car accident

      Тодзи купался в роскоши: деньги рекой, внимание обжигало, наследие манило перспективами, связи открывали любые двери, а телки… телки вились роем.       Пока не вырыл себе могилу, застелил шелком и лег в нее: женился и сменил фамилию.       Смена фамилии — предательство рода, удар в спину предкам, плевок в кровь отца. Тодзи самолично отсек себя от древа Зенинов, а Зенины не прощали измены. Поэтому, стоило ему стать Фушигуро, переехать и сменить номер, его отрезали от счетов семьи и выписали из наследства. У старого пса Зенинов была целая свора щенков — близняшки-красавицы и младшенькая. Все — как на подбор, высокие, стройные, с породистой красотой. Но среди них выделялся один щенок — Наоя. Зеленоглазый демон во плоти, златовласый ангел с манерами суки, которую, к величайшему сожалению, не выпороли в младенчестве.       Тодзи помнит ее. Да, помнит до мельчайших деталей. Заполняет собой все пространство, время, неотступно следует за отцом, будто приклеенная тень. Самая серьезная, одержимая семейным делом, благополучием Токио. Гостиничный бизнес требует сил, времени, а отец, увы, не молодел. Ему нужен преемник — ответственный, сильный, с духом победителя, с звериной хваткой — и все это он видел в Тодзи. До тех пор, пока тот не женился.       Наоя — сука. Такой Тодзи ее запомнил.       — Ты выглядишь, как дерьмо мамонта.       Да, Наоя — все еще, спустя два года, ебаная сука.       Наоя — это про эго. Огромное, жирное, масляное, которое хер отстираешь. Которое занимает трехкомнатную квартиру и парковочное место. Наоя — это про дохуя.       — Спасибо.       Наоя помнит его. И знает: палитра его эмоций сузилась до окружности дверного глазка. Время оставило на нем свой отпечаток — постарел, но суть осталась прежней: все так же стрижется перед мутным зеркалом в ванной, смотрит исподлобья с укоризной и затягивается сигаретой, держа ее в левой руке. Тодзи чужд язык чувств, он не умеет вести душевные беседы и дарить обманчивое тепло сочувствия. Ему не нужно притворяться, его никто не заставляет, ведь за этот убийственный взгляд и дерзкие манеры девочки готовы отдать все. И конкуренты не смеют перечить.       — И все?       Тодзи не понял вопроса. Пожал плечами, выпустил дым. Наоя застыла перед ним, окутанная бежевой волной кимоно, тщетно скрывающего уродливые, кривые ноги. Лучи заката, казалось, лишь подчеркивали их болезненную худобу. Ей бы посвятить себя зарядке, но девчонка предпочитала нежиться в чужих постелях и воровать объедки с поздних ужинов. Тодзи не испытывал к этой папиной протеже ни грамма симпатии. Желание впечатать ее напомаженное личико в серый асфальт было таким же привычным, как утренняя сигарета. От нее, как и прежде, несло чужой спермой, острым запахом лапши и приторным коктейлем из дорогих Hermès Twilly d'Hermès — игривого жасмина, имбирной искры и сандаловой дымки — смешанным с дешевой китайской химозой, впитавшейся, вероятно, от случайного бойфренда. Сладкие ароматы ей категорически не шли, но эта гнида обожала их.       — Ждешь, когда пошлю? — процедил Тодзи, затягиваясь сигаретой в своем безупречном смокинге. Дым пополз к небу, словно ядовитый дух.       — Чуть больше года — целая вечность, Тодзи. И за всю помпезную свадьбу ты даже не соизволил подойти. Такое чувство, будто само дерьмо мамонта шарахается от меня.       Они находятся на свадьбе одной из близняшек: шикарный дом Рекан с васицу . Девушки в кимоно, мужчины — в строгих деловых костюмах.       — Зачем мне утруждаться, если ты сама выловила меня?       — В наше время девушкам приходится брать инициативу в свои руки, Тодзи, — она картинно вздохнула, словно актриса на сцене. — Решил остепениться? Нашел себе жену среди тех шлюх, которых заебался трахать всухую?       Тодзи жадно затянулся, молясь про себя, умоляя все силы небесные, чтобы не сорваться. Чтобы не раскроить ее идеальное личико одним точным ударом. Молчать. Не отвечать. Не дышать с ней одним воздухом. Она — то, что он похоронил в прошлом, запер в сейфе родового дома и выбросил ключ в бездонный колодец. Наоя — грязная сука, готовая продать последнюю рубашку ради дозы и мимолетного удовольствия.       — Как же ты хочешь моего внимания, — констатировал он, скорее себе, чем ей.       Наоя стоит напротив, молчит, улыбается во все ровные зубы безумной улыбкой. В глазах — то самое, что позволительно только Тодзи.       Она — язва Токио. Плевок, запекшаяся сперма в грязной подворотне, бычок, который курили трое, порванный презерватив — символ нежеланного дитя. Она — то, что трахается неумолимо долго, сосет до тошноты, до слез, до отвращения к самому акту, но с упорством, граничащим с мазохизмом, дарящая сладость, оргазмический экстаз. Она — та самая волчица, что на отцовских похоронах заголосит громче всех, не от горя, а от леденящего равнодушия.       Она — позорище рода Зенинов. Главная проблема. Главная злокачественная опухоль.       — Помнишь, как мы трахались на татами?       Она делает так — улыбается.       — В душе, на горячих источниках, на собраниях, вечеринках?       Он делает так — глубокую затяжку, выдыхает, и, словно отбрасывая ненужный груз, роняет окурок к ногам.       — Я словно бабочка, выпорхнула из кокона: похудела, умнее стала, деньги потекли рекой, отец наконец-то полюбил, друзья появились… Даже в отношениях искупалась.       — Могу поспорить, что все, что ты с ними делала — курила и трахалась.       — Не завидуй. Даже если и так, то, по крайней мере, я не выгляжу как дед, не имею жену и не лысею.       Когда Наоя бросает это, Тодзи делает проще — хватает ее за волосы на затылке и притягивает к себе, глаза в глаза, сокращая расстояние до опасного миллиметра. Чтоб дрянная мразь почувствовала, что даже сейчас, спустя года, она не имеет власти в их отношениях. Она всего лишь младшая сестра, избалованная деньгами и снисходительством сестра, что сидела на члене брата непозволительно долго. Впрочем, Тодзи не был против такой развлекаловки: Наоя была резвой, суетной, страстной и… узнаваемой. Тодзи знал, что от нее ждать, и всегда мог стянуть поводок на шее.       Наоя — ненасытный демон, вечно жаждущий подношений, роскоши, обожания. Она — эпицентр вселенной, альфа и омега всего сущего. И Тодзи — фокус ее неутолимого внимания, яркий мазок на сумрачном полотне ее разума, мужчина, постигший ее желания и скорби. Тодзи — хтоническая тварь, читающая тебя наизусть, та, что заставит пищать и расплываться как мед от давления ножа.       Тодзи — та самая хтоническая тварь, что много лет трахал родную сестру.       Наоя — та самая ебучая мразь, мразь, что делает назло.       Наоя хватает его за галстук и впивается в поцелуй. Смазанный блеск и помада на ее губах контрастируют с его пересохшими. Она роет яму внутри себя, глубокую, ледяную, переполненную червями и дерьмом, копает отчаянно, голыми руками, коленями, локтями, лишь бы ощутить хоть искру того, чего не даст никто другой. Тодзи сжимает ее пепельные волосы в мертвой хватке, углубляет поцелуй с голодной яростью, жрет, давится, сражается с ее языком. Наоя, упиваясь чужими губами, использует приемы Тодзи, те самые, от которых так сводит с ума.       Наоя, ебаная истеричка, старая жвачка, мертвая кухонная губка и подстилка дьявола, требует это — внимания.       Тодзи отшвыривает ее от себя, словно чумную суку с прогнившей пастью, и, вцепившись в загривок, тащит в ближайшую комнату с рабочим замком и татами. Все как тогда, годы назад. Выцветшее желтое татами, наплевательское отсутствие презерватива, слюнявый, похотливый секс. В памяти всплывает Наоя — взъерошенная, жалкая, убогая, виляющая хвостом перед лакомым куском и поскуливающая от предвкушения. Тогда были лишь выходные, теперь — свадьба.       Тодзи бросает Наою на пол лицом к себе. Садится сверху, прижимая бедрами ее уродливое тело. Волосы растеклись по мягкому татами.       — Почему тебя так трогает, что я вышел из семьи? — начал он. — Что я женился, похорошел, послал нахуй тебя? Мы все решили два года назад.       — Не трогает. Мне просто нравится дразнить тебя! — кричит она. — Ведь ты, сука тупая, такой же. Даже сейчас, целуясь со мной… Твои приемы не поменялись.       Тварь делает попытку. Губы безудержно трясутся между фраз, заполняя пространство своими злоебучими голосом и вздохами. Тодзи бы сбросил ее с пятого этажа на машину, сфотографировал и сохранил в облако, но все, что ему доступно — трахать эту мразь до потери пульса и ждать, пока безотказное оружие перезарядится.       Наоя медленно расстегивает кожаный ремень, который подарила жена. Уголки губ приподнимаются в холодной, идеальной улыбке, от которой у Тодзи перехватывает дыхание. Каждая деталь врезается в память, вспыхивает яркой вспышкой. И вот, с резким хлопком, ремень выскальзывает из шлевок брюк.       Наоя смотрит на ремень, на Тодзи — и наоборот.       — Тебя, хуйню, по лицу не ударить, ибо все поймут, что это не ветка, — задумчиво протянул Тодзи, свивая ремень в руке, словно змею. — Я бы потушил о тебя окурки, стащил со стола вилку и нашел бы ей применение, к примеру, в твоей узкой жопе, которую ты даешь трахать только раз в месяц, потому что боишься недержания, — прошипел он, склоняясь над ней и освобождая галстук с шеи. — Ты, хуйня малолетняя, требуешь к себе особого внимания, и это очень, очень напрягает.        Тодзи встает с нее, хватает за грудки кимоно, словно Наоя нихуя не весит — так и есть — и грубо бросает лицом вниз, стягивая ремень на ее шее.       — И, самое главное, что ты никогда не сопротивляешься.       Его голос — гребаное повышенное давление. Тодзи навис над ней, словно хищник, жаждущий продолжения этой сучьей истории. Рывком задрал подол кимоно, расслабил пояс, другой рукой властно удерживая Наою на жестком татами. Их пиздец останется в тайне. Не сейчас. Даже его проклятая жена не узнает о том, что Тодзи творит с другой — с той, что близка по крови, характеру, взгляду, мироощущению. Наоя издала громкий стон, обжигающая волна разлилась по венам. В отчаянной попытке перевернуться пытается доказать, что без семизначных сумм, без наследства, бездушной гордости и размытых моральных принципов, ты — днище пищевой цепочки.       Но, встречает только стойкое противостояние — Тодзи давлением не дает ровным счетом ничего, кроме неудачных попыток.       — Сука, отпусти меня, — хнычет ебаная тварь с цепью на шее.       — Дохуя хочешь.       — Ты пожалеешь об этом.       — Завались.       Когда оказывается внутри нее, все становится крайне очевидным: влажная, хорошая, узкая, грязная. Кожа нежная, без изъянов. Наоя — горячая, жалостливая, ущербная и тупая. Когда смотрит на него через плечо, по лицу растекается многозначительная улыбка.       Тодзи углубляет пальцы, сгибает, прекрасно чувствуя ее мягкие и теплые стенки. Обычные пальцы заставляют сестру стонать, извиваться, умолять о большем. Натягивает ремень на себя, как суку за поводья, чтоб блядская кожа трещала и ее нежная кожа краснела.       Вжимает тупую голову в матрас. Щека Наои впилась в желтый татами, зубы прорезают щеку изнутри. Все слышно, видно, ощущаемо. Опускать ее — бесплатная услуга, предоставляемая программой лояльности.       — Говоришь так, будто я сейчас это делаю без твоего согласия, — три пальца оказываются в ней. — Разве не ты в свои шестнадцать умоляла меня зайти к тебе после ужина?       — А разве не ты, старший брат, из раза в раз пускал меня?       — А разве не ты, тупая тварь, первая начала?       У Тодзи заметно, нет, катастрофически, сука, встает. Этот наркотик из него не вышел. Этот секс из него не вышел.       — Мы так похожи, брат.       Когда Тодзи с молекулярной точностью снимает с нее кимоно, ее нулевым размером и торчащими ребрами, наверное, можно восхититься. Если ты под тяжелыми наркотиками и нищий. Помогает дрянной мрази встать на колени и взять в рот его жирный член. Да, Наоя — любительница подержать что-то во рту, и необязательно, чтобы это приносило пользу. Наоя отсосет, как нравится в первую очередь ей, а потом уже Тодзи и всем остальным. Наоя отсосет сладко, страстно, со слюнями и добавлением рук. Вакуум, фрикции, звуки, нити слюны и раскрасневшиеся губы. Она будет жрать и его член, и его сперму, как ужин в пятизвездочном отеле.       Тодзи хватает за патлы. Контролирует, помогает. Стонет. С удовольствием принимает этот безотвязный рот и охуетительные таланты в отсосе, которые явно у нее не с рождения. Она, сука, все еще старается.       Оттаскивает от своего члена, покрытого слюной. Мразь смотрит в глаза.       И от пощечины Наою отбрасывает в сторону, словно сломанную куклу. Хватка в волосах, жестокая и цепкая, не позволяет ей вырваться.       Вторая пощечина, третья. Пальцы впиваются в шею, поверх грубой кожи ремня. Ярость пропитывает каждое движение, смешиваясь с обжигающей похотью. Наоя, маленькая, послушная сестренка, смотрит снизу вверх, щенячьим взглядом моля о ласке, о грубой, мучительной любви до самых гланд. Она все равно промолчит, не посмеет издать ни звука.       — Еще? — бросил между делом, держа прямо под нижней челюстью.       Наоя улыбается. Пьяно, глупо, возбужденно. В голове — вакуум. В руке — член брата.       Тянет голову вперед, заглядывает в самые потаенные края души, чтобы, сука, вытащить язык, продемонстрировать, сколько скопила слюны, и провести по головке. Как бедные щеки раскраснелись от ударов, как нюдовый макияж начинает подмываться, как легкое посасывание вызывает сжатие пальцев ног. Нега распространяется по телу, щека горит. Наоя назло не берет глубоко, но, блять, когда уже не можешь, когда член брата уже в тебе, то, блять, спаси Господь, не уберечься от этой мании.       И берет глубоко. До самого горла. До хриплых, почти звериных звуков, от которых нутро выворачивает. Рвотный спазм подступает, слезы обжигают ключицы, а живот сводит болезненной судорогой. И пусть, сука, не умеет брать так глубоко, но отчаянно хочет, впиваясь пальцами в гладкую кожу его бедер. Неумелая, слепая преданность, крик без слов: даже сквозь пелену ненависти можно.       Наоя задерживает член в себе, уткаясь носом в лобок. Тодзи стягивает ремень.       И с грохотом, выхлопом вытаскивает, разрывая толстую нить слюны.              — Только не заплачь, что вспомнил, что такое хороший минет, — пиздит наглая сука со сбитым дыханием. — Мы только начали.       Когда Наоя заигрывает, Тодзи знает: начинает строить свои правила игры.       Когда Наоя оказывается на полу раком, Тодзи устраивается сзади.       Он помнит, как эта безотвязная сучка ластилась к нему после уроков. С ебаным рюкзаком на спине.       Он помнит, как эта безотвязная сучка ластилась к нему на семейном отдыхе. В ебаном купальнике под пальмой.       Он помнит, как эта безотвязная сучка ластилась к нему настолько обкуренной, что лопнули сосуды в глазах.       Тодзи знает, что он делает, осознает и сделает еще раз, на татами, на свадьбе родной сестры. Даже когда к нему никто не подошел, кроме официантки и родной Наои. Ебучая тварь не тявкнет, не пожалуется, не разрыдается — только умолять, кричать, стонать, просить и глазки закатывать. Наоя принимает, любит, ценит унижения, из раза в раз, а когда Тодзи входит в нее без защиты, когда Тодзи делает первые жесткие движения, ее накрывает. Рот выдает развратные стоны, с языка капает слюна. Когда Тодзи ловит момент, натягивает удушающий ремень, знатно трахает сестру и опускает ее самовлюбленность в говно со спермой. Она — ошибка, жалость, что мать ее не проглотила.       — Ты выглядишь жалко, когда пытаешься меня переиграть, — говорит он, не переставая в ней, узкой и влажной до пиздеца, двигаться. — Ты можешь сколько угодно бесить меня, что ты выше меня, что папочка даст тебе все, все еще пользуешься бесконечным количеством денег и ни в чем себе не отказываешь.       Тодзи делает проще — ремень впивается в нежную кожу на шее дряни, вызывая асфиксию. Она на грани кончить от жестких фрикций и удушения, что, в ее случае, ебическое комбо. Весь смысл в том, что Наою можно бесплатно унижать. Даже спустя года.       — Есть нюанс: только я знаю, что ты такое.       Когда Тодзи доводит ее до оргазма, внутри телка сжимается.       Когда Тодзи тупую мразь перекидывает на себя, на нее стремно смотреть: Наоя, тварь из ада, красная, потная, на нем, скачет.       Наоя двигается размеренно, отупело, пиздато. Член входит до конца, до блядских яиц, до шлепка, когда боль пронизывает низ живота и с губ слетает шипение. Да, может, Тодзи вырос, возмужал, нарастил мышц и имеет хорошую жену, которая готовит ему полезные завтраки, но, сука, кого ты пытаешься наебать?       Наоя склоняется над братом, одной рукой самой хватая конец черного, старого ремня. Смотрит ему в глаза, читает старшую суку, как открытую книгу. Тело превратилось в вату, колени отказываются работать, но Тодзи не останавливается. Нет, сука, что тогда, что сейчас, ты побежишь в туалет, а позже сбегаешь в аптеку и купишь волшебную, сука, таблетку.       Наоя впивается в губы жадным, глубоким поцелуем, стирая границы реальности бурной волной наслаждения. Четкие линии, казавшиеся незыблемыми, расплываются, превращаясь в фантазию. И в тот момент, когда Тодзи собирается отстраниться, Наоя с отчаянной силой притягивает его к себе, принимая до самого предела и оглашая комнату громким, надрывным стоном. Тодзи, не ожидавший такого напора, тяжело выдыхает, его грудь вздымается, и кончает в нее до последней блядской капли. Ее стон звучит так, словно ее порезали.       Когда Тодзи приходит в себя, обнаруживает Наою, прилипшую к нему, словно пиявка, и с отвращением сбрасывает ее с себя.       Наоя грубо падает на татами голой задницей, оставляя после себя испарину. Зеленые глаза смотрят в зеленые глаза — прекрасная игра, ложь, полное отчуждение. Тодзи знает все — Наоя играется с тем, что он знает.       — А твой стиль… изменился, — заключает Наоя, пальцы дрожат, когда возится с ремнем на шее. — Движения уже не такие рваные. Видимо, шлифовал мастерство. Жена заставила попотеть хоть немного?       Тодзи вскидывает бровь. Какого черта бабам вообще дали право голоса?       — Обиженка, — цедит он, пряча член, одергивая безупречный костюм, выпрямляясь во весь рост. — Отдай ремень.       — Подойди и забери.       — Если я подойду — ударю.       — Даже после того, как ты кончил внутрь?       — Спасибо за напоминание. Тогда вдвойне ударю.       Когда Наоя раздвигает ноги, Тодзи, словно хищник, делает стремительный выпад, притягивая ее к себе. Ремень, сорванный с шеи, оставляет багровую полосу — клеймо их встречи. Они — два автомобиля, что попали в страшнейшую аварию.       — Наши отношения держатся на одном: я искренне тебя ненавижу, — прошипел он, впиваясь взглядом в ее покрасневшие глаза. — Я жалею только об одном… не о том, когда ты застала меня с выскочкой-отличницей, которая отдавалась мне ради хорошего досуга, а я — готового на все ради оценки. Нет, не это. Я жалею, что когда ты вернулась раньше из школы и увидела меня с ней, я не пристрелил тебя к чертовой матери. Вот, о чем жалею, а не о том, что, не дрогнув, могу кончить в собственную сестру.       Губы Наои дрожат в несказанном. Ей нельзя появляться на свадьбе, нет.       — Я не рыдаю, что отрезал себя от рода Зенинов. А вот ты, являясь наследницей, даже с их фамилией, счетами и наследством, никогда не станешь кем-то.       — Нет, Тодзи, все видели, как ты полз к дверям поместья, как ебаная псина, когда отец с охраной тебя посреди ночи выкинули на улицу. Это видели все. Для меня ты был полезным старшим братом, ведомый, что пиздец.       Тодзи улыбается, когда улыбается она.       — Ты переехала в мою комнату, да?       — Конечно. Еще и вещи все твои бомжам отдала. Я — Мессия!       — И ты все еще не нашла оружие.       Когда Наоя замолкает, Тодзи понимает: нет, не нашла.       Тодзи встает на ноги. В руке — кожаный ремень.       — Завтра, на удивление, меня позвали на вечеринку в честь свадьбы только потому, что так сестра захотела. Оружие спрятано там, где ты, возможно, будешь рыть землю носом, но я найду его в мгновение ока.       — Ты не застрелишь меня!       — Что меня остановит?       Наоя, шатаясь, вскочила на ноги. Упрямство жгло глаза. Встала напротив, вплотную, вцепившись в лацканы костюма.       — Ты меня, дерьмо, не застрелишь. Ты сядешь, а твоя ебучая жена подаст на развод. В худшем случае, если она успела от тебя залететь, будет воспитывать ребенка одна, и все над твоим пиздюком будут смеяться, что у них батя — убийца и насильник.       — Увидимся на вечеринке.       Когда он ее одергивает от себя, то чувствует ничего, кроме очевидного желания. Терпкого. Сладкого. Давно забытого.       Пока Наоя, с дрожью в руках, одевается, приводит себя в подобие порядка и прячет багровые следы от ремня под толстым слоем тонального крема, одолженного у встревоженной подруги невесты, ее терзает лишь одна мысль: либо она успеет найти оружие, либо он.       Когда выходит на улицу, словно из кошмарного сна, во рту все еще осколки вкуса шампанского. Выворачивает наизнанку третий бокал в клумбу чьих-то надменных красных роз. Тодзи смотрит на это с сигаретой, прилипшей к губе, словно насмешка.       Когда их взгляды встречаются, они видят не отражение друг друга, а катастрофу. Полную, фатальную, неизбежную катастрофу, в которой не будет выживших.