Ох уж этот май)

Май. Тепло. Последняя четверть. — Дима, а если я завтра просто не приду? — Ксюша щурится на солнце, подставляя ему лицо, словно хочет впитать в себя последние весенние лучи перед тем, как здание школы снова проглотит её в свой холодный бетон. — Ты каждый день так говоришь, — Дима лениво ковыряет подошвой кед асфальт, но всё равно улыбается. — А потом сидишь на уроках и пишешь мне «пиздец, скучно». Ксюша делает вид, что глубоко обижена, но хватает его за рукав и тащит в сторону школьного сада, где сейчас вовсю цветут сирень и яблони. — Ну так вот! — Она театрально всплескивает руками. — Я решила, что учёба больше не имеет власти надо мной. Я свободный человек. — То есть ты опять сливаешься с контрольной? — Я живу в моменте, Дима. Это важнее, чем тупая алгебра. Он фыркает, но идёт за ней, даже не пытаясь сопротивляться. Потому что весна, потому что май, потому что она пахнет духами с нотами чего-то сладкого, а в руках крутит оборванную веточку сирени. Они падают на траву, запрокидывая головы к небу. Ксюша бормочет что-то про то, что учителя всё равно их не запомнят, что оценки никому не нужны, что «нахуй всю учёбу, тут большая перемена». Дима смеётся и думает, что, может, она права. — Слушай, — вдруг говорит он, вытягивая из её волос маленький белый лепесток. — Если вся эта школьная хуйня не важна, значит, можно тоже кое-что сделать? — Например? Он тянется вперёд, легко касается губами её щеки, а потом замирает, наблюдая, как она то ли удивляется, то ли замирает на секунду от ветра, пробежавшего по её коже. — А, — только и выдаёт Ксюша, хлопая глазами. — Ну, блин. Теперь точно учиться не пойду. Дима смеётся, и они снова падают в траву, впитывая весну кожей. Алгебра и правда была бедой. Ксюша Осопенко сидела, вертя ручку в пальцах, глядя на доску так, будто там шли титры к фильму, который она не смотрела. Дима пинал ножкой стула её парту, поглядывая на часы. Минуту назад Ксюша написала на полях в тетради: «нахуй всю учебу, тут большая перемена». Теперь эта мысль, как вирус, поселилась в её голове. — Осопенко! — раздался резкий голос. Ксюша лениво подняла глаза. — Чего? — В доске больше смысла, чем в твоём поведении, — учительница Беда сложила руки на груди. — Ты вообще хоть одно слово записала? Ксюша молчала, скосив глаза на Диму. Он ухмыльнулся, мол, «ну, ты попала». — Ты хоть понимаешь, что ты тупо теряешь своё будущее?! — Беда уже начала заводиться. Ксюша вздохнула: — А если у меня и так его нет? В классе кто-то прыснул, но учительница явно не оценила драматичность момента. — Ты и Милевский! — она ткнула в Диму. — Встали и вышли! — Без проблем, — Дима поднялся, но перед тем, как шагнуть к двери, резко схватил Ксюшу за руку. И они побежали. Вылетели в коридор, грохоча кроссовками по плитке. Беда что-то орала им вслед, но слова тонули в общем гуле школы. И тут Дима, сжав ладонь Ксюши крепче, вдруг набрал воздуха и заорал на весь коридор: — НАХУЙ ВСЮ УЧЁБУ, ТУТ БОЛЬШАЯ ПЕРЕМЕНА! Эхо разлетелось по стенам, двери классов затрещали от приоткрывшихся глаз. Кто-то хихикнул, кто-то шепнул «жёстко», но Ксюше было плевать. Она просто бежала рядом с Димой, задыхаясь от смеха, от свободы, от мая, который, кажется, наконец-то начался по-настоящему.