, тем слабее она кажется.       Маленькая коробка нависает над водой, прежде чем упасть. Только не она. Это Эммы.       Глушу мотор, откидываю байк. Он скрипит, ударяясь о землю. Плевать.       Срываясь с перил, перед глазами сверкают медовые волосы.       Поймай меня, если сможешь.       Не Поймал.       Одежда промокла насквозь, но коробка цела. Всё остальное — дело десятое. Сверху доносится её обеспокоенный голос, и почему-то от этого хочется рассмеяться. Лёгкость после минутного ужаса.       Когда падал, вспомнилось, как каждую зиму Эмма дарила мне открытки с шоколадом. И даже если я не любил сладкое, всё равно съедал до конца.       Эгоист.       Письма бережно хранились в жестяной коробке из-под печенья. Она стояла в шкафу, на самой верхней полке. Ткань внутри полностью пропиталась её духами, и работницы только хихикали, когда от моей одежды пахло ими.       До пляжа остаётся двадцать минут пешком. Эмма тише воды, ниже травы. Отвечает односложно — «да» и «нет». Под глазами залегли тени, руки слабые, даже накраситься у неё нет сил, и она прячет лицо, опустив взгляд.       Мы идём долго, через небольшой лес, где воздух уже наполнен ароматом бриза.       Но на полпути у неё подкашиваются ноги. Частое дыхание, бледность до невозможности. Она отказывается от помощи, но соглашается хотя бы взять меня за руку.       Эмма смеётся тихо, едва слышно за шумом волн. Подходит ближе к берегу, а я остаюсь на месте, наблюдая, как ветер играет с её платьем. Солнечные лучи размыты бликами на воде, всё кажется спокойным, умиротворённым.       Она снимает обувь, пробует воду босыми ногами — осторожно, будто проверяя что-то невидимое.       — Эмма, оглянись!       Она поворачивает голову через плечо. Прядь волос падает вперёд, закрывая часть лица, но я всё равно вижу, как дрожат уголки её губ в слабой улыбке.       Щелчок.       Последний снимок.       Эмма снова смотрит на воду. Медленно проводит рукой по плечу, будто отгоняя внезапный холод, хотя воздух тёплый. Я жду, пока она заговорит, но она молчит слишком долго.       — Дракен, — наконец, её голос прорезает шум моря. — Ты когда-нибудь боялся?       Я хмурюсь.       — Чего?       Она склоняет голову, смотрит вниз.       — Будто… ты упустил что-то важное, а понял это слишком поздно.       В груди скручивается неприятный липкий узел.       — Да.       Она молчит. Я жду, но слов так и нет, только плеск волн становится громче.       — Иди сюда, — говорю, протягивая руку.       Эмма не двигается.       Одна секунда.       Две.       Она делает шаг назад — в воду. 。。。       Поздний вечер. В мастерской пахнет мазутом и металлом, воздух пропитан теплом уходящего дня, но внутри тянет сквозняком. Работа закончена, пора домой, но Сейшу задерживается, перебирая старые вещи Дракена. Их совсем немного, в основном прошлое, связанное с Тосвой, — скомканные футболки, пара цепочек, запылившийся шлем.       Его взгляд цепляется за пустой флакон духов. Женских. Таких уже давно не выпускают. Он подносит его ближе к лицу, пытается разобрать остатки аромата, но там только слабый, почти стёршийся след.       Жестяная коробка пропиталась духами полностью.       Он роется дальше и цепляется за старый телефон-раскладушку.       Щелчок.       Кнопка включения.       На удивление, телефон загорается тусклым светом, и через секунду раздаётся недовольное пиликанье: Недостаточно памяти. Удалите ненужные файлы.       Сейшу не сразу решается открыть галерею, но когда всё же нажимает — застывает.       1540 снимков.       Все на старой раскладушке.       Кошки, еда, одежда, улицы, достопримечательности — жизнь, застывшая в кадрах. Много пустых снимков. Направленных так, что там явно должен быть человек, но его нет.       Последнее фото.       Пляж.       Пустой берег.       В центре — коробка, похожая на ту, что используют для праха.       — Некрасиво копаться в чужих вещах, — раздаётся голос Дракена.       Сейшу вздрагивает, резко захлопывает телефон.       — Прости.       Они заканчивают уборку молча. Гаснут лампы, мастерская остаётся в темноте.       Когда они выходят, Сейшу замечает: в руках у Дракена та самая коробка.       Хочет спросить.       Но молчит.       Вместо этого фыркает, закатывает рукава и подкидывает ключи в руке.       — Может по пиву?       Кен кивает.       Они идут в ближайший магазин, и ночь, как всегда, поглощает всё лишнее.       Эмма — это мгновенная смерть от удара 3 июля 2008 года.