Часть 1

      Игорь открывает дверь плечом, потому что стёсанная рука не слушается. В подъезде тёмно, пахнет жаром и пиццей из «Domino's». Пятна крови цветут на серой толстовке, а в лифте ещё заметил, что один глаз почти не открывается — синяк расползается нефтяным пятном.       — Jesus fucking Christ, — раздаётся из кухни.       Анора сидит на табуретке, развернувшись к нему. В одной руке гигантское ведро фисташкового мороженого Baskin Robbins, в другой ложка. На Аноре чёрная майка с принтом Korn и широкие Adidas, заправленные в носки. Тёмные волосы спутаны, лицо уставшее, но улыбается — сначала глазами, потом губами.       — Тебя чего, нью-йоркские ниггеры прессанули? — скребёт ложкой по донышку.       — Латиносы, — морщится Игорь, шаря по кухонным ящикам в поисках аптечки. — Четверо, в клубе, подрезали, хотели часы, но, блядь, surprise им! У меня ж Swatch за двадцать баксов.       Анора ржёт на это языковое мессиво, а потом цокает языком:       — Ну ты и дурак.       Игорь извлекает из ящика какую-то коробку, раскрывает, а там только бинт и таблетки от изжоги.       — Блин, где зелёнка?       — Ты в Америке, мистер гопник, тут таких слов не знают. Давай сюда, — Анора встаёт, бросает пустое ведро в мусорку, тянется к Игорю, усаживает на табурет.       Льёт на ватный диск антисептик и когда прижимает к рассечённой брови, Игорь рефлекторно дёргается.       — Pussy, — ухмыляется она, а потом серьёзно смотрит в лицо. — Ты чего, правда думал, что выйдешь живым из клуба, если будешь спорить с латиносами?       — Они сказали, что я fucking russian faggot.       — Ну да, это правда.       — Ты должна была встать на мою сторону.       — Никто не будет вставать на сторону русского гопника здесь.       Игорь хмыкает. Анора аккуратно заклеивает ему бровь пластырем. Вблизи он чувствует её запах — сладкий, как мороженое и что-то ещё, может, пудра, может, дешёвый парфюм из Walgreens.       Анора плавно отклоняется, смотрит на Игоря, сверкая агатовыми глазами.       — Короче, вот что… Вот… Хотела сказать сегодня… Не хочу тебя больше смущать. Я съезжаю.       Игорь медленно моргает.       — Что?       — Я нашла кое-что получше, — делает широкое движение рукой. — L.A. Fucking Hollywood, baby. Буду актрисой.       Игорь усмехается, но как-то пусто.       — Будешь.       — Блядь, ты даже не ржёшь?       — Не ржу. Это грустно.       — Чего же грустного?       — Да… Забей. Chill out, как вы говорите.       Тишина висит между ними, липкая, как августовский воздух.       Анора смотрит Игорю в лицо — залатанное, побитое, уставшее. Ей будто бы почти хочется передумать.       — Я буду тебе звонить, — говорит.       — Не, не будешь.       Анора молчит.       Игорь усмехается и берёт её за подбородок, чуть трёт большим пальцем. Потом целует в лоб, в волосы, едва касаясь губами.       — Ты хотя бы доешь мороженое перед тем, как уехать, — говорит, отстраняясь. — У нас в холодосе ещё шоколадное стоит.       Анора шмыгает носом и закатывает глаза.       — Ужасный ты человек. Я же не прямо сейчас…       — Да всё я понимаю, Анора.       Достаёт из морозилки новое ведро, садится обратно и продолжает есть. На третьей ложке не удерживается, подносит её молчаливо к разбитым губам Игоря. Тот не сопротивляется. Во рту сразу сладко, а в светлых глазах — одна тихая печаль.