Капля I. Сиротка

             Я стояла у ажурных ворот огромного поместья и пугливо сжимала саквояж с вещами. Морозный ветер кусал оголенные руки, и я чувствовала, как леденела моя кровь. Я боялась разжать пальцы, так как малейшее движение вызывало дискомфорт и покалывание. Железные прутья, обмерзшие льдом, заставляли дрожать на месте и мечтать о тепле, какое бы оно не было.       Вскоре из-за калитки вышла женщина в укутанной на скорую руку песцовой шубе. Я подняла на неё одеревенелый взгляд, наблюдая, как она подписала какую-то бумажку.       — Спасибо, что привезли её, — зеленоглазая женщина вернула мужчине ручку. — Не представляю, как бы она жила в приюте.       Её глаза были как драгоценные камни и напоминали мне отеческий взгляд. От нахлынувших воспоминаний на глаза навернулись слезы, но морозный воздух обжигал мои наверняка красные щеки, и казалось, будто по щекам скользят полоски зазубренного лезвия.       — Вы очень великодушны, госпожа Кельхáйм. Не все бы согласились принять сироту, даже если является близкой по крови. Вы же спокойно взяли её под опеку, — представитель опекунского дома спрятал документ и ручку за пазуху и кинул на меня чуткий взгляд пронзительных карих глаз.       — А как иначе, — завидев моё сырое личико, женщина достала из кармана платочек и, подойдя ближе, прошлась им по моим щекам. Она сделала это изящно и быстро запрятала вещь в шубу, — господин Розенхайм был моим родным братом. Я не могу позволить знатной леди гнить в нищете с безродными детьми.       Вначале она показалась мне женщиной, исполненной доброты, но услышав её отношение к нетитулованным личностям, во мне зародилась тревога. Я опасалась идти с ней на контакт, поскольку эта госпожа мне совсем незнакома, и неизвестно, согласилась ли она принять меня по доброте душевной. Сердце подсказывало, что все совсем не так, как кажется со стороны. Но мне и правда лучше быть среди родственников, нежели сиротой в воспитательном доме «Розэнштóльц» в моем городе.       Она посмотрела на меня так великодушно и сочувственно улыбнулась. А я, промерзшая до костей, опустила глаза на сапожки. Даже шевеление пальцев мной не ощущалось.       Как только господин Оушен, с которым я была знакома от силы день, не могу точно припомнить, словно мои мозги стали фруктовым мороженым, сел в паровую машину, я очень медленно осилила себя оглянуться. Автомобиль был окутан дымкой так, что квадратный, как у кареты, кузов было невозможно разглядеть. Благодаря цельнолитым резиновым колесам мы ехали по заледенелой дороге без происшествий, так как благодаря им скорость нельзя было увеличить и задом я чувствовала все неровности мостовой. Но мне всего одиннадцать, а познания об автомобилях получила от папеньки.       Из дома выбежал мужчина в чёрном фраке. Я сразу поняла, что он является дворецким семьи Кельхайм.       — Маленькая леди, позвольте.       Он выхватил из моих окаменевших рук кожаную сумку, покрытую снегом, и мои разжавшиеся фаланги пронзило острой болью, будто руки распухли, как мешок соли.       — Дорогая Ренэйт, теперь у тебя новый дом. Я сожалею, — она погладила меня по голове и взяла за руку, обжигая огненной ладонью. — Мы позаботимся о тебе.       Я следовала за тетушкой по отцовской линии, не чувствуя ног, продалбливая каблучками снежную тропинку, оставляя за собой маленькие следы.       Зайдя на порог, в освещенном навесной люстрой коридоре никого не оказалось. Поэтому в голову мне пришла мысль, что госпожа одинока. По правде говоря, мой отец никогда не упоминал о родственниках. Не знаю почему, но сейчас это меня не волновало. Мне даже было не интересно. Я просто хотела поскорее согреться. И как только госпожа Кельхайм скинула шубку в руки появившейся служанки, я вновь вернулась к реальности. Две недели пути выжали все крупицы жизненных сил и превратили в каменную куклу без единой эмоции. Отставая в несколько шагов, пришлось двинуться дальше, за герцогиней, в гостевую комнату, с трудом волоча ноги за собой, и терпеть острую боль.       Тетушка ухватилась за мои плечики и силой надавила, опуская вниз и заставляя осесть в кресле у камина. Через некоторое время показались горничные в чёрных платьях, поверх которых красовался кружевной фартук. У одной в руках был таз с горячей водой, я догадалась по исходящему пару. Другая, более молоденькая, несла полотенце.       Они опустились на колени и принялись снимать с меня коричневые сапожки с заостренными носами, отбрасывая в сторону. Пока они стягивали с меня тёплые колготки, я метнула взгляд на уходящую герцогиню в темно-синем пышном дневном платье. Её неопрятный низкий пучок, растрепанный холодным зимним ветром, напоминал заячий хвост, обладающий оттенком вороного крыла.       Как только мои ступни опустили в воду, меня словно пронзили тысячью осколков, и пришлось вскрикнуть, нахмурив лоб. За все время это единственное, что вышло из моего нечувствительного рта, и я насильно не вынимала стопы из воды. Скрестив руки на животе, прятала кисти под пальтишко, дрожа всем телом и кривясь.       Если бы можно было повернуть время вспять, то я бы обязательно предотвратила их убийство и не сидела смирно в чулане по велению маменьки. Но что может ребёнок против вооруженных револьвером мужчин? Мне оставалось пугливо закрывать уши от оглушающих выстрелов и не издавать ни звука, чтобы спастись. Таким образом, жертва родителей не оказалась напрасной. Вот только горечь от беспомощности терзала меня изнутри и вгрызалась в глотку. Моё сознание сразу опустошилось, принимая суровую реальность, в которой моих родителей уже никогда не окажется рядом. И я не знала, как закрыть эту зияющую душевную рану.