Часть 1

Все началось со склада. Вернее, не так: на складе всё закончилось. А началось всё, вообще-то, с нарушенных обещаний и не выполненных договоренностей, потому что в тот день Пятой снова некогда было её тренировать. – Я нашла замену, – быстро сказала та, не поднимая взгляда от какого-то потрепанного свитка, перекинутого через стол: бумага местами пожухла, кое-где съежилась от огня, превратившись в хрустящие черные хлопья, а в самом центре полотна зияла огромная дыра. Рядом, прямо возле локтя Цунаде, громоздились друг на друге ещё четыре таких же свитка – по одному на каждый день, который Сакура наверняка проведет без её внимания. – Какаши встретит тебя на восьмом полигоне. – Какаши-сенсей? – Сакура озадаченно моргнула, очень надеясь, что просто ослышалась. – Он самый. Она закатила глаза и беззвучно приложилась лбом о прохладный дверной косяк: – Да уж, встретит он, ага. Сейчас жди его битый час на солнцепеке. Так оно и оказалось. В соснах перекликались птицы, за тенистым навесом утюжил землю зной. Сакура чувствовала, как её спина мокнет под безрукавкой, как струится между лопаток едкий пот, и с каждым мгновением ожидания ненавидела Какаши-сенсея всё сильнее. «Ещё две минуты – и ухожу», – решила для себя она, нервно барабаня пальцами по перилам, рассекая ногой воздух. Прошла ровно одна минута и тридцать семь секунд, когда пространство сбоку от неё содрогнулось от чужого присутствия. Кожу обдало знакомой прохладной чакрой: земля и молния, вода и ветер. Совсем мало огня. – Йо. Он не выглядел так, будто сильно спешил (он никогда так не выглядел): лица, как обычно, не видно – лишь стальной оттенок, обрамляющий зрачок. Волосы в беспорядке и поднятая в приветственном жесте рука – длинные суставчатые пальцы, обтянутые полуперчаткой. Стандартная, непримечательная экипировка джонина. – Вы опоздали, – злобно заметила Сакура, отталкиваясь от перил и делая широкий шаг ему навстречу. – Прости-прости, – он улыбнулся. Дежурной улыбкой, которая не коснулась его глаза. Слабое движение губ под маской. Сакура только сейчас поняла, как же давно они на самом деле не виделись. С тех пор, как Саске-кун ушел из Конохи, а Наруто отправился в странствие с Джирайей, их команда фактически прекратила свое существование. За всё это время Какаши-сенсей ни разу не интересовался ею и её успехами, не инициировал встреч, а ей было неловко навязываться, набиваться ему в ученицы, да и вообще зачем?.. После исчезновения Саске многое потеряло смысл. Расписание тренировок, занятий и смен, позволявшее ей отдыхать лишь по воскресеньям, бесило, как короткий поводок: с утра до вечера то на полигоне, то в библиотеке за свитком, то в госпитале принеси-подай. Дни и недели давно слиплись в остывшую рисовую кашу, но иначе Сакура уже не могла. Когда ты не гений клана, не джинчуурики, не обладаешь ни выдающимися способностями, ни улучшенным геномом, да что там – даже в десятку сильнейших шиноби своего выпуска не входишь, то ты учишься прилежанию и смирению. Труду и терпению учишься. Потому что выбора нет. Когда ты слабое звено в команде, только и делаешь, что плетешься в хвосте, а единственный твой талант – это упорство (ну, ладно, ещё контроль над чакрой и, самую малость, гендзюцу), то привыкаешь довольствоваться тем, что есть, и выжимать из своих скромных возможностей максимум. Потому что лучше так, чем вообще никак. Кто бы что ни говорил, а быть всю жизнь генином – стыдно. Сакура почесала нос. Солнце шпарило прямо в глаза, Какаши-сенсей рассматривал её, будто впервые в жизни видел: обидный, немного удивленный взгляд. Наверное, именно так смотрят на найденную случайно вещь, о пропаже которой уже успели забыть. Оно и понятно: не так давно под его опекой находились гораздо более интересные и перспективные ученики. Куда уж ей. Тонко заныла уязвленная гордость. – Что? – не выдержала и ядовито спросила Сакура. – Вспомнили, наконец, как я выгляжу? Какаши-сенсей медлил с ответом: стоял напротив, такой высокий, что ей приходилось задирать подбородок и моргать от слепящего света, и просто смотрел на неё – точно и впрямь знакомился заново. Она чувствовала его взгляд на своем лице: спокойный и внимательный, чем-то похожий на подбрасывание монетки – словно он постоянно перебирал в уме варианты. – Я, конечно, давно тебя не встречал, но не настолько же, – его суровые черты дрогнули и смягчились в привычном улыбчивом прищуре. Вообще не изменился. Интересно, она для него тоже совсем не изменилась?.. – У нас не очень много времени сегодня. Пойдём. *** Оружейный склад был затерян в глубине леса и выглядел полузаброшенным: дерево стен потускнело и рассохлось от времени и непогоды, облупившаяся краска на воротах обнажила язвы ржавчины. Обезвредив несколько ловушек на входе, Какаши-сенсей пропустил её вперед, двинулся следом и со скрипом замкнул за ними тяжелую створку громадной двери, чьи очертания терялись где-то под самой крышей – на мгновение внутри стало совсем темно и тихо. И тут же Сакуру с головой накрыли запахи: пыли и пороха, сырой древесины и коррозии, оружейной смазки и сухих пайков. Её глаза так и не успели привыкнуть к темноте, когда сбоку послышался щелчок выключателя и помещение затопил мягкий урывчатый свет. – А ничего, что мы тут... ну, тренируемся? – она задумчиво провела ладонью по одной из запыленных полок со снаряжением, подула на кончики пальцев. – Ничего. У меня допуск, – усиленный эхом голос Какаши-сенсея донесся откуда-то сверху. Сакура задрала голову на звук и увидела, что тот успел забраться на второй уровень, обнесенный со всех сторон оградой, и теперь увлеченно копался в каком-то ящике. Быстрый, как молния. – К тому же, по четвергам сюда всё равно никто не заглядывает. Не волнуйся, Сакура, здесь нам не помешают. Сакура понятливо хмыкнула и отвернулась, мгновенно заскучав. В старом помещении склада царил бархатный полумрак, стойки с оружием и припасами тянулись сплошной стеной куда-то в темноту. От нечего делать она скользила по ним беглым невнимательным взглядом, различая издалека зеленые кипы жилетов, аккуратные пирамидки новых свитков и пухлые стопки печатей, поблескивание стали клинков и яркость знакомых ей коробок с боевыми пилюлями. Чего здесь только не было… – Может, научите меня драться на мечах? Вон тот выглядит мило, – она кивнула в сторону здоровенного тати на подставке, настолько же смертоносного, насколько тяжелого, даже на вид. – Не твой стиль, – не потрудившись посмотреть, сухо отмел её идею Какаши-сенсей. Его взгляд остановился, руки на мгновение замерли над корзиной, доверху набитой каким-то ветхим тряпьем, пальцы начали бегло перебирать слои ткани, полезли на самое дно. – Точнее, не совсем подходящий тебе. Стиль боя, который ты выберешь, должен учитывать твои особенности и сильные стороны. – Мои сильные стороны? – оживилась Сакура. Ей осточертело перекрикиваться с ним, и, плюнув на всё, она взбежала вверх по отвесной опоре, спрыгнула на шаткие половицы в полуметре от него. Выпрямилась во весь рост и украдкой облизнула губы. Чужое внимание, пусть и сугубо профессиональное, всё же льстило, болтать о себе любимой оказалось удивительно приятно. – Это какие, например? Какаши-сенсей поднял голову и посмотрел на неё сквозь упавшие на лоб волосы, сквозь дрожащую солнечную тень лампы. Полузнакомый ей человек в этом тусклом, скупом освещении. – Например, контроль над чакрой. Но это ты и без меня знаешь. И, уверен, уже вовсю используешь. Сакура прикусила щеку изнутри. Проницательный какой. – А ещё? – Это нам только предстоит выяснить. Но – не сегодня. Сегодня в приоритете другое, я бы хотел обучить тебя кое-чему. И, Сакура, советую слушать предельно внимательно, потому что это знание может однажды спасти тебе жизнь. Сакура в оцепенелом молчании наблюдала за тем, как Какаши-сенсей переворошил всю корзину и, так и не найдя того, что искал, принялся обследовать содержимое ячеек у стены. От тридцатиградусной жары мысли в голове ворочались совсем туго и неохотно. – Даже так? – выговорила она, изо всех сил стараясь состроить заинтересованный вид. – Ну, тогда я вся внимание. Одна тихая минута, несколько перевернутых вверх дном коробок, пыльная взвесь в воздухе, от которой противно засвербело в носу, – и Какаши-сенсей наконец-то выпрямился, сжимая в пальцах заветную находку: длинную, смотанную кольцами веревку. Сакура, всё это время изучавшая собственные ногти, подняла глаза и озадаченно уставилась сначала на рыхлый моток в его руке, а затем – на него самого. Серьезно? Он что, издевается над ней? – Расскажу тебе историю. Невеселую, – как всегда издалека начал Какаши-сенсей. – У вас разве есть другие? – не удержалась от глумливой улыбочки Сакура, но тут же захлопнула рот, встретив долгий немигающий взгляд, наставленный на неё в упор. – Простите. – Она с силой потерла пальцами лоб, чувствуя себя круглой дурой. – Продолжайте. Вот опять. Почему она это делала? Эта её резкость на грани грубости, безуспешные попытки раз за разом его зацепить, подковырнуть, вывести на реакцию... Она ощущала в себе тихую переполняющую злость – так много злости и бесполезной слезливой жалости к себе, – как если бы он действительно задел её своим невниманием и холодной отстраненностью на протяжении всех этих месяцев, и теперь она пыталась отыграться за все свои обиды сразу – надуманные или вполне реальные – и что-то ему доказать. Потому что, вполне возможно, ей было не так уж и безразлично, что он там о ней думал (и думал ли вообще). Потому что, на самом деле, его мнение о ней, её навыках и достижениях что-то да значило. Потому что в глубине души ей самую малость, но всё-таки хотелось быть оцененной им. Хотелось, чтобы он, наконец, заметил её – тоже. Уж в этом-то она могла себе признаться?.. Она позволяла себе так много, ведь прекрасно знала: он никогда не ответит ей жестко, не поставит на место, даже простого замечания не сделает. Стерпит её кошмарное нахальство, примет любую её придурь и идиотскую выходку, выдержит даже её удар – погасит его собой, своей непрошибаемой спокойной силой, не сказав ни слова упрека. Она знала, что ей сойдет с рук почти всё, что бы она ни вытворила. Она знала его достаточно, чтобы быть в этом уверенной. Она не понимала лишь одного: почему он был с ней таким. Взгляд Какаши-сенсея перестал выжигать ей висок, когда он, наконец, заговорил ровным, слегка натянутым тоном: – В последнее время в окрестностях Конохи участились случаи исчезновения наших бойцов. Информации пока немного, часть её засекречена, доподлинно известно лишь, что группа неопознанных шиноби расставляет хорошо замаскированные силки и растяжки в лесу: способ ли охоты или же часть какого-то ритуала – мы ещё не выяснили, – он сделал паузу и сжал переносицу двумя пальцами – указательным и большим – так, словно рассказ ненадолго оставил его без сил. – Как бы то ни было, суть одна. Ниндзя нашей деревни по собственному незнанию и неосмотрительности угождают в ловушки и, не сумев вовремя из них выпутаться, попадают в руки врага прежде, чем успевает прибыть отряд подмоги. Те, кому не повезло спастись, просто растворяются в темноте леса и больше не выходят на связь. Что с ними делают в плену, каким пыткам и истязаниям подвергают, живы ли они ещё – никто не знает. Поиски не дают результатов. Сакура слушала все эти ужасы и отчетливо ощущала, как по её рукам пробегает зябкая дрожь, как поднимаются тонкие волоски на затылке. Какаши-сенсей стоял в метре от неё, аккуратно нарезанный на косые ломти светотенью, подпирал стену плечом и задумчиво всматривался в её лицо. Наполовину затянутый черной тканью профиль, строгая линия челюсти, острый подбородок. Почему-то сейчас его взгляд казался куда мягче и темнее, чем обычно. – Любая миссия за пределами деревни теперь опасна вдвойне, – добавил он. – Даже сбор лекарственных трав или поимка сбежавшего питомца. Сакура убийственно сощурилась. Что, правда? Дурацкие пустяковые миссии ранга D? Неужели он настолько низко оценивает её уровень? Пришлось шумно втянуть воздух носом и призвать на помощь всё самообладание, чтобы снова не начать язвить ему в ответ. – К чему вы ведёте? – лаконично поинтересовалась она, унимая невольную дрожь оскорбления в груди. – И что предлагаете? – Я бы не хотел, чтобы с тобой случилось нечто подобное, Сакура, – тихим низким голосом проговорил Какаши-сенсей. Он ненадолго замолчал: будто тщательно обдумывал то, что собирался сказать дальше, перебирал и взвешивал слова у себя в уме. А Сакуре вдруг стало почти совестно за свое недавнее поведение: он сейчас что… правда волновался за неё? – Техника, которой я хочу обучить тебя, достаточно специфическая: она не требует чакры или физической силы, зато требует максимальной ловкости рук, исключительной концентрации и стрессоустойчивости. Я не стану обещать тебе, что будет легко или что всё сразу получится, но мы можем попытаться и посмотреть, что из этого выйдет. Что скажешь, готова? – Да. Черт тебя дери. Он коротко кивнул – не столько ей, сколько собственным мыслям – и сделал шаг навстречу, отделяясь от стены. – Хорошо. Тогда сегодня ты будешь учиться развязывать узлы и выпутываться из веревок. *** Под самой крышей постройки было сооружено некое подобие чердака: ветхие ступени закручивались спиралью и круто уходили вверх, к широкой дощатой платформе, заваленной старыми тренировочными матами (кому вообще пришло в голову их тут складировать? Насколько сумасшедшим нужно было быть, чтобы затащить их сюда?). Дерево стропил потемнело и разбухло от сырости, кровля местами прохудилась: длинную щель между листами черепицы подсвечивал солнечный блик. Судя по шорохам и воркованию, где-то неподалёку успели свить гнездо голуби. Чем дольше Сакура осматривалась, тем сильнее крепли её сомнения относительно того, что здесь вообще можно было находиться, не говоря уже о том, чтобы проводить тренировку. Какаши-сенсея же, по-видимому, ничего не смущало: тот наспех расчистил от хлама один из матов – наименее потрепанный на вид, – подтащил его поближе к свету единственной потолочной лампочки и бросил поверх моток веревки. Её обучение началось. Следующие полчаса жизни Сакуры прошли в нудных объяснениях и демонстрации различных видов узлов на практике. Она сворачивала веревку в петлю, что-то куда-то продевала, затягивала, расслабляла, снова затягивала, неизбежно путалась и, казалось, уже совершенно ничего не понимала. Крыша склада грелась на солнце будь здоров – голова была тяжелая и дурная, зной и внезапно накатившая жажда растворяли добрую половину смысла лекции. До Сакуры начало постепенно доходить, по какой такой причине маты хранились именно здесь: скорее всего, тут, на чердаке, их сушили после тренировок. Оно и неудивительно, в таком пекле что угодно высохнет на раз-два. – Сейчас ты видишь, как этот узел выглядит со стороны. И пока что это легко, – продолжал вещать Какаши-сенсей. Сакура сидела напротив, уперев локоть в колено, уронив подбородок на подогнутую ладонь, и изредка утомленно кивала. Было ни черта не легко. – А теперь представь, что он завязан у тебя за спиной или, скажем, на горле… Он ненадолго замолчал и тихо сглотнул – Сакура меланхолично проследила взглядом за тем, как дернулся кадык на его шее, обтянутой тесной, гладкой материей. Наверное, Какаши-сенсея тоже мучили жара и жажда. – …В общем, если он оказался где угодно вне зоны видимости. Потому и важно уметь определить на ощупь, что это за узел, понять его плетение. И знать, как быстро его распутать. Понимаешь, о чем я говорю, Сакура? Вместо ответа Сакура тяжело моргнула слипающимися ресницами, прогоняя сонливость. – Давайте к практике, – поторопила она. Поёрзала на месте, меняя позу, гибко потянулась – так, что отозвались затекшие лопатки и шея – и хлопнула себя по коленям, лишь бы хоть немного взбодриться. – С теорией я, вроде как, уже разобралась. – Уверена? – нацелив на неё свой серый глаз, он ждал ответа. Бледная тень улыбки мерещилась Сакуре под маской, хотя тон Какаши-сенсея оставался кристально серьезным. Гребаное июльское пекло. – Уверена, – из чистого упрямства выпалила она. Вышло несколько резче и громче, чем хотелось: совсем рядом, прямо за стеной, вспорхнула растревоженная птица. – Тебя уже связывали раньше? – внезапно поинтересовался он, не сводя с неё прямого, абсолютно нечитаемого взгляда. – Что?.. – переспросила Сакура глупо. На миг показалось, будто она ослышалась: так странно и даже немного смущающе прозвучал вопрос. Она суматошным движением заправила короткие прядки волос за уши, нервно облизнула губы и пробормотала, слегка розовея лицом: – Нет. Не связывали. – Что ж, – Какаши-сенсей посмотрел вниз, на свои руки, и Сакура с облегчением опустила глаза вслед за ним: длинные ловкие пальцы в обрезанных перчатках, светлые, почти прозрачные волоски на лучевых костях. Идиотская жара. – Предупреждаю: это может быть неприятно. Сакура скептически изогнула бровь. Подергала за хлипкую нитку, свисающую с конца веревки. Подумаешь, какая-то тряпка несчастная. – Я готова. Начинайте. Больше он ничего не сказал. Просто взялся за её плечо – его рука слегка напряглась, ровно настолько, чтобы перейти от состояния покоя к твёрдой хватке; горячая большая ладонь на треть её грудной клетки, запах мха, теплого дерева, дыма пороха, идущий от пальцев, – и развернул спиной к себе. Даже в таких ненавязчивых прикосновениях ощущалась скрытая сила, умеющая причинять боль. Безразличная мощь уверенного в себе человека. Веревка, валявшаяся у Сакуры где-то между коленей, скользнула змеей по её бедру и скрылась из виду, когда Какаши-сенсей быстро, с холодным молчаливым проворством скрутил ей руки так, что пошевелить ими толком не могла. Несколько витков туго обернулись вокруг её тела, сдавив грудь, рёбра и плечи, одно тесное шершавое кольцо легло на шею – и Сакура сглотнула, чувствуя, как у неё теплеют кончики ушей. Она попыталась отмахнуться от подспудного щекотливого беспокойства, не обращать внимания на временный дискомфорт. В конце концов, это всего лишь тренировка. Отработка пройденного материала на практике – и только. Ничего особенного. Жёсткое плетение, стянувшее её лодыжки – ровно там, где заканчивались крепления сандалий. Близкое тепло чакры и движение пальцев в миллиметре от её кожи, пока Какаши-сенсей завязывал очередной узел. Она не запомнила, сколько всего их было, этих узлов – так молниеносно всё произошло. Когда он приподнял её – точно игрушечную – и аккуратно уложил на бок, Сакура едва сознание не потеряла от этой спокойной бескомпромиссной силы: от этой силы совершенно некуда было деться, её удерживали на месте крепко, но не грубо, а чёртовы верёвки и внезапно накатившая слабость в мышцах не позволяли толком двинуться. Ещё никогда в жизни она не чувствовала себя так. Настолько… беззащитно и открыто перед другим человеком. Гладкая поверхность мата обожгла холодом. Сакура втягивала ртом спертый воздух склада, чувствовала плечом твердость слежавшегося поролона и осознавала, что едва может дышать. Все звуки вдруг стали казаться оглушающе громкими: её собственные дрожащие вдохи и ускоренное биение сердца, далекий шум леса, пронзительный писк птенцов в гнезде под скатом крыши… запахи полироля и стали носились в воздухе, будто сквозь её нутро. Все чувства обострились до предела. Ей нужно было скорее освободиться, но она даже отдаленно не представляла, как. Сакура в бессилии откинула голову назад, ощущая шершавое трение веревки на своем горле, переживая серию ярких, противоречивых, совершенно ненужных ей ощущений, и вперилась в потолок – сквозь подрагивающую дымку собственных ресниц, сквозь упавшую на лицо прядь челки. Тихо вздохнула, стараясь подавить дрожь, но та никак не проходила. Перед глазами всё путалось. Так. Прежде всего – освободить руки. Да, по логике, начать следовало именно с этого. Сакура шевельнула пальцами одной руки в попытке дотянуться до запястья другой: в подушечках кололся нехороший холод, но она старалась об этом не думать, пока ощупывала крепкий витой узел, расположенный на неудобной высоте и завернутый внутрь каким-то непостижимым образом. Она касалась его раз за разом и не понимала, что это был за узел. Какаши-сенсей не показывал ей ничего подобного во время обучения, она бы точно запомнила. Запомнила бы, ведь так?.. Закусив губу от бессильной досады, Сакура зажмурилась и наугад дернула ближайшую петлю, которую смогла нашарить – узел не поддался, лишь затянулся ещё туже, почти передавив кровоток. Её начала охватывать безотчетная тревога – мерзкое, заслоняющее реальность чувство. От усилий становилось жарко, капли пота бежали по лбу, заливая глаза. Ощущая себя неповоротливой, вяло трепыхающейся гусеницей, Сакура кое-как перекатилась на другой бок – и чуть не уткнулась носом в бедро Какаши-сенсею: всё это время тот был рядом и оставался невольным молчаливым свидетелем её позора. – Не получается, – пожаловалась она, безуспешно пытаясь убрать дуновением прилипшую челку с лица. Какаши-сенсей слегка дернул головой, услышав её голос. Так, точно бы она его разбудила. – Вижу, что не получается, – он нехотя опустил раскрытую книгу, которую непонятно когда успел начать читать, и пристально посмотрел на неё сверху. Его глаз потемнел и напоминал теперь цветом грозовое небо, зрачок постепенно расширился, почти полностью вытеснив радужную оболочку. – Пробуй ещё. – Да не получается, говорю я вам! – Сакура словно со стороны услышала свой взвинченный, подрагивающий от паники тон. – Не слышите, что ли?.. – Она вдруг поняла, что стремительно заливается румянцем от злости и смущения: по яркому жгучему пятну на каждой щеке. И если бы Какаши-сенсей всё еще держал её, он бы точно почувствовал, как её трясёт. – Помогите мне уже, чего сидите? Он помедлил, а затем немного наклонил голову и едва слышно выдохнул, будто рассмеялся. Сакура внимательно посмотрела на него. – Нет. Вот и всё, что он сказал. – В смысле, «нет»? – выдавила она совсем тихо. Губы почти не шевелились от ужаса, и, наверное, Сакуре стоило сейчас заплакать, ведь обычно заплакать Сакуре ничего не стоило. – В прямом. Выпутывайся давай, – проговорил он сухим, абсолютно лишенным эмоций голосом, прежде чем снова уткнуться в книгу. Зашелестели бумажные страницы. Сакуре вдруг стало душно до темноты в глазах: словно кто-то взял и ненадолго выключил свет на чердаке. К лицу прилила горящая кровь, комок страха забил горло, и она согнулась пополам, скрючилась поперек мата, переживая острейший за всю свою жизнь приступ паники, превратившись в её эпицентр. Веревки впивались в тело, резали кожу, сдавливали грудь до болезненной тесноты. Сакуре внезапно перестало хватать воздуха, её дыхание перешло в рваные выдохи без возврата. Прямо сейчас, в эту самую секунду, она находилась в полушаге от слепой всеобъемлющей истерики. – Развяжите меня!.. Мне сложно дышать, – запрокинув голову, простонала совсем немощным, надломленным голосом она. Вместо ответа – молчание. Нулевая реакция, полное отсутствие интереса. – П-пожалуйста! Какаши-сенсей!.. – Сакура задергалась так яростно, что едва не скатилась с мата. В висках всё ещё ужасно стучало, но зрение постепенно начало к ней возвращаться: она видела, как Какаши-сенсей наконец-то отнял руку с книгой от лица и потер опущенное веко пальцем. Его глаз открылся, серый, будто шторм – замутненная радужка и зрачок-воронка, – он смотрел прямо на неё. Сакура наблюдала, как медленно наливается тьмой его взгляд, и не могла шелохнуться. – И не подумаю, – его тон оставался суровым и совершенно бесцветным, хотя пульс у Какаши-сенсея зашкаливал не хуже, чем у неё самой – она лежала совсем близко и слышала. Ей казалось, будто она слышит. Удивительно, как много всего ей сейчас казалось… Он всё ещё смотрел на неё сверху вниз, но больше не хотел пересекаться с ней взглядом, пялился куда-то ей в плечо или в ключицу, избегая прямого зрительного контакта, и Сакура крайне смутно догадывалась, почему. Она облизнула губы, ощущая, как грубая веревка впивается в её горло, как чувствительно жмёт на трахею... Сколь бы паршиво ни было это признавать, но разговор помогал хоть немного отвлечься, и Сакура продолжала хвататься за эту «соломинку» с гибельным восторгом утопающего – что угодно, лишь бы только спастись от мерзкого чувства сжатия грудной клетки, от дрожи в теле и губительной слабости в мышцах. – Меня всё равно скоро найдут и освободят, – уперто промямлила она, очень стараясь изобразить спокойствие, которого не чувствовала и в помине: её дрожащая перекошенная улыбка наверняка больше походила на жалкую гримасу отчаяния. – Цунаде-сама в курсе, что я с вами. Если со мной что-нибудь случится, вам это аукнется, вот увидите. Пыльный сноп солнца снова пробился сквозь брешь в крыше и полоснул бликом по тусклому серебру хитай-ате. Бровь Какаши-сенсея слегка напрягалась, на дне распахнутого зрачка шевельнулось что-то холодное и острое. – Ты всерьез думаешь, что кто-то сюда ходит? – очень тихо спросил он. – Это заброшенный склад, Сакура. Давай будем реалистами: никто тебя здесь не услышит. И не найдет. – Его глаз, ставший прозрачным от дневного света, вперился в её лицо и больше ни на миг не терял прицела. Из-за этих его слов, его взгляда и ледяного голоса у Сакуры шкалило сердцебиение и стыдно намокали ладони. Грудь уже распирало изнутри, удушье билось в ушах. – Выпутывайся. Или умрёшь. Последние слова он произносил почти шепотом. Или нет. Сакура ничего уже не слышала. Её охватила слепая первобытная паника, соединенная с оцепенением, как бывало в самых жутких снах. Ползучее чувство ужаса сковало внутренности. Она попыталась закричать, позвать на помощь, но из её горла вырвался лишь низкий задыхающийся звук. И тогда Сакуру внезапно придавило осознанием: никто и впрямь не придет. Никто ей не поможет. Это конец. Колючее прозрение. Страх во всех органах чувств. То, что случилось дальше, было похоже на точный, хорошо поставленный удар под дых: свет померк, с раскрытых губ Сакуры слетел сиплый, ослабленный кашель. Её всё же ненадолго отключило, кажется. Потому что пришла она в себя, лежа на боку, с подтянутыми к груди коленями – слушала монотонный звон в ушах и никак не могла выровнять дыхание, словно минутами ранее бежала изо всех сил. Сквозь линзу слез и мельтешение ресниц она видела прямо над собой лицо Какаши-сенсея: напряженную складку его губ, бледную кожу скулы, исчезавшую под тканью маски. Он нависал над ней, заслоняя собой свет – совсем близко. – Сакура!.. – пробился сквозь ватность в голове его низкий встревоженный голос. Сакура вдруг поняла, что у неё мокрое лицо, что она вся дрожит, будто от холода. А потом – ощутила большую теплую руку на своем плече и внезапно для самой себя разрыдалась. Не столько от обиды, сколько от облегчения. – Ненавижу вас! – прохрипела она, смаргивая злые слезы. – Как же я вас ненавижу!.. – Знаю, – сказал Какаши-сенсей полушепотом. От поглаживающих движений его пальцев по коже бежали мурашки. – Знаю, прости меня, Сакура. Я виноват. Не думал, что всё так серьезно. – Она всхлипнула и снова подняла на него глаза: он буквально гвоздил её своим тяжелым беспокойным взглядом, протектор чуть сбился на бок, открывая неровную линию старого шрама. Коротко сверкнуло алое. Ещё никогда в жизни Сакура не видела его шаринган так близко. – Можешь избить меня сразу, как только освободишься от веревок. Я даже уворачиваться не стану, обещаю. Ей следовало бы дернуть сейчас плечом, сбросить его прикосновение со своей кожи, но она не могла. Не хотела. – Дурак вы, понятно? – вяло и по-детски огрызнулась Сакура. Cлова показались ей песком во рту. – Понятно. На лице Какаши-сенсея промелькнула странная эмоция: борьба напряженности с облегчением. Его губы под маской едва заметно дрогнули, в их уголках затеплилась улыбка – и Сакура ощутила, как её сердце пеленает непонятное чувство. В животе точно застряла пружина: она медленно скручивалась и нагоняла давление так, что становилось слишком жарко. Ей было… нехорошо. Суставы ломило, нервы напоминали колючую проволоку, колени Сакуры до сих пор были полны мокрой ваты, она всё ещё с трудом могла шелохнуться, вот только неудобства теперь доставляло отнюдь не это. Отклик её тела неуловимо изменился: дрожь никуда не делась, но помимо неё внутри поселилось ещё и странное томление. Голод. Жесткие, врезавшиеся в тело перетяжки. Давленные, горящие следы от веревок на её коже, тугой жгут вокруг шеи, мешающий дышать. Сладкое, неправильное чувство тотальной беспомощности. Обездвиженности. Полной зависимости от чужой воли и следующей прихоти. Это было ужасно настолько, что Сакура закусывала губу и отчаянно жалела, что не могла прикусить ещё и руку. Волнение и стыд шли от неё, как тепло от печки. У неё тряслись ноги, мокрая прядка облепила щеку и лезла теперь концами прямо в нос, заставляя морщиться от неприятной щекотки, – и тогда, словно прочитав её мысли, Какаши-сенсей медленно протянул руку к её лицу: мягко, совсем невесомо провел по скуле пальцами, убирая налипшие волосы. Завел влажный локон ей за ухо, мимолетно огладив висок… Не помня себя, Сакура прильнула к его раскрытой ладони, впитывая электрическое покалывание его чакры на коже, полностью забирая себе его прикосновение – и тихо застонала. Голову точно в воду опустили – в тот момент она ничего не слышала, только видела прямо над собой его затуманенный, полуосознанный взгляд, его длинные белёсые ресницы, рельеф мышц на его шее сквозь тонкую ткань. Пульс спрятанной вены в каких-то жалких дюймах от её лица. Какого черта она вообще на него смотрела? Какого черта она делала?.. В животе сладко потянуло: там, в самом низу, как будто лопнул крошечный пузырек – и между ног растеклось влажное, стыдное тепло. Сакуру с головой захлестнуло жаром. От безысходности, от несправедливости всего, что с ней происходило, от тесноты в груди хотелось расплакаться. Но самое ужасное – ей хотелось, чтобы он прикоснулся ещё. Неважно как и где… Как угодно. Она дышала, стараясь не тревожить это желание. Оно болело между ребрами при каждом вдохе. Какаши-сенсей аккуратно отнял руку от её пылающего лица и выпрямился, уводя взгляд в сторону. Сакура видела, как ожесточился и помрачнел его профиль, как сжались в дрожащий кулак его пальцы – внизу, рядом с валяющейся, позабытой книгой. – Какаши-сенсей, – шепотом позвала она, не узнавая своего голоса. Горячий румянец, полностью заливший её щеки и шею, сделался почти удушливым. – Пожалуйста. Ещё… Он вскинул подбородок, точно ворот водолазки слишком жал. Нервный жест, скрывающий минутное колебание. В его собранном взгляде, брошенном поверх маски, блеснула сталь. – Нет, – сказал он. – Нельзя, – сказал он. Но его сопротивление было рассудочным и слабым. Они смотрели друг на друга, наверняка думая об одном и том же, пока воздух между ними не завибрировал от напряжения: натянутый, как струна, задев которую, услышишь неприятный, расстроенный звук. – Я никому не расскажу. Никто не узнает, – Сакура сама не понимала, что несёт. Чертовы веревки сводили её с ума: они точно вживились в кожу, став её частью – грубыми наростами на чуткой, отзывчивой поверхности. Голова звенела от пустоты, низ живота медленно наполняла тугая, давящая истома. Это было настолько невыносимо, что она готова была в любой момент снова расплакаться. – Я не могу так, – тихим отчаянным голосом заговорил Какаши-сенсей. – Ты сейчас уязвима, быть может, немного запутана. – Сакура приподняла бровь: мол, продолжайте, очень интересно. В сложившейся ситуации слово «запутана» звучало особенно комично. – Ты не понимаешь, о чём просишь. Не можешь мыслить здраво, не в состоянии дать отпор. – Я и не хочу давать вам отпор, – зло выпалила она. – Вы вообще ничего не соображаете? В самом деле дурак, что ли? Он простонал что-то нечленораздельное, закрыл лицо ладонями и испустил долгий тяжелый вздох. – С тобой невозможно разговаривать, – проинформировал. – Ну и не разговаривайте, больно надо. Я вас не общаться со мной прошу. – Сакура. Усталость и хорошо скрываемое смятение проступили на его лице складками у рта, маленькой надломленной морщиной между нахмуренных бровей. Его зрачок сильно расширился, затопив радужку – серый глаз горел в полутьме сухо и жарко. Он был измотан, выбит из равновесия, растерян и зол – и Сакура это понимала. Она ощущала на себе его прямой неотрывный взгляд, улавливала горячую пульсацию его чакры, вдыхала его близкий запах – яркий, отчетливый запах Какаши-сенсея, мужской, прохладный, древесная кора и электричество, – этот запах начисто перебивал запах старого склада и её собственный. Она только теперь заметила. Он ведь мог развязать её и отпустить уже много раз, если бы действительно хотел. Мог закончить всё это, осадить её так, чтобы рта больше не посмела открыть, мог обернуть всё в шутку, в конце-то концов… Но он смотрел на неё. И они оба это знали. Сакура поерзала на мате, не в силах больше найти себе места. Просто до ужаса, до сводящих судорогой коленей хотелось обо что-нибудь потереться – и от безнадеги она потерлась горящей щекой о плечо. Облегчения не наступило, скорее, наоборот: в тех местах, где путы въелись в её тело от движения, кожа просто запылала. От этого чувства невозможно было сбежать и спастись – ему можно было только поддаться. Впустить в себя. Перестать сопротивляться и, наконец… Сакура выгнулась до тугого натяжения веревок, до прострела боли в плечевом суставе – врезалась виском в твердую поверхность и застонала, кусая губы, теряя дыхание, чувствуя, как между ног у неё становится совсем-совсем мокро. Скользкая влага пропитала бельё насквозь. Матовая мрачность вокруг снова сгущалась, голова шла кругом: там лихорадочно свистели лишь противоречивые, несвойственные ей, Сакуре, мысли. – Мне… плохо, – промычала она, еле ворочая языком. – Зачем вы так со мной, м-м-м? За что? Я хочу… – Чего? – он пожирал её своим взглядом, голодной черной дырой на месте зрачка, и тоже тяжело дышал. Так, словно в чём-то боролся с собой. – Чего ты хочешь? – Ах! – из груди Сакуры вырвался ещё один короткий задыхающийся стон. Она облизнула губы, сглотнула высушенным горлом и выговорила жалким, стыдным, почти умоляющим шепотом, не открывая глаз: – Чтобы вы дотронулись… хочу. Голос подвел её. Слова вышли настолько тихими, что стерлись за грохотом пульса, но она знала: Какаши-сенсей всё слышал. – Скажи мне остановиться, и я остановлюсь. – Не останавливайтесь, – выдохнула Сакура, а в следующую секунду ощутила сразу обе его ладони на своем теле. Она подавилась воздухом и едва не отключилась – прикосновение было абсолютно внезапным, похожим на короткий удар током: оно прошило насквозь нервы и оставило её полностью без сил. Перед глазами всё смешалось и завертелось, мир в буквальном смысле опрокинулся с ног на голову, когда Какаши-сенсей вдруг подхватил её на руки, без особого труда перевернул и уложил на бок вдоль мата – закованные в сандалии ступни Сакуры беспомощно, скрипуче скользнули подошвами по гладкой материи, будто её ноги пытались найти хоть какую-то опору. Но никакой опоры не было – лишь ощущение большого твердого тела, прижавшегося со спины и вспыхнувший на щеках стыд. Притупление рассудка и смертельная слабость в мышцах. Подбородок Какаши-сенсея шершаво, длинно мазнул ей по плечу. Он сжал её поперек груди и притянул к себе, приник лицом к её шее… мягко, щекотно прикоснулся губами сквозь маску. Ухо Сакуры загорелось от его близкого дыхания, и всю её пробил озноб. Она и представить себе не могла, что он так сделает. Что согласится. Что сможет зайти настолько далеко. О чём она думала, когда просила его? О чём вообще она его просила?.. Его тело было намного мощнее физически и почти полностью обволакивало её – разница в росте и комплекции казалась столь значительной, что даже слегка не по себе становилось. Какаши-сенсей сглотнул. Наклонил голову ещё ниже, и Сакура почувствовала, как его теплый рот вскользь коснулся мочки уха, когда он заговорил резким глубоким шепотом: – Всё, – голос был совсем тихий, с соблазнительной хрипотцой, пробирающийся под кожу. – Теперь уж точно достаточно, Сакура. Нет-нет-нет-нет!.. Сакура будто с ума сошла. Слепой ужас от осознания того, что всё это может вот-вот прекратиться, захлестнул её изнутри, и она выгнулась навстречу, подставляясь под его прикосновения, вжимаясь шеей в его губы – огромная горячая ладонь Какаши-сенсея соскочила с её талии, двинулась вниз, задевая пальцами веревки, и опустилась ей на бедро, тут же намертво приклеившись к нему. Но даже этого было слишком мало. И тогда Сакура скрестила ноги – до помутнения сознания и прокатившейся по телу сладкой судороги – и отставила задницу, тесно притираясь к низу его живота сквозь одежду. – Сакура, нет!.. – он поперхнулся словами и втянул воздух сквозь зубы, силой удерживая её на месте, сдавив в полуобъятии – крепко, почти до боли. Так, словно очень хотел бы, но уже не мог отстранить от себя. И отпустить – не мог тоже. – Да! – в исступлении выпалила Сакура, притискиваясь ещё ближе, впервые за всё время их тренировки ощущая себя в ловушке по-настоящему. Её губы задрожали, её бельё полностью вымокло, став скользким и липким от влаги её тела: Ками-сама, если бы только он сейчас коснулся её пальцами там, то почувствовал бы это даже через лосины. Её дыхание, шумное и тяжелое, с каким-то странным, почти истерическим взвизгом в конце каждого вздоха, внезапно прервалось, когда Какаши-сенсей с тихим шипением дернул её к себе, подхватил под коленом и, немного раздвинув ей ноги, прижался вплотную сзади, коротко толкнулся бедрами навстречу – жесткий, грубый шов на форменных штанах чувствительно врезался в её промежность. Из груди Сакуры вырвался самый настоящий, громкий стон – он рассек душный воздух чердака и эхом прокатился под самой крышей. Давление веревок, теплая шероховатая ладонь на её лице, прикушенные сквозь полуперчатку пальцы – жалкая попытка хоть немного заглушить звук. Тяжелая дрожь возбуждения, прошедшаяся по телу Какаши-сенсея, его сбитое, поверхностное дыхание на её скуле, колкие прикосновения его волос на виске... Он хотел её. Сильно. Она хорошо ощущала его член сквозь ткань – твердый и большой, вряд ли способный поместиться у неё внутри целиком, – он проезжался в жаркой тесноте между их телами, упирался и давил между ног, туда, где было сейчас так чувствительно, где всё текло и ныло от неудовлетворения. Сакура крайне смутно представляла себе, как в действительности ощущается настоящий секс с мужчиной, но сейчас ей казалось, будто её буквально трахают через одежду – это чувство было таким невыносимым, таким неполным и неправильным, что заставляло её стыдно подаваться бедрами навстречу, прося большего, и сдавленно всхлипывать Какаши-сенсею в руку. Ками, как же ей хотелось, чтобы он с ней что-нибудь сделал… В тот момент она была готова на всё. – Снимите… я хочу, хочу ещё, – услышала Сакура собственный голос, едва он отнял ладонь от её рта. Голос был таким незнакомым, таким тихим и раздавленным, что всю её обсыпало мурашками. В глубине души она ведь и не надеялась, что он послушается, просто-напросто не могла помыслить о таком… За спиной коротко звякнула пряжка ремня. Звук расстегивающейся молнии вспорол тишину, от мятого шороха ткани, потянувшегося следом, похолодело внутри. Ещё один длинный шорох – и поднятая вверх юбка Сакуры сбилась в складки на её пояснице. Пальцы Какаши-сенсея скользнули под тесную резинку её тренировочных лосин, ухватились за край и дернули вниз, стаскивая те до самых колен – всё случилось так быстро, что она даже ничего понять не успела. Задницу обдало сначала прохладой, а потом – на контрасте – жаром чужой кожи, когда он снова прижался к ней сзади. И только тогда Сакура поняла, что он тоже раздет ниже пояса. А заодно – какой же дурой она была, когда умоляла его о том, к чему сама оказалась совсем не готова. – Прости, прости меня, Сакура… – прошептал он, вжимаясь дрожащим лицом ей в шею, опаляя затылок сорванным вздохом, и резким, плохо контролируемым движением сдвинул в сторону её трусики – ткань взъехала на ягодицу, передавив её пополам. А в следующую секунду Сакура почувствовала, как ко входу прижалась большая плотная головка – она коснулась её кожи и слегка надавила, едва погружаясь во влажные складки, раздвигая их без боли, но вполне ощутимо, – и тугая горячая струя толчком выплеснулась ей между ног, попала внутрь, чувствительно задела клитор, заливая всё скользким теплом семени. Сакура вскрикнула в закрывшую ей рот ладонь, дернулась и тут же затихла. Пару раз моргнула тяжелыми ресницами, не веря в реальность происходящего. В опустевшей голове носилась одна единственная мысль: «Какого… сейчас произошло? Он… что?» Громкое дыхание Какаши-сенсея внезапно переросло в низкий задыхающийся стон. Вторая его рука протиснулась между её талией и скрипучей обивкой мата – два твердых пальца дотронулись до Сакуры внизу: они разделились, скользя по обе стороны от налитой, тесно обхваченной со всех сторон головки, огладили подушечками распяленный вход, мягко нажали на складки, удерживая тот приоткрытым, – и Сакура ощутила, как сильно напрягается его член, каким жестким он становится, разряжаясь в неё ещё одной упругой порцией спермы – она буквально ударила в глубину. Это было почти больно. Какаши-сенсей застонал, на этот раз – тихо и хрипло. Его раскрытые губы с силой прижались к её шее сквозь маску – и Сакура зажмурилась, выгибаясь в его руках, всеми острыми углами своего тела врезаясь в его твердое неподатливое тело, мучаясь от кошмарного, сложного чувства, ошпарившего её нутро. Из передавленного веревкой горла вырвался длинный измученный всхлип, но чужая ладонь тут же погасила его до невнятного мычащего звука. Это просто не могло быть правдой. Не могло. Не могло ведь?.. Но нет, она ничего себе не напридумывала, ей определенно не показалось, всё было реальнее некуда: по бедру потекло тёплое и вязкое, стало совсем-совсем мокро снаружи и непривычно наполнено – внутри. Какаши-сенсей вымотанно дышал ей в волосы, едва прикасался губами за ухом, его член – гладкий и очень горячий – проскальзывал вдоль входа по натекшей сперме, по разводам её смазки, продолжая выталкивать наружу струю за струей, ещё больше пачкая кожу Сакуры, ткань её сбившейся юбки и продавленный тренировочный мат. Его хватка была мертвой и очень походила на профессиональный боевой захват: он держал её так, чтобы голова была чуть запрокинута – огромная жесткая ладонь вполовину её лица, мешающая дышать, давление большого пальца под челюстью, запах земли и озона, – но периферийным зрением Сакура всё равно могла видеть его каменно-напряженный живот, линии косых мышц, уходящие под край задравшейся водолазки, его член, раскрасневшийся, чуть подрагивающий, влажно прислонившийся к её промежности. Действительно большой. Алая головка мелькала между её сомкнутых бедер, из темной раскрытой щели вверху всё ещё продолжали выдавливаться мутные капли, и это зрелище заставляло всё внутри у Сакуры трепетать и переворачиваться. Запоздало и так некстати вдруг вспомнилось, что Какаши-сенсей ведь и впрямь настоящий взрослый мужчина. Не сопливый мальчишка, не подросток какой-нибудь. До сегодняшнего дня она даже не целовалась толком ни разу, а с ним… делала такие вещи и была так близка физически, как ни с кем и никогда прежде. Эти мысли казались странными, небезопасными, самую малость горчили, и Сакура старалась всячески отмахнуться от них, не крутить в голове долго – лишь бы хоть немного отсрочить неизбежное, безжалостное осознание того, что же она натворила. Большая шершавая ладонь сдвинулась с её лица, скользнула ниже, задев приоткрытые мокрые губы, и спустилась на горло. Сакура хватала ртом сжатый воздух и никак не могла надышаться. – …Хочу, чтобы ты знала, – сглотнув, сбивчиво проговорил Какаши-сенсей ей в шею. Его надломленный, совсем низкий шепот снова затрепетал на её коже, и липкий ком против воли шевельнулся у Сакуры в животе. Она всё ещё хотела его. Хотела большего. И почти ненавидела себя за это. – То, что случилось – целиком моя вина. Я виноват перед тобой. Прости меня, Сакура… Его голос внезапно сдал. Сакура лежала, придавленная его рукой, и смотрела прямо перед собой. Видела нитяной каскад солнечных лучей, мерцание частиц пыли, безмятежно парящую в воздухе пушинку прямо напротив своего лица. Сквозь щель в крыше подул легкий ветерок – и пушинка исчезла. – Я не должен был приводить тебя сюда. Не должен был вызываться на замену, не должен был так поступать… – Он уткнулся переносицей ей в позвонки и долго, потерянно молчал, пытаясь выровнять дыхание. Будто не знал, что тут ещё можно сказать. – Я мог бы понять всё с самого начала, как только тебя увидел, и не допускать этого. – Что понять? Какаши-сенсей не ответил. Сакура затылком чувствовала, как он тяжело, до ряби на веке, зажмурился, как сошлись и задрожали в болезненном изломе его брови. Металл пластины хитай-ате вдавился холодным ребром в её кожу, и на одно короткое мгновение ей стало его жаль. Она сглотнула, облизнула влажные губы и с трудом выговорила: – Так вы ничего вроде и не сделали. Пока. Конечно, она так не думала. Голос всё ещё плохо её слушался, едва заметно колебался, но до Какаши-сенсея её слова будто и вовсе не доходили: он плутал где-то глубоко в своих мыслях, точно сбился с проложенной тропы и в непроглядной темноте леса заблудился. Его расслабленная ладонь покоилась поверх шеи Сакуры, большой палец едва касался ключицы. Тяжелая, обернутая вокруг её плеча рука подпитывала иллюзию объятия: лежать так было до ужаса жарко, но пошевелиться не было сил. – Я обязан что-то предпринять, – после долгой убийственной паузы, наконец, произнёс он. Уж лучше бы и дальше молчал, так хорошо ведь было. – Доложить о том, что случилось, как требует устав. Так будет правильно. – Ничего не случилось, вы о чём? – спросила Сакура почти совсем спокойно. На её бедрах и заднице стыли скользкие следы, сперма уже подсохла и начинала неприятно стягивать кожу. – Хватит. Довольно, Сакура, – холодным жестким тоном обрубил её Какаши-сенсей. – Ты не хуже моего всё понимаешь. То, что я сделал с тобой… неправильно, в корне непедагогично. – Вы больше не мой учитель, – ввернула Сакура. – Я отвечал за тебя. Этого достаточно. Она открыла было рот, но в тот момент он внезапно и довольно резко отодвинулся от неё, почти отпрянул, и всё, что успела разглядеть Сакура – его тёмное, словно овальный клок черноты, лицо, промелькнувшее вверху. Глухое шуршание ткани за спиной, скрип мата и лязг застежек. Его выбеленные солнцем, растрепанные волосы. Расшатанное самообладание. Раздерганные, нервные движения, от которых вибрировал густой душный воздух. Тяжелые пласты жгучего света, рушащиеся на её тело сквозь кровлю. Сумасшедшая жара. Из Сакуры всё ещё текло. Она чувствовала. В горле комом встали слёзы. Она хотела, чтобы он заметил её, чтобы рассмотрел. Ну, вот и заметил. И то, что было нужно, наверняка рассмотрел. Всё как мечталось. Она не запомнила, сколько времени прошло, прежде чем Какаши-сенсей опять приблизился и опустился рядом с ней – полностью одетый. Мат проминался под его коленом в десяти сантиметрах от её лица. Сердцебиение разрывало грудь. – Развяжите меня. Он медлил. Будто всерьез раздумывал, что с ней делать дальше. Снова тот же взгляд. Подбрасывание монетки, секундное колебание. – Вы глухой или что? – вызверилась на него Сакура. Какаши-сенсей сонно, чуть заторможенно моргнул, прогоняя оцепенение. Конечно, не мог же он её здесь просто оставить и уйти. Не мог же?.. – Только давай без глупостей, – негромко предупредил он, пока вытаскивал кунай из набедренной сумки. – Это каких, например? – Любых. Я сниму веревки, а потом отнесу тебя домой или в больницу. Куда скажешь. И пробуду рядом, сколько потребуется. – В больницу-то зачем? – не сразу поняла Сакура. Он странно промолчал. И только тогда до неё, наконец, дошло. К щекам прилило разбавленное тепло. Точно, она и забыла. – Со мной всё в порядке. Но, думаю, таблетка экстренной контрацепции всё же не помешает. На всякий случай. Он коротко кивнул. – Я достану. А теперь не шевелись. Тело Какаши-сенсея гибко нависло над ней, полностью затмив свет – он потянулся ей за спину и аккуратно поддел лезвием веревку в основании узла. Густой горько-прохладный запах его кожи окутал Сакуру с головой: внизу живота вмиг сладко потяжелело. Между ребер начало покалывать, и она сдавленно выдохнула, надеясь, что это всего лишь невралгия. Интересно, это вообще пройдет? Она когда-нибудь сможет воспринимать его как раньше?.. Абсолютно внезапно для самой себя Сакура поняла, что не в состоянии припомнить, каким оно было, это «раньше». Воспоминания казались затертыми до белизны, безнадежно ускользали сквозь пальцы. – Я не хочу, чтобы вы кому-то рассказывали, – очень тихо призналась она, чувствуя, как постепенно слабеют путы, опоясывающие грудь. Петля в воздухе острием, натяжение, едва слышный, сухой звук рвущихся волокон. Какаши-сенсей нарочно больше не касался её. Ещё пару секунд – и между ними всё закончится. – Никто не должен знать. Вы же сами понимаете, что так будет лучше. Для нас обоих. Его руки дрогнули и остановились. Зашуршали сброшенные вниз веревки. Он тихо сглотнул и выпрямился, уводя взгляд в сторону, а Сакура только теперь догадалась, что всё это время пролежала перед ним с голой задницей под задранной юбкой. Прежняя неловкость полностью истаяла: ей хотелось, чтобы он смотрел. И он смотрел. Она знала. – Просто представьте, что будет, если слухи просочатся и дойдут до Наруто или… – Сакура запнулась. Какаши-сенсей снова взглянул на неё: свесившиеся волосы отбрасывали рваную тень на его лицо, на дне почерневшего глаза мелькнул нехороший влажный блеск. Зрачок стянуло вниманием. – Я совершил поступок, за который отвечу, – с полминуты напряженно помолчав, сказал он. Его тон был таким же сухим, как прикосновения веревок к её коже. Крупные ладони в полуперчатках переместились ниже, на этот раз – чтобы освободить лодыжки. – Я должен был держать себя в руках, не позволять ситуации зайти так далеко. Об огласке можешь не беспокоиться, её не будет. Быстрые, точные движения, беглый перебор пальцами – узел поддался совсем легко, будто простым бантиком был завязан, – снятая и отброшенная прочь веревка. Несколько долгих мгновений Сакура пялилась на него, не в силах выдавить из себя ни звука: темный сосредоточенный профиль, изгиб неподвижных губ сквозь маску. Упертый идиот. – Вы упертый идиот. Какаши-сенсей лишь равнодушно пожал плечами. В уголках сурового рта забрезжила усмешка. – Пусть так. Она села настолько резко, что голова закружилась и кровь отхлынула от лица. – Я же сама вас попросила! Сама, слышите вы?! – Не имеет значения. Очевидно же, что в тот момент ты была, мягко говоря, не в себе. А я этим воспользовался. Потерял над собой контроль и сделал то, что сделал. – Ударить вас хочется, просто терпения нет… – Потом, – вяло отмахнулся он. – И вообще, – Сакура разошлась ни на шутку, – то, что было – не в счёт. Вы мне, между прочим, даже толком не вставили. Если так нравится себя бичевать, то идите уж до конца, чтобы хоть было за что. Какаши-сенсей ожёг её взглядом – тяжелым, как свинцовый луч. Концентрированная, холодная, наглухо подавленная ярость. – Тебе мало? – спросил отчаянно и хрипло. – Мало того, что я уже сотворил с тобой? Сакура сощурилась и упрямо вскинула подбородок. Даже сидя он казался выше её на полторы головы, но ей было плевать. – А если и да. То что? В ответ – убийственное молчание и ещё один взгляд: такой строгий и острый, что впору было заткнуться. Если бы только она могла… – Я же знаю, что вы этого хотите. – Какая разница, чего я хочу, Сакура? – севшим, безжизненным голосом перебил её Какаши-сенсей. Раздражение и безысходность буквально шли от него волнами. Обычно спокойная, лишенная всплесков, понятная чакра колебалась как-то совсем незнакомо. Она была… тёмной? Слоистой и мятежной. Разбавленной струящимся жаром. Сакура знала, как ощущалась его аура на протяжении боя, знала, какой она казалась, пока Какаши-сенсей спал в полуметре от неё во время ночной стоянки в лесу, пока он наблюдал за ней с противоположной стороны полигона, пока цеплял палочками лапшу, возвышаясь на соседнем стуле в Ичираку… Она знала, какой бывала его чакра в моменты, когда он убивал. То, что она чувствовала сейчас, не было похоже ни на что из этого. – Я неподходящий партнер для тебя. Абсолютно по всем параметрам, – медленно, буквально по слову выговорил он. Но Сакура услышала другое: призрак сомнения, скользнувший в его прохладном отрешенном тоне. Она размяла затекшие запястья, откинула волосы с лица и посмотрела прямо на него. – Вы уже в меня кончили, можно сказать. Стало быть, не такой уж неподходящий, – заметила невозмутимо. Какаши-сенсей утопил лицо в ладонях и тихо, пришибленно взвыл, раскачиваясь на месте, точно чертова кукла дарума. Брови Сакуры удивлённо поползли вверх: ещё ни разу она не видела, чтобы он настолько терял самообладание. Похоже, внутри он действительно проклинал себя за это. – Я не могу так с тобой поступить. Только не с тобой, – наконец, отдышавшись, выдал он. Будто сам с собой общался, вслух вел переговоры с собственной совестью. – Тебе нужен кто-то нормальный. Кто-то твоего возраста, например, Саске… – Может, я сама как-нибудь разберусь? – взбеленилась Сакура. – Саске-Саске, что вы заладили? Вы меня вполне устраиваете. – Вот спасибо. – Я вообще-то серьезно. Давайте попробуем. – Нет, – отрезал он. – Мне интересно, каково это. – Сакура. Нет. – Я просто хочу понять… – Я не буду этого делать, и точка. – Если не получится, если мне будет больно или не понравится, мы всегда можем прекратить. – Сакура, ты вообще меня слышишь? – Вы ведь сможете остановиться и вытащить, если я попрошу? – Ками, за что мне всё это? – Просто не входите до конца... – Пропади оно всё пропадом. – Что? – озадаченно моргнула Сакура. – Иди сюда, – сказал Какаши-сенсей и потянулся к ней всем своим телом. Его тень шевельнулась поверх досок пола – длинное, похожее на замедленный бросок скольжение – и слилась с её тенью, полностью поглотив её. Его грудь загородила Сакуре свет, жесткие волосы мазнули по виску – и только тогда она в полной мере осознала, что он не шутит. Сердце против воли выбило дробь. Как она снова оказалась лежащей на мате? Когда? В какой момент он успел стащить с неё лосины?.. Все вопросы разом вымелись прочь из головы, потому что Какаши-сенсей прильнул к ней, горой нависая сверху, своим весом заставил её опуститься на спину. Сакура едва дышала от накатившей слабости, от его близости, от давления его крепкого тела. Широкий разворот плеч, закованная в жилет спина, скользнувшая под её ладонями. Твердые, обтянутые тканью пластины щитков. Запах земли и дождя, прохладного металла, треска электрических разрядов. Запах Райкири. Его запах. Грудь Какаши-сенсея бурно вздымалась, от привычного отстраненного спокойствия не осталось и следа: он смотрел на неё сверху вниз тяжелым, потемневшим взглядом, так пристально, словно пытался навсегда сохранить в памяти, и в этот момент Сакура хорошо ощущала его возбуждение через чакру – такое же тяжелое и тёмное, едва сдерживаемое тонкой пленкой самоконтроля. Время застыло. В этот момент не существовало больше ничего вокруг. Какаши-сенсей медленно протянул руку и погладил её по лицу – невесомое касание пальцев, отголоски электрического импульса, бегущие по коже. Дрожь в безвольных раздвинутых коленях. – Если станет слишком больно, мы закончим, – предупредил он. – Поцелуйте меня, – шепотом сказала Сакура. Он сдернул с себя маску – таким резким, полным отчаяния движением, что ей на мгновение сделалось страшно – и прижался к её губам, забирая дыхание. Его светлые, почти белые ресницы тяжело опустились, острая надломленная морщина пролегла между бровей – словно происходящее между ними причиняло ему боль. Словно целовать её было для него мучительно. Наощупь его губы были холодными и твердыми, а внутри оказалось влажно и мягко. Просто до ужаса горячо. Сакура всхлипнула ему в рот, бездумно сжимая руку на его предплечье, сгребая в кулак ткань его водолазки, так её вздернуло от контраста. Большой палец шершавой подушечкой проехался по её щеке, едва ощутимо оцарапал кожу. Мокрый язык толкнулся глубже, раздвинул её губы и, ворвавшись внутрь, заполонил собой рот, жарко и скользяще прикоснулся к её языку. Сакура застонала в поцелуй, рефлекторно пытаясь свести ноги, но те уже не могли сомкнуться: колени лишь немощно сдавили Какаши-сенсею бока. Будто спасаясь от оглушительной новизны и яркости ощущений, всё её тело бросилось назад, к мату, в странном стремлении слиться с ним. Но разве мог какой-то несчастный тренировочный мат её защитить? Все его неровности, бугры прессованного поролона и трещины обивки, казалось, накинулись на Сакуру разом. Их губы разомкнулись с влажным звуком, сбитое дыхание Какаши-сенсея обожгло ей подбородок. Она видела прямо над собой его взгляд – неподвижный, затененный густой алчной дымкой, – ощущала, как её пульс колотится прямо под его пальцами, прижатыми к виску, и не могла пошевелиться. В его лице не было ровным счетом ничего нового или примечательного, точно она видела его без маски уже десятки раз до: открытые четкие скулы, расслабленная линия тонкогубого рта, гладкая, чисто выбритая кожа без изъянов. С этим выражением он не был похож на взрослого, скорее походил на растерянного, запутавшегося мальчишку, который сделал что-то, за что уже вряд ли себя простит. Ходячая иллюстрация к фразе «заблудился на дороге жизни». – Не передумала? – спросил он, и Сакура невольно залипла взглядом на его движущихся губах, на промелькнувшей блестящей полоске зубов: слишком уж непривычно было такое видеть. – Нет, – она лишь мотнула головой. Улыбнулась криво и немного измученно, но все равно ехидно: – Вы, кстати, не такой уж и старый. Вполне себе ещё. – Очень рад, – хмуро отозвался Какаши-сенсей. – Ладно, не обижайтесь. Лучше поцелуйте меня… как-нибудь. Как вам хочется. Не успела Сакура договорить, как он без слов сгреб обе её руки одной своей: поднятые над головой запястья сошлись в обхвате его ладони, заломленные предплечья сладко заныли, дрожь бессилия побежала вдоль локтей. Солнце, болезненно-яркое, резкое, било в глаза, преломлялось серебристым облаком в его волосах. Это солнце мешало, даже вмешивалось в сложные ощущения Сакуры… ровно до того момента, пока Какаши-сенсей не опустился ниже и не скользнул губами по её коже, голым подбородком – по шее, ладонью – по животу и груди, поднимая безрукавку. Его прохладные пальцы забрались под тонкий хлопок спортивного лифчика, и Сакура едва не застонала, чувствуя, как он подхватил одной своей рукой сразу обе её маленькие, трепещущие от частого дыхания грудки и приласкал соски – один упруго ткнулся ему в ладонь, другой оказался зажат между пальцев, напряженный и предельно чувствительный. Сакуру чуть не сбросило с мата, если бы он не удерживал её, она бы точно уже оказалась на полу, так это было невыносимо. Смущение накатывало и отливало горячими удушливыми волнами, в висках непрерывно стучало. Она выгибалась, подставляясь под его прикосновения, слабо понимая, что с ней творится – тело двигалось само. Рука Какаши-сенсея немного сдвинулась, перестав терзать одну из её грудей, но легче от этого не стало: опаляющее дыхание на шее внезапно исчезло, сухие растрепанные волосы щекотнули Сакуре рёбра, когда он оторвался от неё и снова коснулся, но уже по-другому – взял тёплыми губами сосок. Из горла Сакуры вырвался сдавленный всхлип. И ещё один – когда его рот внезапно раздвинулся, превратившись в жаркую сосущую бездну, и втянул грудь внутрь почти целиком: сосок, ареола и большая часть мягкой упругости бесследно пропали в горячей вакуумной глубине, слюна заблестела на коже. Губы Какаши-сенсея напряглись, издали влажный, скользкий, до мурашек пробирающий звук – его язык надавил снизу, кромка зубов чувствительно задела нежную плоть. Сакура громко, жалобно застонала, выгибаясь и дрожа под ним. Никто никогда не делал с ней ничего подобного прежде. Даже близко нет. Она и подумать не могла, что ему захочется такого. Ощущение было кошмарным, граничащим с болью, противоречивым... Смутно приятным. Позже на её теле наверняка останутся следы, но это будет потом. Не сейчас. Сейчас было другое: он сосал ей грудь, лениво поигрывая со второй, перекатывая и сжимая в пальцах затвердевший сосок, дразнил дыханием… Сакура дергалась и извивалась в его хватке, не соображая вообще ничего, было слишком странно, слишком невыносимо и хорошо. Мокрый язык раз за разом касался её кожи, дискомфорт смешивался с удовольствием. В крови гулял дурной азарт. Она видела, что у Какаши-сенсея снова крепко стояло: его член поднялся, натянув ткань вдоль пахового шва, и теперь хорошо выделялся в штанах. Сакура различала очертания большой округлой головки, упирающейся под ремень, представляла себе, как та совсем скоро войдет в неё, и ощущала какое-то непонятное, слегка давящее чувство в груди. Предвкушение… или страх? Внизу живота всё поджималось и ныло, у неё внутри было так мокро, как никогда до этого: даже когда она ласкала себя сама, воображая всякое – не из любопытства, а из острого желания получить разрядку, – было совсем не так. – Хватит… – прошептала Сакура, бессильно мотая головой, облизывая дрожащие губы. – Не могу больше! Какаши-сенсей неохотно поднял лицо, выпустив её сосок изо рта с постыдным влажным звуком, и Сакуру снова всю затрясло, как в лихорадке. Сквозняк студил мокрую кожу, сушил испарину, вся её грудь была в потеках слюны и липкой пленке пота, измученные, ставшие ярко-малиновыми соски съежились от холода и топорщились. Сакура попыталась сообразить, как она выглядит сейчас со стороны: растрепанная прическа и отчаянный, размазанный начисто вид, губы красные, зацелованные, а глаза, надо полагать, безумнее безумного. Она поймала на себе быстрый скользящий взгляд Какаши-сенсея: голодный, тяжелый взгляд без капли осмысленности. Нет, похоже, всё было намного хуже. – Мы всё ещё можем закончить, – он приник к её открытому запрокинутому горлу и шептал губами прямо в кожу, опаляя каждым словом. Грубая ткань карманов жилета задевала грудь, заставляя соски пылать. – Одно твое слово, Сакура. – Замолчите… – Это не то слово, – она почувствовала его улыбку. Тихий, теплый, щекотный выдох-смешок. Ловушка его руки ослабла, он больше не держал её запястья вверху – отстранился и сел между коленей. Отвел в сторону ткань юбки так, чтобы ей было лучше видно, и, чуть помедлив, прикоснулся между её раскинутых ног, осторожно огладил пальцами вход. Сакуре действительно было видно абсолютно всё: её трусики потемнели от влаги и перекрутились, полностью оголив лобок и промежность, сперма сочилась из неё, липла, тянулась вслед за подушечками. От вида его руки в полуперчатке – черной, тесно облегающей полуперчатке, сидящей как вторая кожа, – вот так вот запросто прикасающейся там, в самом низу, по телу Сакуры прошлась крупная дрожь. Жесткая ладонь впилась в её бедро, не давая свести ноги, и это было так хорошо… так неправильно. – Вы извращенец, я всегда это знала. Какаши-сенсей едва приподнял уголок тонких губ и аккуратно, один за другим, втолкнул в неё два скользких твердых пальца – они раздвинули складки и, не встретив сопротивления, протиснулись внутрь по влажному и горячему почти наполовину. Сакура вскрикнула, зажимая ладонью искаженный рот. Его сперма хоть и не могла попасть слишком глубоко, но её всё ещё было много. Так много, что она вытекала от малейшего касания, плюхалась вниз тяжелыми сгустками, скатывалась по коже тугими каплями и собиралась лужицей между ягодиц – там сразу стало непривычно мокро. Сакура из последних сил цеплялась за это странное ощущение, чтобы не отключиться. Боли не было, только… – Щиплет немного, – пожаловалась она. Вышло капризно и совсем тихо. Пальцы в ней замерли, ласково огладили изнутри стенки. Сакура всхлипнула, прикусила губу и поерзала щекой по подставленной ладони. Трение кожи о ворсистую ткань ненадолго отрезвило, помогло вернуться в реальность. – Мне перестать? – Н-нет… – от плеснувшего в лицо жара она даже соображать стала хуже. Запиналась ещё, как дура, потом и вовсе подавилась дыханием, когда пальцы полностью выскользнули из неё с глухим хлюпающим звуком, двинулись по кругу, размазывая влагу, задевая клитор – и врезались снова, жестко растянув изнутри. – Я буду гореть за это в аду, – разбито прошептал Какаши-сенсей, узкими горячими губами касаясь её колена. Его пульс был неровным, голос казался ужасно хриплым. Он смотрел. – Горите где хотите, мне-то что. Тоже мне, мученик, – Сакура сдула прилипшую прядку с лица, поёрзала на трясущихся локтях, стараясь взять упор получше. – Да и врёте вы плохо: на самом деле вам нравится пялиться на такое. – Не только пялиться мне нравится. – Вы ужасны. – Знаю, – с обезоруживающей честностью сознался он, наклоняясь и мягко, почти невинно целуя её в живот. – Прости меня, Сакура. – Подождите извиняться, вы ещё самого главного не сделали. Он продолжал вставлять в неё свои пальцы, постепенно продавливался ими всё глубже, трогал и гладил её изнутри, растягивая. Иногда вынимал их, сплошь покрытые липкой белесой жидкостью, и скользил подушечками по складкам входа, упирался большим пальцем вверху и вел им с нажимом – так, что у Сакуры в глазах темнело… …А потом всё прекратилось так же внезапно, как началось. – Как ты хочешь, – Какаши-сенсей отложил снятый хитай-ате в сторону, свалил наземь жилет и оттянул с левого плеча горловину, – чтобы я это сделал? – А как будет легче? – немного отдышавшись, спросила она. – Думаю, будет легче, если ты встанешь на колени. Сакура встретила его прямой взгляд без тени улыбки и почувствовала, как истончается её смелость. Он собирался трахнуть её, на полном серьёзе. Прямо здесь и сейчас. Что она сделала с ним? До чего его довела? Что они сделали друг с другом?.. Возможно, он всегда этого хотел? Хотел… её? Рот Какаши-сенсея превратился в строгую бледную линию, пальцы отчего-то собрались в кулак. Он смотрел на неё неподвижными, абсолютно ясными глазами, в них полупрозрачным, янтарным плескалось солнце, алой искрой вспыхивал на свету шаринган. Вокруг бесшумно парила золотистая чердачная пыль. Силы Сакуры полностью иссякли, будто её опустошили, выжали досуха: они впитались в сброшенные веревки, пролились слезами на истертый мат, въелись в ветхие доски пола. Она больше не могла сдвинуться с места, обратить вспять утекающее время, разрушить застывший момент, дать событиям иной ход – просто не имела права. Словно сам склад держал её в заложницах. Словно склад держал в заложниках их обоих – и не собирался отпускать. Она не хотела этого прежде. Но в глубине души была рада, что всё вышло так. «Это» оказалось лучше, чем она себе представляла, лучше, чем всё, о чем ей удалось вычитать в полузапретных книжках, лучше, чем многие, если не все её наивные мечты. «Это» было чем-то настоящим. Таким же настоящим, как ускоренное биение её сердца, как далекий шум леса и пронзительный писк птенцов в гнезде под скатом крыши. Как ощущение теплого шероховатого дерева под её ладонью, как запах земли и электричества, идущий от чужой кожи. Как глубокие тени под глазами и резкая складка между густых бровей, как прохладные твердые губы, от которых бросало в дрожь… Всё это было настоящим. И по-своему прекрасным. Их тела врезались друг в друга с такой силой, что из легких Сакуры выбило дыхание. Какаши-сенсей сграбастал её и прижал спиной к себе, мокро поцеловал за ухом – от него веяло горячкой возбуждения, от гладкой кожи и тугих развитых мускулов так и хлестало жаром. Даже в момент близости прикосновения его рук больше напоминали профессиональную хватку бойца: заряженные током, эти руки сомкнулись на теле Сакуры, одна – на бедре, другая грубовато надавила ей на плечо, заставляя опуститься на четвереньки и прогнуться в пояснице. Волосы скатились с её шеи, упали на глаза, повисли прядями вдоль лица, занавешивая взгляд. Ничего вокруг не осталось. Рокот крови в голове затмил всё: она не слышала и не видела, как Какаши-сенсей расстегивал на себе штаны, этого память, увы, не сохранила. Всё, на что была способна сейчас Сакура – это чувствовать: как он навис над её спиной, совсем раздетый, как мягко прикоснулся губами и повел ими выше, вдоль позвонков. Теплая кожа и щекотка дыхания. Его рот в сантиметре от её скулы, в считанных миллиметрах от мочки уха, его лицо так близко. Открытое и откровенное. Ледяная пряжка ремня обожгла ягодицу; подсохшие разводы семени тянули кожу, но внутри у Сакуры было по-прежнему мокро и горячо – она знала. Всё в ней заволновалось. Знакомое, нервозное, сжимающее сердце чувство ожидания: что-то похожее она ощущала перед своим первым спаррингом в академии, и когда впервые убила на миссии ради самозащиты, и когда в первый раз подарила жизнь, влив свою чакру в ослабленное ранением тело. Всего лишь ещё одно «впервые». Всего лишь… Дыхание Сакуры, судорожное, с надрывом, внезапно прервалось: Какаши-сенсей без предупреждения прижался к ней своим твердым гладким членом, скользкой от смазки головкой уперся во вход, провел ею вверх и вниз, растягивая липкую влагу, осторожно раздвигая складки. И застонал, медленно пропихивая её внутрь, прямиком в тугую узость её тела. Сакура впилась пальцами в обивку, не сдержала короткого жалобного всхлипа – настолько это было не похоже на тот, «первый» раз, когда он прикасался к ней в бездумном порыве похоти. Горячий шумный вздох разбился о её кожу – и прозрачные волоски на ней встали дыбом. Какаши-сенсей взял её поперек груди, сдавил в объятии так, что дернуться толком не могла, подмял под себя, тяжело толкнулся бедрами – его член вошел глубже, раздвинул тонкие стенки, до боли растянув изнутри, – и Сакура на мгновение сжалась, потеряв дыхание. Боль внезапно надломилась, став острой резью надрыва, сделалась до того яркой и слепящей, что она заскулила, запоздало вцепилась в костяшку пальца зубами, распоров кожу. Рот наполнили тепло и соль, в уголках глаз вскипели слёзы. В тот момент Сакура ощутила себя узкой медицинской перчаткой из латекса, которую пытаются натянуть на большую жилистую ладонь. Перчаткой, что была явно не по размеру. – Всё, – сказал Какаши-сенсей, ослабляя хватку и выпрямляясь позади неё. Его хриплый голос срывался: в нём вибрировала хорошо спрятанная паника, позвякивали металлические ноты. – Хватит, – сказал он, не выпуская из ладоней её взмокших, мелко трясущихся бедер. – У тебя кровь, – сказал он уже тише, сглотнув. И Сакура знала, что в тот момент он смотрел вниз, туда, где его член врезался в её тело, до предела натягивая тесный, судорожно сокращающийся от боли вход. – Нужно остановиться, Сакура… Сакура упрямо молчала, кусая губы. Чувствовала, как её потряхивает неконтролируемой дрожью и поливает потом с головы до ног, чувствовала, как загнанно колотится сердце в груди, и очень старалась не издавать больше ни звука. Веки жгло горячей влагой, между ног было больно, очень больно, почти невыносимо, хотя его член наверняка поместился в ней едва ли на половину длины. Крупная, распирающая до предела головка вдруг сделалась каменно-твердой, перестав втискиваться через силу – она застопорилась, чувствительно уткнувшись во что-то в глубине, и Сакуре хотелось рыдать от этого ужасного давящего ощущения. От собственного бессилия перед его новизной. Какаши-сенсей глухо, низко, разочарованно простонал и качнулся назад, почти полностью выскользнув из неё – и она испугалась, что вот сейчас всё точно закончится, что он оборвет это безумие, наконец возьмет себя в руки и просто-напросто уйдет, оставит её здесь, с разбитыми дрожью коленями и залитым краской лицом – совсем одну… Он обхватил её бедра обеими руками так, словно боялся, что она куда-то сбежит, со стоном притянул обратно к себе и снова вбился до упора, до ощущения плотно прижавшейся кожи. Смял края её юбки в подрагивающих, изломанных напряжением пальцах. Из груди Сакуры вырвался не то вскрик, не то визг, с раскрытых губ капнула слюна, измазав подбородок. Всё было совсем не так, как она себе представляла. Совсем-совсем не так!.. Не так, как в книгах, не так, как в рассказах старших куноичи, украдкой подслушанных в раздевалках. Не верилось, что прямо сейчас это с ней, Сакурой, происходит, что она занимается сексом с мужчиной, что её… по-настоящему трахают. Что она позволила кому-то зайти настолько далеко и сделать это с её телом, вот так вот запросто, не пойми где… Не просто кому-то – Какаши-сенсею. От этих мыслей загорелись мучительным огнём щеки, запылали губы и кончики ушей, и стало вдруг так неловко, что захотелось распылиться на атомы. Безошибочно уловив смену её настроения, Какаши-сенсей украдкой погладил её по спине, почти до треска обтянутой безрукавкой, по худым беззащитным бокам, потянулся убрать рассыпавшиеся волосы и вдруг взялся рукой за её лицо, заставив Сакуру повернуть его: вскользь провел пальцем по щеке, по трепещущему крылу носа, по уголку губ. Наклонился ближе, ещё сильнее вжимаясь в её оттопыренный зад, и прошептал, тёплым дыханием касаясь уха: – Ты как? – его голос колебался, в пальцах тоже твердости не прослеживалось. – Сакура… Сакура едва была способна дышать: казалось, её вот-вот разорвет изнутри. И это не было фигурой речи. – Нормально, – вякнула она. – Хорошо, вернее. – Только скажи – и я остановлюсь. Обещаю. – Поздно уже останавливаться. Как будто сами не понимаете. Она обиженно дернула плечом. Какаши-сенсей навис над ней всем телом – казалось, теперь он был буквально везде, его стало так много, что некуда было деться от его запаха, тепла его кожи, его колкой обволакивающей чакры, его члена, вонзившегося до самого живота – и, всё ещё придерживая её лицо за подбородок, нежно поцеловал Сакуру в задыхающийся рот, в дрожащие губы, сведенные спазмом. – Не наваливайтесь так. Вы тяжелый, – пожаловалась Сакура, мстительно кусая его губы в ответ. – Извини, – тихо проговорил он, прежде чем лениво отстраниться, ткнуться мокрым лбом в её плечо и снова начать толкаться: медленно и осторожно. Растянутый вход жгло, тугая влажность у неё внутри плохо поддавалась в ответ на движения, тесно обжимала член с непривычки: тот вламывался сквозь сопротивление стенок и нехотя, трудно выскальзывал назад, рискуя в любой момент вывернуть её наизнанку – такой большой, что становилось не по себе от одного осознания, что эта здоровенная твердая штука теперь каким-то чудом помещается в ней почти целиком. Чем он думал, когда соглашался на это? Как он мог согласиться?.. Хотелось оттолкнуть Какаши-сенсея, снова обозвать того мерзким извращенцем и сбежать, и вместе с тем – чтобы это кошмарное чувство предельной наполненности не оставляло её, длилось вечность. Трение и жар. Упругое давление на грани боли у неё внутри. Влага чужого пота на коже, близкое биение сердца и распаленное дыхание в выемке между лопаток. У неё подломились руки, кажется, потому что в какой-то момент Сакура поняла, что она упирается щекой в пропахший кислым потом и пылью мат, что хватает воздух обожженным ртом, не в силах надышаться. Какаши-сенсей протянул ладонь и пощупал её за расслабленную, подпрыгивающую от толчков грудь с острым маленьким соском, словил его, сжав в пальцах. Терпеть это дольше было просто невозможно: рука Сакуры сама скользнула между ног, надавила подушечкой ладони на промежность. Пальцы проехались по теплой влаге, но вместо того, чтобы по привычке погрузиться фалангами внутрь, внезапно натолкнулись на ствол, безостановочно ходящий между липких складок: твердый и горячий, врезающийся в её тело, словно поршень. – Ками, – тихо простонала Сакура, дергаясь и дрожа, не зная, куда себя деть. – Тише, уже почти всё, – сказал Какаши-сенсей, втрахивая её в жесткий мат сильнее, резче, целуя в волосы, в ухо, в занавешенный прядями висок. – Ещё немного, скоро отпущу… Сакура вжала ладонь крепче, вскрикнула, прикусила до крови губу и забилась, кончая под ним, бесконтрольно сжимаясь вокруг его члена, измазывая слюной и кровью огромную руку, заткнувшую ей рот. Какаши-сенсей пару раз с силой толкнулся бедрами, натянул её на себя до конца, прошептал что-то и спустил в неё. Она прекрасно чувствовала, как ходила ходуном его грудь, прикипевшая к её лопаткам, как дрожал его рот, прижавшийся к её скуле, кажется, даже как пульсировал его член, толчками сбрасывающий сперму у неё внутри – отвердевший до боли, жесткий, будто кол. Сакура вдруг очень ярко представила себе, как прямо сейчас у неё внутри клубится молочно-белая вязкость, подумала, что, наверное, теперь её там так много, что вытекать она будет ещё долго – понемногу, небольшими порциями, стыдно пачкая белье и напоминая о случившемся – когда она вернется домой и будет лежать одна в постели, в своей комнате, слушая разговоры родителей за стеной; когда она придет на тренировку следующим утром, словно ничего и не произошло. Не произошло же, да?.. На продавленном мате, испещренном застарелыми пятнами, появилось ещё одно маленькое темное пятнышко.