Глава 1. Торжественная встреча

      18 лет спустя       — Мисс, а вы пойдете сегодня на пристань?       Щуплый веснушчатый Джим Робинсон, один из главных наглецов в новой школе, с любопытством прищурился. В его ехидных темных глазках читался вызов. Глэдис отметила уже знакомое ощущение — когда тебя словно бы держат на мушке, ждут, что дашь слабину. Ну что ж, такие минуты ей весьма нравились: приятно, если твой враг не получает того, что ожидал.       — А разве на пристани должно состояться что-то, достойное внимания? Просветите меня, мистер Робинсон, если можете.       Робинсон промолчал, продолжая ядовито ухмыляться, зато его приятель, простодушный увалень Клинт Фишер, тут же заявил:       — Так привезут же Томаса Рейли! Мой отец вчера помогал ставить трибуны для всех, кто захочет посмотреть.       — А мы с деревьев посмотрим, нам трибуны не нужны, — добавил Джим.       — А кто такой Томас Рейли? — удивленно спросила Пэгги Уэст, высокая некрасивая девочка с совершенно замученным взглядом. Она помогала матери с пятью младшими детьми, в школу заглядывала нечасто, а уж следить за новостями из далеких земель у нее вовсе не было ни времени, ни сил, ни возможностей. Так что Глэдис пояснила ей:       — Мистер Рейли построил огромный пароход, называвшийся «Горделивый». Этой весной пароход вышел в первый рейс, из Скендии в Бергию, но затонул, столкнувшись с айсбергом. Большинство пассажиров погибли.       — Да, — перебил Джим Робинсон, — на суде доказали, что они погибли из-за Рейли, из-за того, что он построил пароход черт знает как и из чего, и его выпороли!       Они с Клинтом звонко рассмеялись, искренне радуясь, что всяким важным взрослым тоже иногда влетает. Ну что ж, их даже можно понять.       — Да, — подтвердила Глэдис, подождав, пока мальчишки замолчат. — Томаса Рейли действительно, признав виновным в халатности при строительстве корабля, публично высекли кнутом. И сослали в Саутленд, хотя в какой именно город — не написали.       Довольно необычный приговор, к слову, и не только потому, что в Скендии и Бергии давно забыли о телесных наказаниях за уголовные преступления, но и потому, что в Саутленд никого не ссылали уже лет пятнадцать.       — Ужас, — буркнула Пэгги, морщась. Глэдис не стала уточнять, что именно показалось девочке таким отвратительным. Вот мальчишкам, по-хорошему, следовало бы напомнить о милосердии к ближнему. Но Рейли, во-первых, вряд ли можно было бы назвать их ближним, а во-вторых, Глэдис не хотелось сразу выставлять себя перед учениками лицемеркой. Ведь теперь, узнав про прибытие Рейли, она вправду собиралась пойти и посмотреть. Хоть какое-то развлечение в крошечном, сонном городке Джастисглори, куда она приехала меньше двух недель назад, но уже успела соскучиться.       Жизнь в Джастисглори была даже более размеренной, чем в городке, где Глэдис выросла — а может, так казалось после блеска и суеты Джозефвилля, главного горда в их колонии. Пусть при ее скромном жаловании она редко могла позволить себе развлечения — особенно, когда осталась одна, да и раньше — сам дух огромного города был точно насыщен электрическим светом, звонками конок и пароходными гудками, и напряжением всех сил. Но Джозефвилль пришлось покинуть: в школе, где она работала, вышел ужасный скандал из-за гибели нескольких учеников сразу, и хотя сама Глэдис была совершенно не при чем, тень накрыла ее наравне с прочими преподавателями. В школах Джозефвилля ей больше не было места. Пришлось снова воспользоваться добротой миссис Глиндерри, подыскавшей ей работу здесь.

***

      Впереди было еще два урока, а между ними — большая перемена. Глэдис заглянула в учительскую — выпить кофе. Оба ее коллеги были уже там, устроились у раскрытого окна в вытертых креслах. Как оказалось, про прибытие Рейли они знали, но идти любоваться не собирались.       — Это слишком жестоко, — рассуждала Джули, высохшая девица лет тридцати пяти, в очках с толстыми стеклами, лепетавшая, как ребенок, если только не приходилось визжать на хулиганов. — Какова бы ни была вина этого человека, он и так пережил столько ужасных потрясений, что устраивать спектакль из его появления на новом месте… Нет, я не понимаю нашего мэра.       — В чем-то Чемберс поступает справедливо, конечно, — рассуждал математик Фарелл, бодрый высокий старик с благородным профилем. — Таких лишний раз пнуть не грех. Этот негодяй Рейли наживался на других людях, наверняка пил кровь из рабочих на верфи, на украденные у них гроши купался в роскоши… Видал я таких! Да и слыхал много. Сами живут в особняках и разъезжают на заграничных автомобилях, а рабочим на тех же верфях по нужде отлучиться и то можно только на несколько минут!       Джули поморщилась, но прерывать Фарелла не стала. Глэдис тем более не вмешалась бы вразговор: на новом месте лучше слушать. Математик, разгорячась, продолжал:       — Вкалывать заставляют от зари до зари, за все норовят штрафы содрать, держат человека за скотину, а если он дохнет на работе, еще поди докажи, что не сам виноват, а это вы его заставили рисковать! А Рейли все мало было, вон на приличную сталь и заклепки и то не расщедрился. Так что за дело он получил, ох, за дело. Только, по-хорошему, забыть бы про него надо. Сослать туда, где вовсе людей нет, и пусть бы о нем не вспоминали. Нечего таких помнить. А то найдутся жалельщицы вроде тебя, Джули, или кому он покажется диковинкой, которую не худо бы и в гости зазвать, гостям похвастать… Так он здесь и обоснуется, и заживет припеваючи.       Джули слегка покраснела: хотя она считала себя эмансипанткой, упреки от мужчин сильно ее задевали. Да и сама, наверное, понимала: будь Рейли по-прежнему всесильным богачом, которому все в жизни само падает в руки, который нажился на чужом поту и крови, а то и на чужих жизнях, недоступным для возмездия тираном, она первая ненавидела бы его. Жалость она позволила себе только потому, что теперь он был слаб. Спорить с Фареллом насчет Рейли она не решилась. Но все же добавила:       — Рабочими сейчас помыкают все, тем более в Скендии. Это у нас рабочие заставляют хоть немного с собой считаться, но и то… Будто бы Чемберс и его братец лучше этого Рейли. Вы же слышали, что о них говорят… — она покосилась на Глэдис и осеклась, явно не желая что-то при ней рассказывать. Наверное, считала, что молодую девушку следует беречь от грязных историй. Что ж, Глэдис давно выучилась не улыбаться, когда хочется, но нельзя.

***

      Места на трибунах, разумеется, предоставлялись за символическую плату. Глэдис досталось не самое удобное — в среднем ряду, с краю. Однако, придя довольно рано, она успела понаблюдать, как рассаживаются местные «сливки»… Или хотя бы претендующие на это звание.       Местный мэр Чемберс, говорят, довольно дешево купивший это звание — человек с лицом, розовым, как ветчина, и до идиотизма полный энтузиазма. Его холеный, франтоватый братец с подкрученными усами и разряженная жена. Преисполненный иронии ко всему на свете доктор Куинси и его хорошенькая женушка; их Глэдис скоро должна была узнать побольше, потому что нанялась в свободное время готовить к пансиону их дочь. Преподобный Кетнберг, худой и вялый, болезненного вида человек, не особенно любящий появляться на публике. Говорят, куда больше он любил свой телескоп, но доктор Куинси, его приятель, считал своим долгом время от времени «проветривать» и «выгуливать» пастора. Ну и конечно, директор школы, Джагсон, низенький, лысоватый, с брюшком и гнусавым голосом — само обаяние, особенно когда его лицо украшала столь предвкушающая улыбка.       Про остальных Глэдис еще не успела ничего узнать от учеников, коллег и квартирной хозяйки. На нее саму, как на новое в городе лицо, тоже посматривали, и весьма доброжелательно, она сдержанно кивала и посылала вежливые улыбки. Но вот рябоватый сынок начальника полиции, вырядившийся по такому случаю в воскресный костюм, забил в барабан. На реке все заметили катер, приближающийся со стороны Сеймуртона — довольно большого приморского города в трех милях от Джастисглори. Брат мэра достал бинокль. Катер стал приближаться, причалил, и два полицейских помогли выйти рослому, плотному человеку средних лет, в наручниках.       Хотя в газетах публиковали фотографии Томаса Рейли, Глэдис не соотнесла бы их с тем, каким увидела его сегодня. Может, дело было в том, что одет он был сейчас куда проще — наверное, готовился слиться с толпой на новом месте — или в том, что все-таки изменился. Да, та же грубоватая, массивная фигура, хотя он заметно похудел, резкие и тяжелые черты лица, правда, утратившего самодовольство и вообще ставшего землистым, изможденным. Первый взгляд, который Рейли бросил на зрителей, был паникующим, он нервно обернулся на барабанщика, но тут же взял себя в руки и церемонно кивнул, когда его заставили остановиться и обернуться к мэру. Чемберс встал и откашлялся.       — Мистер Томас Рейли! Вы прибыли в Джастисглори, чтобы отбыть наказание за ваше преступление, известное каждому здесь…       Рейли снова сухо кивнул. Жена мэра громко и манерно попросила у деверя бинокль и бесцеремонно навела на лицо прибывшего. Глэдис привычно сдержала улыбку.       — Начальник полиции зачитает вам ваши обязанности и препроводит к выделенному вам месту, где вы можете жить. От себя же надеюсь, что в нашем городе, известном скромной и строгой жизнью, вы сумеете исправиться и если не станете достойным членом общества, то хотя бы не совершите новых преступлений.       Рейли на секунду саркастически усмехнулся, потом безупречно-вежливым тоном ответил:       — Спасибо, сэр.       Полицейские повели его к стоявшей поодаль повозке. Церемонию приветствия можно было считать оконченной, зрители стали подниматься с мест. Глэдис, спустившись с трибуны, и вправду заметила Робинсона, Фишера и еще нескольких учеников, взобравшихся на деревья; Джим подмигнул ей, но сейчас он и остальные мальчики вели себя тихо — должно быть, опасались стоявших в толпе отцов. А ведь наверняка им хотелось покричать какие-нибудь дразнилки, посвистеть, а то и чем-нибудь швырнуть в Рейли — словом, повеселиться. Увы, с малых лет приходится приучать себя к сдержанности. Послав Робинсону очень понимающий взгляд, Глэдис отправилась домой.       Она снимала комнату в уютном домике миссис Хайди, подвижной и румяной вдовушки с быстрыми глазами и седыми кудрями. Признаться, Глэдис была удивлена, не увидев ее на пристани: миссис Хайди любила пошутить и посмеяться, знала все городские сплетни — и вдруг пропустила такое важное событие.       Однако ей предстояло удивиться еще сильнее. У калитки соседей — ворчливого лавочника Клуни и его молодой жены — стояла та самая повозка, на которой увезли Рейли.       Глэдис задержалась было, чтобы поглядеть, что же будет дальше, но из дверей высунулась миссис Хайди и поманила ее.       — Я думала, вы тоже пойдете смотреть, как Рейли привезут, — заметила Глэдис, входя. — Там недорого брали.       — Вот еще! — хозяйка насупилась, чего с ней прежде не бывало. — Охота глазеть на такую срамоту.       — Да ведь с ним ничего не сделали, — мысленно Глэдис добавила: «К немалой досаде для многих». Кажется, миссис Хайди поняла. что она имела в виду, но тоже сердито промолчала. Лишь когда обе вошли в кухню, буркнула:       — Я уж несколько дней, как все знала. Клуни по секрету сказал. Рад, что подзаработает. А про то, что мэр устроить решил, услышала только утром на рынке.       Спорить с хозяйкой Глэдис не стала. Ее внимание привлекло другое зрелище, открывавшееся из окна: полицейские вышли из домика соседей. Клуни торопился за ними, в чем-то уверяя, а следом на миг мелькнул тонкий силуэт его жены. «Увидим, что будет дальше». В ту минуту Глэдис было очень досадно, что будущее нельзя знать наперед.

***

      Рейли приехал в субботу, но весь остаток дня не показывался: наверное, отдыхал после долгого путешествия по морю. Когда Глэдис проснулась на следующее утро, она едва вспомнила, что вчера в городе произошло нечто необычайное. Ну что ж, возможно, доктор Куинси и его жена, к которым она должна была заглянуть в понедельник, будут рады обсудить затею мэра, и к тому времени, возможно, Глэдис сумеет рассказать им и что-нибудь новое. Миссис Клуни точно не стерпит и прибежит рассказывать, как поживает ее необычный квартирант. Может быть, с ней даже удастся поболтать после службы. Глэдис не то, чтобы кем-то особенно интересовалась, но с детства усвоила, насколько сплетня, рассказанная вовремя и нужным тоном, помогает тому, чтобы тебя приняли. Хотя мать никогда не сплетничала, скоро стало ясно, что с нее не стоит брать пример.       Однако новости настигли Глэдис даже раньше, чем она ожидала. В церкви на той скамье, которую в прошлый раз занимали супруги Клуни, сейчас рядом с ними сидел, одетый как джентльмен, Томас Рейли собственной персоной, причем сидел совершенно спокойно, будто бы это не на него все собравшиеся сворачивали шеи. Среди прихожан пробежал ропоток. Глэдис принялась высматривать в толпе знакомых: Фарелл сидел с самым оскорбленным видом; Джули, поймав взгляд Глэдис, развела руками, миссис Куинси повторила ее жест. Доктора Куинси, кажется, происходящее забавляло, и лишь их маленькая дочка больше интересовалась кружевом на своем платье. Впрочем, длилось все недолго: пришел наконец преподобный Кетнберг, и всем пришлось притихнуть.       Надо отдать должное Кетнбергу, проповедь он читал вдохновенно, даже его обычно чуть слышный голос креп и звучал отчетливо и весомо, хотя пастору приходилось часто останавливаться и переводить дыхание. Но вряд ли кому-то здесь было интересно, что он говорил — по крайней мере, не Глэдис и не тем, к кому ей хотелось попасть в компанию. Однако же надо было и здесь соблюдать приличия. И она позволяла себе лишь украдкой посматривать по сторонам, ну а сегодня, конечно, ей хотелось понаблюдать за Рейли.       Кажется, пастора он тоже не слушал, погрузившись в свои мысли. Проследив за его взглядом, однако, Глэдис заметила, что он с непонятным выражением смотрит на кораблик у окна, золотящийся в лучах утреннего солнца, падавшего сквозь витражное стекло. Признаться, она представления не имела, зачем в церкви этот маленький парусник, пусть даже изящно сделанный; наверное, какая-то причуда Кетнберга.       Настало время петь гимн, и Рейли поднялся вместе со всеми, но кажется, не запел, а только принялся шевелить губами. Глэдис припомнила, что вчера, когда он ответил мэру, его голос звучал хрипло, будто сорванный. Что ж, можно догадаться, почему.       Служба закончилась, и прихожане стали покидать церковь. За порогом они сами разбивались на группы — и Глэдис на сей раз присоединилась к женщинам, окружавшим миссис Клуни.       Маленькая, с острым, как у хорька, личиком, одетая дешево, но с претензией на моду, миссис Клуни разрумянилась от удовольствия. Ее засыпали вопросами, она только и успевала отвечать.       — Ну как он, не зазнается? Не задирает нос?       — Небось, все ему не так?       — Из комнаты-то показывается?       — А на что жить собирается?       — Вчера весь вечер просидел у себя, точнее, лежал, я подглядела, — сообщала миссис Клуни. — К ужину вышел. Вроде вежливый, а все-таки… Как будто близко не подпускает, себе на уме. Работу будет искать, помощь ему принимать нельзя.       — Ой, и куда же его возьмут? — громко возмутилась рослая женщина в пестром платье. — Кому этот белоручка тут сдался?       — Так может, на то и расчет? — отважилась предположить Глэдис. Все сразу обернулись на нее, что слегка смутило, но в конце концов, родители учеников не страшнее их самих. Она продолжила:       — Рейли, насколько помню, запретили строить корабли. Больше он ничего не умеет. Что ему тут делать? Придется или наниматься в батраки, ли…       Она не договорила: женщины вокруг расхохотались.       — В батраки! Да он полчаса не выдержит!       — Он лопату-то в руки не возьмет — сломает!       — Его оттуда хворостиной погонят!       Домой Глэдис отправилась, чувствуя, что давно так не смеялась.