No one can be just like me anyway;

*** Ноты черного блестящего пианино звучно лились из-под худых пальцев известного музыканта. Он забвенно играл, отдавая чистую душу, как и обычно, не стесняясь в игре выместить без трепета эмоции, скрываемые от внешнего мира; лишь сквозь инструмент, пианино, способны услышать его, лишь оно понимает, лишь оно отбивает сроднившиеся прикосновения, лишь оно вызывает неистовый кипучий отклик. Бурная мелодия, артистично сравнимая с пышным и неуемным приливом океана; с бушующим штормом, с громом среди дрогнувшего под градом ливня темно-синего мутного неба; с тучами грозными, нагоняющими, куда бы ни бежал ты, сверкая пятками, — таковой являлась игра пианиста в маститой сложнейшей мелодии Лунной сонаты третьей части. Всякое нажатие клавиш отдавалось громким гулом в обширном зале с тусклым светом, а звуки постепенно то усиливались, то замирали в страстной каденции. С натяжечкой можно сказать, что конкретно этот пианист — его любимая мелкая рыба в бескрайнем море искусства музыки; любимая, со всех боков жабрами надувшаяся, которой следует бы на поверхность вынырнуть да от воздуха удушающего быстренько сгинуть в пучине всепоглощающей тьмы; встретиться на том свете со всеми, кому судьба уготовила знакомство с бессмертным вампиром, подружиться с теми, чья жизнь комично завершилась от его легкой руки. На мертвецки бледном лице не фальшивит привычная ехидная усмешка; в нем не отражаются ни горе, ни радость от предстоящего события, и только горящие маниакально алые глаза, как зеркало изнанки, отражают то блеклое забвение, каким тронулся его разум — разум тронутый задавно печальной трагичной историей в сказочке про принцессу и предательство родной семьи. Лоулесс не смеется истерически, не окликает пианиста уморительным прозвищем с приставкой из японских дурных суффиксов, которые ему лично казались всегда значащими больше, чем простой люд дает понять, а банально отвлекает от игры — чего делать, право, не стоит ни при каких обстоятельствах, но ох и ах, ему все равно, — заставив музыку застыть на соль двух октав правой и до левой рук после приглушенного стука в уже открытую деревянную дверь в зал широкого гостиничного номера, походящего скорее на обширную квартиру — бюджет позволить мог, видите ли, но не то чтобы вампир жаловался — напротив, ему привычно проживание в роскошных местечках, ему это знакомо с самой... жизни. Перебитый пианист угрюмо вскидывает на него вопрошающий взгляд вечно серьезных, сосредоточенных глаз, методично отжимает последние клавиши и бойко встает с небольшого табурета перед клавиатурой, но не дает и слова вставить уж было открывшему рот для ответа "Беззаконию", как умудряется зарядить угрозами первый: — Ты прервал меня, вшивая крыса. Я убью тебя. — Странно. Я готов был сказать то же самое, — Лоулесс откликается без особого энтузиазма. Выражающая абсолютное ничего морда демона говорит, однако, выразительнее, чем он сам, — Лихт, должно быть, инстинктивно чувствует противоречивые внутренние намерения своего собственного слуги вампира, свято приручить которого, впрочем, и не пытался; чувствует, а оттого далее на его подозрительно четкое трактование воли никоим образом не отвечает, токмо смотрит озаренным взглядом в его потухший немо взор. Всего долгая минута соревнования в гляделки, и Лоулесс сорвался с места, огибав комнату одним прыжком, и уж было всадил Лихту в грудь возникшую из шарфа рапиру, но тот предугадал маневр и сам спрыгнул в сторону раньше, чем удар хватил бы его хрупкое человеческое тело. — Довольно, Лихт! — разводит тот руками, хищно ухмыльнувшись только уголком губ. — Ты все равно умрешь! За спиной его настает тень — по хребту проходится мощный удар ботинка с фиолетовым свечением, и он отлетает к ближайшей стене, подняв за собой облако пыли. Ненадолго — возвращаясь в бой, рубящей техникой рапира сечет по ногам, побуждая взад отпрыгнуть прежде, чем удар фатальный снесет мышцы до окаменелого состояния, но он все равно задевает, и как только Лихт приземляется поодаль, то тут же шипит себе под нос, потому что его джинсы порваны в коленях, а из открытых участков жалит кровь. Лоулесс не стоял — возник сбоку нависшим силуэтом, ловко перевернулся в воздухе, полосуя выпадами быстрыми и точными, как молнии, и Лихту оставалось уклоняться, пока не дошли они до вставшего посередине пианино, — пока острие не пронеслось над носом, когда он выгнулся назад, опершись по инерции ладонями в клавиши пианино, что создали какофонию звуков. Лихт судорожно захватил ртом воздух, присел и переметнулся в сторону прежде, чем оружие убило бы его ударом в сердце. Мощная вибрация, заставившая землю трястись, одним широким ударом наискось с ноги прямо по шее невовремя развернувшемуся демону, — удар пригвоздил того к земле, и Лихт щедро добавил пинком по ребрам, откидывая к стене, — послышался характерный хруст, рапира искрами прошлась по полу, и Лоулесс закашлялся, пока переворачивался, чтобы встать на четвереньки и оскалиться улыбкой жестокой. — Ангелочек не хочет умирать? Как мило, — процеживает сквозь клыкастые зубы. — И как жаль, что тебя больше это не спасет. Твоя жизнь бессмысленна, как и все другие. Лихт малость неустойчиво стоит — проклятый демон, разумеется, знал куда целиться, но его ни громкие угрозы, ни ранения в желании как минимум жить, а как максимум убить не убиваемую — этот факт, к слову, рвения не притормаживал, — обнаглевшую тварь, что вбила в свою тупую башку эгоистичное мировоззрение о бесполезности человеческой личности, не сдвинут с мертвой точки. Точки пика. Забравшись на вершину горы, размеренным полетом оттуда спускаться никто в здравом уме не станет. И Лихт не собирается. — Что за чушь ты несешь? — хмуро сказывается пианист запальчивым тоном; вопрос скорее не вопрос, а утверждение в идиотизме демона. — Конечно, я не умру. Почему? Да потому что я ангел. Поднятая пыль осела полностью. Лоулесс встал прямо, выгнув одну бровь уязвленно; ухмылка неровная чуть дергалась от игры на нестабильных нервах, прямо как на клавишах излюбленного Лихтом пианино. Тот, впрочем, жестикулировал раскрытой ладонью в сторону, продолжая раздраженно: — Жизнь бессмысленна? Ты говоришь о себе. Такому демону, как ты, жить не положено. Поэтому ты дрожишь — знаешь, что я прав, и для тебя впереди ничего нет. Но я другой. Просто это то, кем я являюсь, — Лихт в виду имеет, несомненно, свою ангельскую натуру; горделиво задирает подбородок, а вокруг него аж блестками сыпать начинает фигурально — такие яркие, слепящие глаза... Лоулесс щурится презрительно, словно зрение в самом деле помутнелось жгучим песком, а глазные яблоки осушило блистательностью ангельского величия; из глотки вырывается досадливое рычание — сейчас явно не время поддакивать странным замашкам денпа-пианиста, особенно когда он с такой легкостью рассуждает о чужой жизни — бессмертной, не имеющей конца-края, не имеющей существенного смысла. Он прав. Лоулесс ненавидит тот факт, что он прав. И отказывается признавать. Вместо того — кричит рьяно, намеренно прибавляя низкой устрашающей хрипотцой в голосе: — Все люди одинаковы! Он порывается вперед очередным выпадом наотмашь режущей рапиры, но встречает точный отбивающий удар тяжелого ботинка по бедру, с которым нехило откатывается на заскользивших по паркету подошвах в сторону. Лихт не страшится знакомства с внутренним существом вампира — он столь же спокоен, сколь и поверхность озера градусом ниже нуля. Лоулесса это раздражало: после Нее он не пытался далее искать смысл, поскольку нашел решающее подтверждение догадкам — смысла не имелось изначально. Он был соткан из ненависти, наполняющей граненый стакан до краев, и она выплескивалась, под собою каплями черными марая белое полотно стола, на котором едва прямо стоял, норовясь стеклом треснуть и в конец разбиться; его наполняли напряженная тревога и необъяснимая печаль; на языке стояла горечь, каких бы лакомств он ни вкусил; Ее смерть впитала в себя каждый оттенок яркой краски, а после нее мир обратился серым полотном сгущающихся неясных очертаний, к которым он не имел ни привязанности, ни желания привязанность бытовать — в ней нет смысла, как и во всем ином положении тленного бытия, — нет смысла привязываться к людям или образам, которые рано или поздно — рано скорее, учитывая скоротечность времени в бессмертной жизни, — уйдут, померкнув очередной белой звездой на черном небосводе. Только одна звезда боле не меркнет. Отказывается меркнуть. Стоит перед ним, сияя ярче, чем прежде; Лихт не соизволил и шагу вбок сделать, отведя удар, и остался стоять столь близко, не боясь получить повторного, не боясь быть ужаленным рапирой или чужим мировоззрением; Лихт стойко стоял в двух шагах с ним, и на его лице, о чудо, воспылала слабая ухмылка — уверенная, смелая, — такая, каким сам из себя был Лихт. Лихт — та звезда, что никак не гаснет. Глуши ее, поливай чернотой ненависти, путай в клубке не развязывающихся мрачных убеждений, а она все равно затмит тьму светом, как-никак, ангельским; все равно выпутается, все равно на вершину взберется аки скалолаз, потерявший снаряжение, но не свой боевой дух; Лихт сиял и Лихт говорил: — Ты ошибаешься, — сглатывает нетерпеливо. — Нет никого, как я. То правда — звездный свет или, правильнее сказать, зажженный в детстве фитилек, он не сгорает никогда: подует ледяной ветер преград, ополчится на него мерзкий ливень, но огонь вспыхнет новой искрой — всегда разной; всегда найдется чему подталкивать вперед, всегда найдется причина — будь то ангельский феномен или желание доказать себе самому величие собственного эго, но причина явится грозной и ослепительной, поглощая на пути мрак с таким жадным проворством, какого не видел мир. Сыграет ли другой пианист столь чувственную мелодию? Пройдется ли по нотному стану, подчинит ли себе музыку? Ударит ли с той же резвостью отрезвляющей отупевшего демона? Взлетит ли выше небосвода на крыльях ангельских? Нет. Нет никого, как я. Рапира падает из рук — рук дрожащих от накатывающей истерии; одной из них Лоулесс прикрывает рот, потому что в самом деле смеется — смеется навзрыд, едва ли не обращаясь в жалобный плач; но лицо его сухо, как и пыльные глаза, и лишь душа подтекает густой черной смолой. Оружие исчезает с пола, растворившись в одночасье, став единым с атомами воздуха, как символ прекращения битвы, но Лихт его приступу не верит, ожидая похожей тирании, цитат Шекспира, что угодно из того, на что тот был падок — что угодно, но не представление скатившегося на колени, держась за склоненную к полу голову, едва ли не вырывая из скальпа клочки волос, демона, который вместо осознанного ответа станет трястись в агонии собственных мыслей и воспоминаний. Оскорбился? Гадкое ничтожество. — Наконец дошло? — Лихт интересуется, занимая неловкую паузу, и разворачивается на пятках к тому спиной, потому что планирует пойти найти своего менеджера, чтобы подлатать раны и собраться к завтрашнему концерту. Он делает несколько шагов к выходу из просторного зала, когда слышит ответ, но уже не останавливается. — Дошло, Лихт-тан. До меня наконец дошло. Останавливает резкая боль в груди; останавливает пронзившая насквозь рапира. Лихт спускает взгляд мечущихся сузившихся зрачков вниз, не веря в происходящее: демон нагнал его, вставил острие со спины, этот мерзкий предатель. Непроизвольный единичный кашель с выплевыванием сгустка крови, и Лихт поджимает губы, а его руки тянутся из карманов к ране после вышедшего обратно оружия. Он падает — сначала на колени, следом — вперед обмякшим телом, встречаясь с холодным паркетом лицом. — Дошло, что ты такой же, как они все.