Глава 17

Тору стоял, оперевшись на приёмную стойку, скучающе наблюдая за площадью Павловнии сквозь прозрачные двери полицейского участка. День складывался не лучшим образом и подтверждением этому стало появление Мицуру, что прогуливалась вместе со своим женихом. Тору сразу почувствовал, как внутри поднялась волна раздражения, и едва удержался от того, чтобы отвернуться с показным отвращением. Но вместо этого он сдержался, заинтересованный тем, как развернётся их встреча. Плечи Мицуру были напряжены и она старалась лишний раз не смотреть на мужчину, держась от него на расстоянии вытянутой руки. Остановившись у фонтана они завели разговор, что, судя по жестами, становился всё более ожесточёным. Внезапно мужчина схватил Мицуру за запястье, резко потянув на себя. Другой рукой он вздёрнул её подбородок, заставляя смотреть на себя. — Куда направляешься? — спросил Куросава, подняв взгляд от бумаг, когда молодой офицер вышел из-за стойки и направился к выходу. — А разве не очевидно? — Тору беззаботно кивнул на сцену снаружи. — Судя по всему, мисс Киридзё совсем не рада, что её навещают таким вот образом. Я с ней достаточно знаком, чтобы заметить, когда она не в восторге от общества. А здесь, — Тору с лёгким акцентом добавил, — нужно вмешательство полиции. — Киридзё? — Куросава последовал за его взглядом. — Думаю, я пойду с тобой. — Как вам будет угодно. — Тору пожал плечами. — Но для начала... Он достал телефон и, открыв дверь, сделал несколько снимков с расстояния. Это для протокола. Когда они направились к паре, голоса становились отчётливее, и Тору сумел уловить слова мужчины, произнесённые почти с презрением: — Я занятой человек, а ты обычная школьница, так что будешь под меня подстраиваться. Тору знал, что это была ложь. Мицуру определённо не была обычной школьницей, и даже если не учитывать её внеклассную деятельность в SEES, она совмещала подготовку к выпускным экзаменам с руководством крупной компанией. Её телефон разрывался от звонков подчинённых, а сама она могла вернуться в общежитие только поздним вечером, находясь на грани физического истощения. — Но у меня были планы. — протестовала Мицуру, стараясь звучать спокойно, однако беспокойство было заметно в её языке тела. — Ты хоть понимаешь, как тебя трудно было найти? — он едва сдерживал гнев. — Только не говори, что у тебя есть дела важнее, чем проводить время со мной. Тору подошёл к ним, беря мужчину за локоть, в призыве отпустить Мицуру. — Ну и хватка. — с иронией заметил он. — Так ведь можно и руку девушке оторвать. — Не вмешивайтесь, это не ваше дело. — огрызнулся мужчина. Мицуру бросила на них с Куросавой взгляд, в котором читалась скрытая просьба о помощи. Тору на миг ощутил злорадную вспышку удовлетворения: она зависела от его решения вмешаться или нет. — О, как раз моё. — ответил он, голос его был обманчиво дружелюбен. — Я, знаете, простой полицейский, который увидел, как мужчина домогается девушки. — Эта девушка моя невеста. — Вот как. — Тору изобразил удивление. — На самом деле то, что вы ведёте себя так со своей невестой, заставляет вас выглядеть ещё хуже. — Вы бы знали как тяжело мне с ней приходится. — раздражённо вздохнул мужчина. — От этой негодницы сплошные проблемы. Ещё и папаша никак в иной мир не отойдёт... — Что... — рассеянно сказала Мицуру. Пару мгновений она осмысливала услышеное, прежде чем её черты лица ожесточились и она с силой выдернула удерживаемую мужчиной руку. — Так вот о чём ты думаешь. — резко сказала она. — Не дождёшся, мой отец сильнее, чем ты думаешь, и он скоро поправится. — И когда он придёт в себя к нему на стол ляжет рапорт, в котором я подробно опишу, как вы «заботливо» общаетесь с его дочерью. — добавил Тору с едким удовольствием. — Так что можете прямо сейчас забывать обо всех тех уступках, что Kirijo Group вам делала, позволяя взять максимум выгоды. Лицо мужчины перекосило от ярости. — Я вас со свету сживу. — процедил он. Тору оскалил зубы в широкой ухмылке. — Меня сослали из уголовного розыска столицы, чтобы горбатиться постовым в этой глуши, где меня, в один прекрасный день, обвинили в вооружённом нападении на человека. — он многозначно постучав по кобуре. — Как думаете, ваши никчёмные угрозы для меня чего-то стоят? Угрожайте тем, кому есть что терять. Тору развернулся и обратился к старшему офицеру: — Куросава-сан, задержите этого гражданина, пока я позабочусь о Мицуру. Мужчина побледнел, словно кровь разом отхлынула от лица, и отступил на шаг, чуть не споткнувшись о выступающую плитку. — Кто вы, чёрт возьми, такой, что так печётесь о ней? — Он мой друг. — внезапно ответила за него Мицуру. — И вот с такими людьми ты водишься? — выплюнул мужчина. — Я был о тебе лучшего мнения. Придерживая за плечо, Тору начал отводить Мицуру в сторону, пока мужчина продолжал свою гневную речь. — Не смей вот просто так уходить, ты мне должна! — выкрикнул он им вслед. На миг Тору развернулся, встретившись с метавшим молнии взглядом мужчины. — Кому, а тебе — она ничего не должна. Когда они отошли на безопасное расстояние и фонтан остался где-то позади, Мицуру сделала глубокий вдох, словно освобождаясь от невидимой удавки. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросила она. — Не хочу, чтобы какой-то ублюдок владел тобой только потому, что он выше меня по социальному положению. Девушка нервно рассмеялась. — Хах… C'est des conneries. — Это французский? — Да. — она кивнула и лукаво прищурилась. — Означает, что ты остаёшься самим собой. Тору усмехнулся. — Приму за комплимент. Они прошли мимо кафе Chagall. — Зайдём? — предложила Мицуру, бросив взгляд на вывеску. — Нужно привести голову в порядок. Тору пожал плечами, делая вид, что ему всё равно, но внутренняя тоска не возражала. Внутри заведения они заказали себе кофе и заняли отдалённый столик. — Мне всегда казалось, что ты предпочитаешь чай. — заметил Тору. — Дома мы всегда пили чай, это было частью традицией. Кофе если и подавали, то только французским репетиторам. — Мицуру задумчиво крутила чашку в руках. — Не думала, что смогу дать напитку шанс, но Амаде удалось меня заинтересовать. Я пока плохо разбираюсь, но открывать новые вкусы захватывающе. Некоторое время они сидели молча наслаждаясь ароматом свежесваренного кофе. — Так ты не собираешься отчитывать меня за то, что я расстроил твою помолвку? — наконец спросил Тору. Мицуру покачала головой. — Это сделал не ты. — сказала она. — Но, возможно, мне следует сказать «спасибо» твоим провокациям, что заставили его сказать это. Кажется, он совершенно не ожидал, что я так отреагирую… — Если девушка не хочет без любви быть с одним парнем, то она не должна быть на таких же условиях и с другим. — ответил Тору, откидываясь на спинку стула с насмешливой полуулыбкой — Таковы правила. Уяснила? Ты уже взрослая девочка, и даже не обделена мозгами. Делай то, что считаешь нужным именно ты, и не соответствуй ожиданиям, в том числе моим. Если ты будешь соответствовать моим ожиданиям, то в самом деле будешь жалкой. Мицуру удивлённо моргнула, но в её глазах не было раздражения. Скорее... любопытство. — Вот как. — произнесла она, слегка наклонив голову. — Ожидания. Знаешь, я должна признаться. Мои ожидания от тебя были не высокими. Я боялась что ты, как и мой дед, сойдёшь с ума, поддавшись влиянию Теней, и захочешь уничтожить мир. Быть может, присоединишься к Икуцуки… Тору неожиданно громко рассмеялся, прикрывая глаза ладонью и наслаждаясь моментом. — Даже если у меня и было такое желание, для его осуществления я бы никогда не присоединился к Икуцуки. — он смахнул выступившие от смеха слёзы. — За кого ты меня, чёрт возьми, держишь? Мицуру тоже улыбнулась — мягко, почти по-дружески, без её обычной сдержанности. И Тору почувствовал, как нечто, что раньше скручивало его кишки при одном только её взгляде, начало отступать. Чувство, что всё это время грызло его изнутри, медленно сжирая то, что он называл самоуважением, в миг разжало свои когти. Странно было осознавать, насколько просто он расстался с ним. Без драматического финала, без борьбы, без пуль и острых лезвий. Оно ушло само, оставив после себя тихое, глубокое облегчение. Как то, что наступает после затянувшегося приступа лихорадки. — Извини, — произнесла Мицуру после паузы, не сводя с него глаз. — Я недооценивала твою человечность. Она хоть и… довольно специфична, но присутствует. Ты доказал, что тебе можно доверять. — Не разбрасывайся такими громкими словами, — фыркнул Тору, впрочем в его голосе не было злобы. Только лёгкая усталость. — Икуцуки показал, что чутьё на людей — не твоя сильная сторона. Он поднёс к губам чашку, но кофе уже остыл. Всё ещё держа её в руках, он замер, словно проверяя, действительно ли всё внутри улеглось. Долгое время он хотел видеть в ней что-то большее. Хотел доказать… себе? Ей? Кому-то ещё? Теперь это не имело значения. Желание отступило, оставив место странному спокойствию. Он сделал глоток, допивая кофе, и поднялся, ставя пустую чашку на стол. — Ладно, мне нужно возвращаться к службе, до конца смены ещё час. Мицуру кивнула. В этот момент её мобильный завибрировал, сигнализируя о новом сообщении. Достав телефон, она взглянула на экран, и её лицо осветилось радостным облегчением. — Отец вышел из комы. — выдохнула она. Тору позволил себе лёгкую улыбку. — Какое хорошее завершение дня, не правда ли? Он покинул кафе, погружаясь в сумрак улицы, и, шагая в сторону участка, думал о том, что, хотя он не получил того, что был должен, он больше не чувствует досады. Он был свободен.

***

Лаконичное СМС с приглашением заставило Макото оторваться от изучения форума, посвящённого боевым искусствам. Ещё секунду назад его взгляд скользил по строчкам обсуждений, где незнакомцы спорили о лучших техниках контратаки, но теперь экран потускнел, а мысли переключились на другое. Он провёл пальцем по краю телефона, как будто жест помогал ему сосредоточиться. Сегодняшний визит мог стать решающим. Он чувствовал это кожей, интуитивно. Их узы с Адачи уже развились достаточно, чтобы что-то изменилось. И, возможно, раскрытие тайн Аркана откроет перед ним новые возможности. Интересно, к какой Персоне это приведёт? Макото мотнул головой, прогоняя неуместную мысль. Сейчас не время думать о себе. Поднявшись наверх он миновал свою комнату и остановился перед дверью, за которой находился Адачи. Макото никогда не бывал внутри, хотя они и были соседями, только видел на записях с видеокамер. Но то был блеклый образ, не способный передать всю атмосферу живого присутствия. Осторожно, будто ожидая подвоха, он открыл дверь. Помещение было прибрано, не походя на тот хаос, что царил в комнате у, скажем, Дзюмпея. И всё же эта опрятность не выглядела осмысленной, словно человек, живущий тут, был равнодушен к своему окружению. Его не заботили трещины и сколы на обветшалой мебели, помутневшее от времени зеркало у раковины. На полке стояла полупустая бутылка с каким-то крепким напитком, слегка замаскированная за пачками бумаг. В воздухе витал слабый запах спиртного — почти неуловимый, но неизгладимый, как эхо прожитых ночей. Сам Адачи лежал на заправленной кровати с телефоном в руках. Его поза говорила о расслабленности, но когда дверь открылась, он едва заметно напрягся. Его взгляд на мгновение задержался на Макото, затем он, с негромким щелчком, закрыл раскладушку и потянулся, медленно спуская ноги на пол. — Садись. — он жестом указал на стул у письменного стола. — Перед тем, как перейти к делу, я расскажу тебе одну историю. Макото послушно сел, сцепив пальцы в замок. Он был готов слушать. — Когда мальчик Тору учился в начальной школе, то он имел обыкновение проводить время в общей библиотеке готовясь к занятиям. — начал Адачи, его голос звучал ровно, но взгляд стал чуть расфокусированным, словно он снова видел перед собой страницы учебников, тени книжных полок, ощущал приглушённый запах бумаги и пыли. Макото молчал, позволяя рассказу течь своим чередом. — Однажды к нему подошли две старшеклассницы. — продолжил Адачи, едва заметно щурясь, будто видя их лица перед собой. — Они были милыми, улыбались, говорили, какой он умный, как здорово, что он так усидчив. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Мальчик был наивным и на него это произвело впечатление. Он не часто слышал похвалу, и в основном она исходила от его одноклассников, что использовали её как прикормку для того, кто всё за них сделает. Адачи прервался, заламывая пальцы, будто хотел дать оплеуху себе из прошлого. — Но похвала от семпаев... — его усмешка смягчилась, и в голосе зазвучала едва уловимая, словно отблеск луны на рассвете, тоска. — Это было ново. Не как от сверстников, которым на самом деле не было до него дела. От тех, кто старше, кто, казалось, видел в нём что-то особенное. Вся эта история была гнилой, и Адачи знал это. Знал и рассказывал её не потому, что ждал жалости, а потому что хотел показать мир таким, каким видел его сам. — Это было лето. На улице было жарко, воздух стоял неподвижно. Они предложили мальчику сходить с ними, пообещав, что купят ему мороженое. Адачи издал хриплый смешок, похожий на треск сухой ветки. — Ну, мальчик был глупым… Макото затаил дыхание. Этот тон не предвещал ничего хорошего. — Они шли вдоль берега, девушки болтали о поп-группах, чулках и туфлях. Внезапно девушки замахали руками, привлекая внимание, и стоило мальчику обернуться, как его столкнули в воду. — слова прозвучали просто, как будто такой поворот событий был совершенно естественен. — На его справедливое возмущение они только посмеялись, сказав, что это освежает не хуже мороженого. В памяти Макото всплыли собственные детские воспоминания — моменты, когда взрослые и старшие улыбались, но за этой улыбкой скрывалось что-то другое. Внезапная вспышка понимания заставила его внимательнее всмотреться в Адачи. Он давно понял, что его избегание людей, его отстранённость и насмешливый взгляд на мир уходили корнями в прошлое. Но этот случай — этот, на первый взгляд, незначительный эпизод — был особенно показательным. Для кого-то это была бы просто неприятная история, о которой забываешь через неделю. Но не для того, чья конфронтация с миром только усиливалась с каждым днём. Не для того, кто уже тогда учился видеть в заботе скрытые намерения, а в протянутой руке не жест дружбы, а крюк, готовый вцепиться в плоть. И если размышлять трезво, отбросив ненужные эмоции, то палата психиатрической клиники подошла бы Адачи сейчас куда лучше, чем работа в полиции. — Одна из них достала камеру и начала снимать. — Адачи смотрел на выключенный телевизор в углу, будто по нему шёл видимый только ему фильм. — Они сказали, что сохранят запись и распространят её, если узнают, что мальчик пристаёт к девочкам. Тем самым они напомнят, какой он жалкий и истеричный ребёнок на самом деле. Макото задумался. Вряд ли эти девушки имели личную неприязнь к Адачи — скорее, это был способ выплеснуть собственную боль на того, кого можно контролировать. Способ отстоять свою силу там, где они не могли противостоять настоящим обидчикам. Их извращённый акт справедливости. Бессильный гнев, направленный на того, кто не мог защититься. На того, в ком они видели не столько мальчика, сколько мужчину. Потенциальную угрозу. Не того, кто уже причинил боль, а того, кто, возможно, однажды мог бы. — Затем они ушли, а мальчик ещё какое-то время барахтался в воде, пытаясь выбраться на берег. Хотя Адачи и говорил спокойно, даже отстранённо, Макото всё равно мог представить перед собой дрожащего ребёнка, который цепляется за мокрые, скользкие камни. Холодная вода тяжёлым грузом тянет вниз, одежда прилипает к телу, ноги сводит от усталости. Смесь стыда и обиды застревает комом в горле, но он не плачет — потому что это ничего не изменит. Потому что это не поможет. Потому что если заплачешь, станет только хуже. И с этим осознанием внутри разрастается пустота, медленно, безжалостно, вытесняя всё остальное, оставляя только оцепенение. — Очки слетели с него, и даже после нескольких попыток нырнуть и прощупать дно, он ничего не нашёл. — Адачи не сводил взгляд с экрана, чуть склонив голову. Голос его был небрежен, словно он просто читал чужой отчёт. — Так он и вернулся домой, мокрый, с рюкзаком полным воды и без очков. Конечно, он получил от родителей по полной. Сухая формулировка могла означать многое, и Макото мог только догадываться, что за ней скрывалось. Адачи хмыкнул, словно уловив его мысли. — Когда мать спросила, что произошло, он честно ответил. Сказал, что старшеклассницы столкнули его в воду. Макото ожидал услышать что-то вроде: «Она рассердилась», или «Она хотела поговорить с их родителями». Может быть, «Она обняла его и пообещала, что всё будет хорошо». Но нет. — Она нахмурилась и сказала, чтобы он никому больше не рассказывал об этом. Макото вопросительно поднял бровь. — «Мужчина не должен позволять женщине оскорблять себя». — подражающим голосом, почти нараспев, повторил Адачи. — «Если кто-то узнает, что ты позволил какой-то девчонке себя унизить, это нанесёт удар по твоей репутации. Так что держи язык за зубами. Для своего же блага». Слова упали, тяжёлые, как мокрые листья, как грязь, налипающая на кожу. Но что скрывалось за ними? Презрение или искренняя забота? Может, она просто знала, насколько жестоким может быть общество к тем, кто в него не вписывается, и пыталась по-своему защитить? Или дело было в другом. Скажем, как бы это выглядело, если бы родственники узнали, что её сын позволил с собой так поступить? Что в её семье рос не настоящий мужчина, а слабый, никчёмный ребёнок, неспособный постоять за себя? Это была не забота, а паника, вызванная страхом потерять лицо. Впрочем, какая разница? Чем бы ни были продиктованы её слова, они лишь закрепили в Адачи одну простую истину: рассчитывать на эмоциональную поддержку в этом мире не приходится. В наступившей тишине Макото обратился к себе. Он чувствовал, как его понимание Адачи стало глубже. Их связь наконец достигла кульминации — приобрела форму, завершённость. Но вместе с этим пришло и другое чувство. Нечто тревожащее, беспокойное, подтачивающее уверенность. Будто откуда-то из глубины поднимался вопрос: правильно ли он всё сделал? Попытка разгадать Аркан «Вожделение» напоминала решение головоломки в сюрвайл-хорроре — постоянный баланс между поиском ключа и необходимостью быть начеку во избежание быть застигнутым врасплох монстром, что наровит разорвать герою грудную клетку. На протяжении месяцев Макото медленно, осторожно подбирал слова, словно расчищал заваленный проход, ведущий к скрытым слоям чужой души. Он двигался шаг за шагом, избегая резких движений, понимая, что любое неверное слово могло оборвать тонкую нить доверия. И вот, наконец, его терпение дало плоды. Но он держал в руках не ключ, а осколок зеркала. Осколок, в котором отражались его собственные страхи. Тем временем Адачи потянулся к тумбочке и достал видеокассету. Она была чёрной, с потёртыми краями, плёнка внутри чуть дрожала, как будто от воспоминаний, застывших на ней. — Как думаешь, что это? — спросил он, проводя пальцем по боковой стороне кассеты. Макото бросил на него быстрый взгляд, затем перевёл взгляд на кассету. Вопрос был риторическим. — Та самая запись, которую сделали те девушки? — Надо же, схватываешь на лету. — Адачи бросил на Макото лукавый, почти испытывающий взгляд. — И что, даже не будешь спрашивать, откуда она у меня? — Откуда она у вас? — спросил Макото, решив подыграть. — Что ж… — протянул он, лениво накручивая кассету на пальцах, словно это был трюк, которому он давно научился. — На это ушло время, но у меня хорошая память на лица. Когда я поступил на службу, то разыскать одну из этих сук не было большой проблемой. Адачи сделал паузу, словно смакуя эффект. В его глазах мелькнул огонёк довольства — холодный, как лезвие ножа, заговорщически блеснувшее в темноте. — О, как же она испугалась, когда увидела полицейского у себя на пороге. Он расплылся в хищной ухмылке, будто заново вкушая чувство перевёрнутой власти и наслаждаясь чужим страхом. Макото внимательно наблюдал за ним, надеясь, что дальше вербальных угроз Адачи в своём акте возмездия не зашёл. Или?.. Стоп. А за что его вообще сослали в Иватодай? — Остальное было делом техники. — Адачи небрежно откинулся назад, лениво постукивая кассетой по ладони. — Можно подумать, что я хотел уничтожить запись, но я предпочёл её сохранить. Он перевернул кассету в пальцах, глядя на неё с выражением, которое трудно было разгадать. — Как напоминание. О том, что я контролирую собственную жизнь. Что держу всё в своих руках и не позволю никому взять себя на поводок. Его голос сделался тише, почти задумчивым. — Однако… — Адачи на мгновение замолчал, сжав кассету в ладони. — Я понял, что контроль — это не только удерживать, но и отпускать. Избавляться от чувств, что не дают покоя. Поэтому… Он протянул кассету Макото. — Держи. Макото взял кассету, осторожно, будто она могла рассыпаться в прах. Запись, что когда-то несла унижение, теперь была просто старой плёнкой с размытыми кадрами. Физическим воплощением расположения к кому-то, кто мог разбить цепи, в которые человек сам себя заковал. — Размышляя над этим в ретроспективе, я думаю, что понимаю их. — продолжал Адачи, будто беседуя с самим собой. Его взгляд скользнул к окну, где мерцали огни ночного Иватодайя. — Они ненавидели этот полный дерьма мир, но их возможность выплеснуть злость была ограничена ребёнком, которого можно толкнуть в воду. Макото медленно кивнул, не вмешиваясь в ход чужих мыслей. — Не думай, что понимание приблизило меня к прощению. — добавил Адачи, понизив голос. — Единственное место, где я вновь хочу увидеть их лица — это всё ещё некролог. Макото спокойно воспринял его возвращение к своей циничной стороне. Не потому, что эти слова не потрясли его, а потому, что он знал — когда ненависть кормят слишком долго, она становится не просто эмоцией, а фундаментом. Чем-то, что держит человека на ногах, но при этом сковывает его движения. — Однако опыт, который я получил, позволил мне узнать кое-что о самом себе. — продолжил Адачи, голос его звучал странно обречённо, как если бы он произносил приговор, давно ему известный. — И ни они, ни я не обретём покоя. Эта фраза повисла в воздухе, тяжёлая, непреклонная, как печать на закрытом деле. Макото представил архивную папку с грифом «Не подлежит пересмотру», пылящуюся где-то на полке среди сотен таких же. Он подавил порыв сказать что-то ободряющее. Пустые слова вроде «Всё наладится» звучали бы издёвкой для человека, который годами вместо мостов строил баррикады. Макото видел это в его глазах: любая попытка утешения была бы воспринята как снисхождение, как если бы он ставил себя выше. — Вся эта чушь про дружбу и жизнелюбие: вещи, которые я не могу перенять у тебя. — сказал Адачи, слегка поморщившись, но в его голосе не было презрения. Скорее, лёгкая усталость, словно он говорил о чём-то, что пытался понять, но так и не сумел. Секунду он колебался, затем его губы дёрнулись в кривоватой улыбке. Беззлобной. Почти дружеской — такой, какой, возможно, он никогда бы не позволил себе при другом стечении обстоятельств. — Но я могу признать, что тебе самому они пришлись к лицу. Макото улыбнулся ему в ответ. «Может я не могу изменить ваш взгляд на вещи» — подумал он. — «Но это не значит, что не существует человека, который мог бы».