VII. Укол

СПОЙЛЕР К ГЛАВЕ:

***

— Их… четверо. Двое вниз по улице. За выездом — один. И у того одноэтажного дома. Не доверяйте числам. Меньше часа. И четыре смело' пять сотен в селении на пути к Туманной горе. Подчистую… — Любопытная вещица — твоё обоняние. Недзуко-чан, — улыбчиво и зубасто, — от меня ни шагу. — Есть. Шинобу порхнула. Легко. Мгновенно. Как и всегда. Белое пятно здесь. Вот оно уже там. Чередой прыжков рассекло в лоскуты утренний сумрак. Недзуко старалась не отставать слишком сильно. Благо, полтора года — внушительный срок. Особенно, эти… У девочки выходило. И она доверяла мастеру. Свою жизнь. И свою тайну.       Тонкое лезвие трепыхнулось, упав в ладонь. Недзуко вздрогнула. Рефлекторно. Боли не было. Сплошной режущей кромки тоже. Полосой твёрдого холода жиганула руку. Да и только. Шинобу-сан улыбнулась. — Ты ещё принимаешь снотворное, — и это не вопрос. — Раньше я спала меньше, — гораздо. Или не спала совсем, — это мешало восстановлению. Улыбчивый кивок. — Теперь же у тебя чувство, что ты стоишь на месте. — А… — девочка заглянула в крупные, будто фасеточные глаза Шинобу-сан и увидела своё отражение. Та оценила произведённый словами эффект на «удовлетворительно». Продолжила. — Моё время в поместье очень ограниченно, — взмах бинтованным запястьем, — а нам нужен результат. — Я должна прекратить приём снотворного. Улыбка согласно раздвинулась. — Иначе с места не сойти. Ногти впились в мякоть так, что вот-вот пустят Недзуко кровь. А она и не заметила бы. Девочка опустила голову. — Я сделаю это. Ветер взвыл совсем по-зимнему. Над поместьем закружило белое. — И вновь столкнёшься с тем, что накапливалось слишком долго. Это совершенно не годится, — Шинобу-сан поморщилась сквозь улыбку. — Ты не доверяешь оружию, Недзуко-чан. «Атаковать». «Оборониться». Похоже, тремор не проявляется, пока предмет — при том абсолютно любой — в твоих руках служит отличным от этих целям. Так складно облечь в слова… Острый холодок скребнул эпителий со стенок желудка. Недзуко подавилась, хлебнув воздуха сверх меры. Или это ссохлись её лёгкие. Девочка позавидовала брату и его способности изменять размеры. Хотелось спрятаться. Сжаться до песчинки и забиться в какую-нибудь щель. Чтоб даже юркая хозяйка Поместья бабочки не смогла залезть. Особенно она. Недзуко не нравилось быть объектом исследования на лабораторном столе. Что оперировала Шинобу-сан. Её улыбчивое любопытство не нравилось тоже. — Я… — длинная чёлка так удачно закрыла лицо. Зашевелилось. Чёрное и вязкое. Где-то за глазными яблоками. Вдоль зрительных нервов. Внутри черепа и ещё глубже… Похожее на нефть. Оно выплёскивалось через край глазницы, как только веки опускались дольше, чем на миг. Потом приходили родные… Демоны убивали. Демонов убивали. Потом… Братец не останавливался на топоре. — …все ещё слышу тот хруст. Недзуко замялась, смолкла. Шинобу-сан не настаивала. Хорошо. Хорошо… Сейчас не время. Не время. Когда-нибудь… Но только не сейчас. Плохо, могла бы узнать больше. И, как всегда, с улыбкой на лице. Вместо него. Потянувшись, Шинобу тронула ямочки в уголках рта. — У тебя, должно быть, просто замечательная улыбка, Недзуко-чан. Встретив свой кошмар — улыбайся.       Краткое переглядывание. Кивок. Шинобу-сан обогнула фасад с подветренной стороны. Недзуко следом. То и дело проверяя колыхание былинок у изгороди. Тихо. Их не должны заметить раньше срока. Клинок наизготовку. Шинобу улыбнулась, заметив, как девочка рядом сделала то же. Под одеждой на обманчиво щуплых руках сильнее проступили вены. Столп насекомого не видела это, но знала наверняка. От силы хвата завибрировали кости. Твёрдо. И абсолютно ровно. Клинок — продолжение руки. И он больше не дрогнет. Никогда. Недзуко прыгнула.       — Всегда целься в голову. Чем ближе, тем больше вероятность омертвения тканей мозга. Области крупных кровеносных сосудов и мышц — тоже вариант. Там мощная циркуляция крови. В большинстве случаев конец приходит быстрее, чем демон это осознаёт. Или успевает остановить свой кровоток. Хмм… — мягкая улыбка, — есть всё же определённые приятности в том, чтобы тебя как противника неодооценивали. Правда, Недзуко-чан? — Правда… но… Шинобу-сан, я ещё не совсем понимаю, нужно ли мне проговаривать вслух названия кат. — О, это необязательно делать вслух. И необязательно делать. Недзуко подумала, что понятнее ей не стало. Нахмурилась. — Хмм, — Шинобу хихикнула, по обыкновению прикрываясь рукой, — проговаривание кат помогает сконцентрироваться на нужном во время боя. И отвлечься… …от всего остального. — Это как «Banzai». Шинобу кивнула. — Только лучше. И приятный бонус, — с лица мигнул зубастый полумесяц, — такое декламирование выглядит довольно-таки впечатляюще со стороны. Правда, Недзуко-чан? Правда… Девочка замялась. В который уже раз. — У тебя есть что-то ещё? — Шинобу терпеливо улыбнулась. Она уже знала: порой информацию из её новой воспитанницы приходилось вынимать клещами. А ещё Недзуко-чан, похоже, что-то скрывала. — Ничего срочного, Шинобу-сан. «У меня есть брат. И он демон». Что-то посерьёзнее ушиба на тренировке. — Ладненько, тогда…       Продолжай. Этот стиль родственен водному. И очень на него похож. Тот же принцип. Минимум — в максимум. И полная свобода движений. Ничто не должно сковывать, утяжелять. Ведь насекомое дышит всем телом. Шух. Точно крылья бабочки. Шух-шух. Подколенная артерия. Большая подкожная вена. Шух-шух-шух. Бедренная артерия. Бедренная вена. Лучевая артерия. Шух-шух-шух-шух… Локтевая вена. Артерия между пятым и шестым ребром — с левой стороны. Трапециевидная мышца. Плечевая артерия. Ярёмная вена. Сонная артерия. Шух-шух. «Дыхание насекомого. Танец бабочек…» Недзуко приземлилась в развороте. Собственное дыхание осело где-то в ресницах. Те вздрагивали с каждым движением трахеи и лёгких. — Шалость. Одними губами. На охоте не стоило шуметь. Рука — цельная сталь. Без колебаний. Сдавила потёртую рукоять запасного клинка Шинобу-сан. Своего не положено. Пока. «Удалась», — мастер одобрительно кивнула. Бульк. Пара деформированных тел извивалась в корчах. Женщина и маленький мальчик. Были когда-то… Новообращённые. Их раздуло, как брюхо дохлого кита. Под кожей ходили вены и жилы. Пузырились лимфоузлы. Без толку. Процесс уже стал необратим. От поражённых участков разрастались тёмные пятна гниения. Наверное, они были пурпурными на свету… Бульк. Тела — в многочисленных порах. Глубокие и скользкие, эти живые дыры сочились кровавым гноем и двигались. Будто внутри кто-то был. Будто сотни беззубых ртов всасывали воздух. Бульк. Ещё одна открылась. Недзуко спрятала нос в рукаве. Глаза слезились от вони. Она уже знала достаточно, чтобы понять — это не глициния. Не только она. Бульк. Из всевозможных смертельных составов Шинобу-сан использовала самые болезненные. Лучше Недзуко впредь составлять яды самой. Блекло пыхнула мысль, да так и пропала в матовой тьме зрачков. Шинобу-сан черкнула в воздухе пару символов. Указала на рапиру, потом на останки. Недзуко распознала это как: «Одиннадцать надрезов. Неплохо. Для новичка». Мастер сделала тридцать. Чем больше, тем лучше. Самое оно для каты, вдохновлённой линчи. Недзуко подняла глаза. Медленно. Даже заторможено. Шинобу-сан улыбалась, не спеша вытирать лицо от брызг. Запах, похоже, нисколько её не смущал. Мотнула подбородком. За мной, мол. Оставался последний. Короткий кивок. Недзуко не произнесла бы ни слова, если б и желала. Вниз по челюсти разошлась полоса онемения. Почему-то. Через ткань рукава Недзуко не ощущала натянутые на скулы уголки собственного рта.

***

Чавк. Голова стукнулась об пол. Потом ещё. И ещё. Глухо. Безнадёжно. Слишком слабо, чтобы умереть. Чавк. Сгустки брюшины растворились в желудочном соке. Женщина быстрее задвигала ртом. Сквозной холод был там, где не должен. В шее натянуло жилы, будто голова хотела отделиться от туловища. Глазные яблоки выпятились, почти выпав из черепа. Её дёрнули за локоть. Волосы провисли до пола. Женщина выдохнула. На большее тело уже не способно. Она кричала до этого. Долго кричала. Кричала, пока голос не осыпался хрипом на её же гланды. С концами. Края раны цепляли ряды концентрических зубов. Треск ткани. Та разошлась до грудины. В разрезе заходил бугор. Живой, похожий на волдырь. Так сокращался желудок внутри брюшной полости. Нечеловеческий. Чавк. Локоть выпустили. Голова снова врезалась в пол. Женщина почувствовала, как горячая волна хлынула вниз по её бедру… Чавк. Пальцы скользнули в чём-то холодном. Так и не дотянувшись. Девочка… Её девочка. Лишь руку выпрямить… Невыполнимо для парализованного. Она пыталась. Столько пыталась. С тучного лицах стекал пот. Беги. Спасайся. Не бежала. Не спасалась. Не слушалась. Женщина захрипела сквозь зубы. Почему она никогда не слушалась… У маленького тельца рядом не было ничего ниже грудины. Чавк. Шинобу отступила от дырявой фусумы. Вздёрнула ладонь. «Побудь снаружи». Широкая улыбка вполоборота. Возражений, очевидно, не принималось. Недзуко с трудом перевела фокус на улицу. Куда бы ни падал взгляд — натыкался на тёмное пятно. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь. Кровь… Будто вскрыли артерию какого-то небесного бога и его кровь — чёрная, как ночь, — пролилась дождём на землю и крохотные домики внизу. Но нет… Она самая обычная. Человеческая. И поалеет с восходом. Дыхание периодически запиналось о тошноту. Недзуко продолжала втягивать воздух носом. Постоянную концентрацию никто не отменял. И это то немногое, чем она действительно могла помочь столпу. И себе. Запах крови нестерпим. Чёртова кровь повсюду. Этот запах повсюду. Загустел так, что его приходилось пить. Душил, выедал изнутри, как кислота, пробуждая в каждой клеточке организма первобытный страх перед темнотой. Там, за фусумой, она тоже была. Чавк. Шинобу юркнула в дыру посреди полотна. Тусклый свет мигнул от движения. Достаточно, чтобы видеть. Те, кто охотился на созданий ночи, и сами к ней приспособились. Они знались со страхом в лицо. Шинобу бросила взгляд вдоль поверхностей. Потолок — чисто. Стены — чисто. Пол. Не совсем. Страх знал в лицо их. Пара огоньков запрыгала над досками и втянулась обратно в студенистую голову. Не понравился вид ядовитой рапиры? Или свёрнутой на бок улыбки? Второе, наверное, больше. Костяшки щёлкнули. Натянулась кожа над рукоятью. Полумрак рассёк ядовитый блеск. Раз. Два. Три. Четыре. Десять. …дцать… Густая слизь поглотила рез за резом. На фусуме тоже она была. Выпад. Укол. По касательной. Тварь почти невредима. Только заёрзала немного от поверхностных ожогов. Как от щекотки. Оно даже не отвлеклось от еды. — Эй, — мурлыкнула Шинобу, — это не очень-то вежливо с твоей стороны… Губы задрались до дёсен. Ножны щёлкнули. По-особому, смертельно. Тварь завибрировала, как ожившее полупрозрачное желе. С начинкой из своих же костей и органов. Оно было помесью горбуна-рахитика, слизня и какой-то донной твари. Ака-намэ. Бородатое, как сама банная традиция, суеверие. Шинобу ненавидела суеверия. Те имели обыкновение принимать в жизни самые кошмарные формы и… Хаори хлопнуло, расправляясь. Рябь кровавых прожилок на светлом. Спина вжалась в выпуклый бок. Частокол шипов довольно точно выбил контур ванны в соседней стене. Шинобу выдохнула сквозь зубы. В её руках оказалось карманное зеркальце. Взгляд за угол. Ещё один. Контрольный. Оно затихло. Пока. Шинобу завернула голову. За фусумой сгустился силуэт. — Всё в порядке, Недзуко-чан, — уголок рта прыгнул, — оставайся там. Пауза. — Есть. Кротко. Покорно. Не вполне уверенно. Девочка в порядке. Шинобу крутанула в пальцах флакон. — Вот так противник. Похоже, ни один мой яд на тебя не подействует. Тихое движение. Мимо маленького тельца. Его верхней трети. К женщине, по-слепому крутившей глазами. В стекловидном теле увязли шипы. Они пробили щеку и вывалившийся язык. Каждый открытый участок её полного тела. Снова. Дорожка вплотную. Демон не реагировал. Слишком расслаблен? Увлечён едой? Её снова недооценивали? Сизо-белое в полумраке лицо распорол оскал. Ртом пошла пена. Кимоно вниз за рёбрами вдруг опало. Нехорошо опало. Неестественно. Познания в анатомии подсказывали Шинобу, что из брюшной полости исчезло всё содержимое. Единственный целый глаз повернулся к ней, скосил куда-то за спину. Снова на Шинобу. За спину. На Шинобу. За спину… …к маленькому тельцу. — Простите… Лязгнули ножны. Голову женщины прибило к полу опять. Кольцо замкнулось. Внутрь посыпала та же металлическая труха. Демон завизжал. В пальцах мелькнул коробок. Во тьме белой полосой сверкнули человеческие зубы.       Улыбка у Шинобу-сан была всегда, сколько Недзуко её знала. Уместная. Не совсем уместная. Совсем не уместная тоже. В последнем случае особенно широкая и зубастая. Ещё какая-то… надрывная, что ли? «Это… немного утомляет». Бесспорно… Недзуко обдало ветром от пары чёрных крыльев. Только-только улетело двадцатое по счёту письмо. — Кар! Одно — на каждый месяц пребывания в Поместье. Она всё ещё удивлялась порой, что её, похоже, никто не собирался ограничивать в канцелярии. Двадцатое по счёту письмо… Ничто не менялось. Плохо. Танджиро всё ещё спал. Хорошо. Танджиро всего лишь спал?.. Недзуко писала для успокоения. Это никогда не работало. Особенно сейчас. Ведь только-только улетело двадцатое по счёту письмо. За полтора года в Поместьи. Так и не свершился обещанный брату визит. Может быть… Перед Отбором… Не хотелось думать, что «под конец». Но что Недзуко точно знала — ничего нельзя знать наверняка… — Не сомневалась, что найду тебя здесь, Недзуко-чан. Кроме этого, наверное. Легко дышится всё-таки. Шинобу-сан присела с краю, свешивая ноги. Совсем как тогда. Только вернулась с охоты. Устала. Так она обычно и заглядывала на крышу. Раньше. Между «тогда» и «теперь» слишком уж сильно прикипела одна совсем не маленькая девочка. И к этому месту. И к самой Шинобу. Впрочем, это было взаимно. — Хмм. Я хорошо помню нашу первую встречу. И тебя, — тёплая улыбка, по ощущениям, почти искренна, — ты проделала хорошую работу. Твоя адаптивность феноменальна. Как и обоняние. Последнее Шинобу-сан не без удовольствия приспособила для своей лаборатории. Так и повелось — если Недзуко не во дворе чеканила каты, то там. Под землёй, с «э-лект-ри-чест-вом» вместо солнца. За штативами, пробирками, в окружении странно пахнущих веществ и не менее странных слов на труднопроизносимом языке… И вправду — для пользователя дыхания насекомого «нужна как минимум элементарная голова на плечах». Благо, у Недзуко такая имелась. Дальше ей придётся полагаться преимущественно на собственные познания в химии и фармацевтике. Яды слишком сложны в производстве, чтобы ставить это на поток. Спасибо Шинобу-сан, доступ ко всему необходимому всегда открыт. Взамен на «феноменальное обоняние» и другую посильную помощь, конечно же. Недзуко опустила голову. Волосы скользнули по щекам, залепив глаза. Очень кстати. — Спасибо, Шинобу-сан, за вашу доброту. Вы были рядом. Вы… не отказались от меня… — Недзуко дёрнула плечом. Неосознанно, — Отбор через месяц, но я не чувствовала себя так… спокойно. Почти два года. Почти не ложь. — Состояние истинной готовности достичь крайне сложно, — ласковый прищур, палец назидательно вздёрнут, — но ты близка. Только волосы лучше будет убрать… Шинобу-сан потянулась и выудила из рукава маленькую деревянную коробочку. Тяжёлая, тяжелее, чем казалась. Гораздо. Недзуко стерпела фантомные иглы в кончиках пальцев. Такая ей досталась память о долгой болезни. Щелчок крышечки под кривым ногтем. В ладонь легла канзаши. Травянистая зелень в основе. По канту — цвет сакуры. Блестящая. Почти как у трёх девочек, Аой и самой Шинобу-сан. Один в один с Канао. Ледяная. Руку обожгло сквозь дубовую кожу. — Она принадлежала моей сестре. Недзуко застыла. Нет. Нет-нет, она не заслуживала… В Поместье не упоминали Кочо Канаэ — бывшую госпожу-хозяйку и старшую сестру нынешней. Это не было табу, негласным правилом, запретом… Это нечто интуитивное родом примерно из тех же времён, когда Кочо Шинобу вновь заулыбалась. Насовсем. — Ты на неё похожа, Недзуко-чан. Такая же… добрая… До сих пор, — Шинобу оскалилась. Траур бабочек столь же безмолвен, сколько и ядовит. Недзуко сжалась сильнее. В один непрекрасный миг стало очень страшно из-за ощущения рёбер, пронзающих внутренности. С привкусом грязи на языке. Это происходило регулярно, стоило разговору принять определённый оборот. Вот уже полтора года. — Я никогда не понимала. Не понимаю до сих пор… — тень изогнулась, и в ней ненадолго исчезло лицо Шинобу. Ей, правда, казалось порой, что там давно ничего не было. Кроме улыбки. — Но это то, что перешло ко мне от неё. И… не пылиться же ей в темноте, пока кому-то, может быть, ещё нужна? Она присмотрит за тобой и принесёт удачу. О человеке или украшении теперь говорилось, наверное, и сама Шинобу не ответила бы. Об обоих сразу? Канзаши упала на колени. — Что такое? Тебе не нравится? — Шинобу скособочила голову. Улыбка скособочилась с ней. Недзуко едва удержалась от дрожи. Ей вдруг стало очень холодно. — Нравится, Шинобу-сан. Она великолепна… — но я не заслуживаю. На языке сгустился слишком знакомый привкус вины, как это обычно бывало. Много отличий между случайным знакомцем и тем, кто целых полтора года учил, помогал, заботился… Вот одно из них: врать второму не то же, что врать первому. Врать день за днём, столько времени. О таком… Даже если ложь во спасение жизней. Целых трёх… Недзуко — нахлебник. Так она себя чувствовала. Причём нахлебник, умудрившийся предать доверие, которое толком не заслужил. Доверие вопреки. Шинобу-сан точно что-то знала, но предпочла проявить терпение. Великодушный жест… Главное, чтобы он не закончился на острие рапиры. Под тканью хрустнули безнадёжно смятые листки. Последнее письмо сэнсэя. Недзуко сглотнула горечь, готовясь солгать вновь. — Шинобу-сан. У меня есть брат…       Недзуко поёжилась, плотнее кутаясь в укороченное хаори. Несколько вшитых ремешков решили проблему, когда для этой старой вещи стало слишком. Быстро. Манёвренно. Грязно… и всё, что только ещё ассоциировалось с убийством тёмных тварей. Неважно, что на улице совсем не холодно. Обоняние спокойно. Но девочка продолжала всматриваться и вслушиваться в темноту вокруг, над собой. Потому что «один орган обмануть всегда проще, чем несколько». И всё, что угодно, могло произойти в ночи. Сегодня она поглотила целую деревню. Зубы свело от привкуса желчи. Удушье. Тошнота. Вина скатилась глубже, залепив трахею и пищевод. Недзуко всё это время скрывала одного из людоедов. И продолжала скрывать. Не заметила, как потянулась к серьге. Это же Танджиро. Как братец может желать хоть кому-то нарочно причинить вред? Девочка встряхнулась. Серьга шлёпнула по щеке. Нарочно?.. «Не корми демона…» Она впутала посторонних. Может быть, поэтому сэнсэй не появился здесь, когда был нужен. Не предотвратила. Не спасла. Нет. Недзуко не просто не справилась с последствием. Она, возможно, явилась причиной. Возможно или скорее всего?.. Девочка снова поёжилась, но кутаться больше не стала. Бессмысленно. Холод был внутри. Она хотела, чтобы Шинобу-сан вернулась скорей. И чтоб задержалась, как можно дольше. Всю дорогу было не по себе. Точно до эшафота… Бойня в деревне лишь отсрочила… И неважно, что Шинобу-сан была спокойной. Она точно также улыбалась, когда провожала Аой на Отбор и когда встречала её через неделю с небольшим. Когда смешивала очередной смертельный состав. Когда резала, колола, травила… Завидное постоянство. Чёртова стабильность, доводившая до нервных озираний… Недзуко тронула розово-зелёную канзаши на затылке. Не пропала. В порядке… Девочка проверяла её каждые несколько минут. Как и свою серьгу. — В сторонку, Недзуко-чан! Шинобу схватила запястье девочки. Потащила. Прочь от банной пристройки. Хлопок. Ударная волна врезалась в их спины. Брызнули искры. Посыпали щепки. Клубы пыли и дыма вздыбило до небес. Таких же чёрных. — Там… был человек… Единственный, кого они застали живым. Шинобу повернулась. — Женщина, — диагональ улыбки съехала в бок, — она страдала не так долго, как могла бы. Девочка по-слепому таращилась вперёд и, кажется, забывала моргать. Она не сразу заметила в привычной картине что-то не то. «Крылья» висели в руках, а не на плече хозяйки. Шинобу-сан что-то говорила. — …паралич. Любопытное свойство… Пинцет и ёмкость, пожалуйста. Ещё один побеждённый демон. Ещё один яд в её арсенале. Возможно. — Есть. За всё время Недзуко привыкла не задавать вопросов. Иногда это спасало. А иногда… Иногда. Она передала пинцет и колбу из светонепроницаемого небьющегося стекла. После также спрятала под формой. На сегодня девочка — «оруженосец», как выразилась Шинобу-сан. Мелочь. Одних ядов с собой положено порядка десяти кин. Всего же мечник насекомого носил около семнадцати. — Вот незадача… — Шинобу встряхнула хаори, оставшиеся шипы ссыпались ей в ноги, — только ведь из починки… Прости, нэ-сан. Она порылась в кармане. — Хорошая работа, Недзуко-чан. Думаю, твой «радар» пока больше не понадобится. Плеснула воды из фляжки-тыквы. — Надень, должно немного полегчать. Не полегчало. Но вдыхать через влажную марлю и правда проще. — Спасибо, Шинобу-сан. Шинобу-сан, кажется, не услышала. Шинобу-сан дёрнулась в сторону. Недзуко следом. Как её тень. Втянула воздух — глухо, повязку прочь. Снова — захлебнулась. Опять. Демон? Ещё один? Нет, она бы заметила. Заметила бы каплю гнильцы в море свежей крови. Или не заметила… — Сто’йте — кем бы вы ни бы’ли — или я, чёрт возьми, бу’ду стреля’ть! Человек… Его говор резал слух даже сильнее, чем она помнила. — Г… господин доктор?.. На неё уставились две пары глаз. Самопальный обрез и обнажённая рапира синхронно шевельнулись. Наизготовку. Разоружаться, похоже, никто и не думал. Мужчина подслеповато щурился, но даже так заметно, насколько расширены у него зрачки. То ли просто темнота. То ли травма. То ли это развивался шок. Он был в крови. Своей — в том числе. Рассеянный взгляд с поволокой наталкивал не на самые хорошие мысли. — Полтора года назад. Подножие горы. Хижина… Тремор рук?.. — каждое новое слово всё неуверенней. Шинобу с любопытством наблюдала за разворачивавшимся действием. Навострённая рапира с ней. — Вы интересова’лись летарги’ей… Я… ва’с по’мню… ю’ная ле’ди… — сдавленно, точно сквозь толщу, — зна’чит, вот заче’м вы… заче’м вы всё э’то… Ру’ки… Матерь божья! Голова отросла… О Господи! Жители… Они ели их… Они их е’ли… Столько крови… Повсюду… Она повсю'ду… Никого не оста’лось… Боже, они такие быстрые… Они не умира’ют… Он перескакивал с языка на язык хаотично, не замечая. Очень быстро его речь окончательно спуталась. Он схватился за волосы. Руки затрясло и также резко отпустило. — П… прошу меня прости’ть… но вы дво’е утра’ченные ча’сти не регенери’руете? — Если выстрелите нам в головы, господин, то мы совершенно точно умрём, — нашлась Шинобу. Недзуко согласно кивнула. — Э’то… хорошо… — мужчина моргнул. Потом ещё. Болезненно так, с нажимом, — пра’вильно. Та’к и должно бы’ть… — медленно опустил обрез. Рапира Шинобу-сан неспешно двинулась следом, — и… э’то ве’дь бы’ли не лю’ди. Недзуко снова кивнула. Не люди. Демоны. Мужчина крутил головой. Будто потерялся. Будто впервые был здесь. Предположительно, лёгкое сотрясение. И однозначно шок. — Нечисть донимает, господин. Людоеды… — тон, каким в пору обсуждать садовых слизней, — Кочо Шинобу, будемте знакомы. Он заторможено ответил на рукопожатие. — Соколовский… Андрей… К ва’шим услу’гам. Теперь точно запомнит. — Камадо Недзуко, — девочка мигнула исподлобья, — я… тогда не представилась вам лично. Этот тон. И чёртова улыбка. У тварей такие же. Почему они все улыбались? Твари. Девушка. Эта девчонка… Почему это выглядело настолько одинаково? Соколовский не сразу распознал в них людей. — Что же за хуйня у вас здесь творится… Он всё ещё не хотел знать. Обстоятельства заставляли. Он так долго уходил от смерти. Та пришла к нему сама. Мимо прошла. Других забрала. Всех. Опять. Только холодком от неё повеяло… Ему опять некуда податься… Здесь-то толком не прижился. Нет, зла ни от кого не видел. Недоверие было. Много. С годами оно пообмельчало. Но некоторые до сих пор боялись. Мол, как припомнит им седеющий гайдзин Цусиму — перебьёт всех в их же собственных домах. Как волк овец. Даром что доктор… Всех перебили ночные твари. А Соколовский выжил. Один выжил. Снова… Они годами боялись друг друга, а стоило бы — темноты. «Совсем как перед пленом…» — размышлял он, повторно сжимая руку улыбчивой госпожи.

***

— Задышал вот, пока вы в пути были. Профессионально задышал. Так, наверное, подумали трое из присутствовавших. Синхронно подумали. И синхронно же напряглись. «Но нагрузка на живот недостаточна…» Хмурый взгляд Урокодаки-сэнсэя сверлил гостей по очереди. Впервые в этой хижине было настолько людно. Недзуко-чан не отлипала от брата. Двое других крутились рядом. Потому и не отлипала… Кочо Шинобу. Девчонка действительно это сделала… Вот же упрямица-непрошибаемый лоб. Уезжала тогда хмурым волчонком. А вернулась с улыбкой на лице и дорогой бабочкой в волосах… Выздоровела. Похорошела. Подросла. Только всё ещё очень худая. Сэнсэй не злился. Но и радоваться за Недзуко-чан не мог. Он сделал всё, что в его силах, и продолжал делать. Оставалось не мешать. И гордиться. С надеждой, что пронесёт. — Могу сказа’ть уве’ренно лишь: я не уве’рен, что э’то летарги’я… Не уве’рен, что мо’й осмо’тр корре’ктен. Что физиоло’гия не претерпе’ла… измене’ний… Вот уж кого Урокодаки-сэнсэй точно ожидал здесь увидеть меньше всего. Снова. Да горе свело. Что тогда, что… Сейчас и обращаться не пришлось. — Непременно претерпела, — улыбнулась Шинобу. Мальчишка же дышал за эти два года от силы четвёртые сутки. — Я бы хотела взять кровь на пробу, — погладила подбородок, — немного. Недзуко сильнее сжала бледное запястье. Урокодаки-сэнсэй продолжал напряжённо ловить каждый жест-слово-телодвижение госпожи-столпа. — Ояката-сама дал добро на безвредные для демона опыты. — Только безвредные? — Разумеется. У Недзуко спрашивать, похоже, никто не собирался. Когтистый палец царапнул воздух и замер. — Сейча’с ва’ш бра’т, вероя’тно, мо’жет ва’с слы’шать, Не’дзуко. Если не мог до того. Соколовский не хотел вмешиваться, ему всё ещё не нравилось происходящее и новые знакомцы. Но девочке это было нужно. Мальчишке-чертёнку, наверное, тоже. Если он хоть немного походил на сестру. Она робко улыбнулась в ответ. Подцепила плетёнку из розовых лент. Когда-то розовых. Теперь выцветших и потрёпанных, любимых до сих пор. Недзуко придвинулась почти вплотную, зашептала. — Братец, ты всё проспал… Два года, Танджиро, серьёзно?.. Отбор через три недели. И я собираюсь вернуться во что бы то ни стало. Надеюсь, мой брат подготовится к встрече… — девочка выдохнула, — давай просто постараемся, чтобы она состоялась… И была лучше этой. Ты, наверное, можешь меня… не узнать. Я себя не всегда узнаю. Недзуко осторожно повязала ленты. — Мой новый запах… Теперь я буду бояться чуть меньше. Ты только не реагируй слишком остро… Запястье такое хрупкое в её задубевших руках. Кожа мягкая и гладкая, как у ребёнка. Братец казался ей крохотным. Он таким и был… два года назад. И не изменился с тех пор ни на миг. Теперь старше на год была Недзуко. — Я жду тебя, братец. Буду ждать, сколько угодно. Но ты всё-таки, пожалуйста, поторопись. А то я так и поседеть успею… Недзуко смахнула чёлку со лба, тронула его губами. Тёплый. Живой. — Спящая красавица… Рот растянулся в печальной улыбке. И где-то под рёбрами захолонуло… Девочка тяжело поднялась. — Недзуко-чан, — тихий голос Урокодаки-сэнсэя прозвучал из другой комнаты. Все трое тактично удалились ещё в начале монолога. Девочку настигли в двух шагах от хижины. — Я не хотел отпускать тебя на Последний отбор. Сколько людей было сожрано. Сколько детей… — тринадцать. Тринадцать, известных лично ему… — в одном архиве, наверное, и ведают. Это бойня. Не место тебе там такой. Вся жизнь ведь ещё впереди и терять есть, что… Но ты всё равно нашла способ. И даже понравилась Кочо… Молоток. Недзуко улыбнулась. Острая сухость вдруг сменилась резью, картинка в глазах поплыла. Вместе с ней поплыла и улыбка. — Я уже не твой наставник, но… — Урокодаки-сэнсэй протянул ей полую лисью мордочку. Изящная такая, резная, с гроздью звёздчатых бутонов в левой части лба, — …думаю, маска-оберег тебе может и пригодиться. Он сделал её спешно за те дни, что гости провели в пути. — Спасибо, сэнсэй, она… такая красивая, — голос дрогнул, но Недзуко выровняла. — Но-но-но… — девочка не поняла даже, не успела, как его жёсткие руки оказались поверх плеч, — возвращайся. Непременно возвращайся живой, — она обвила сэнсэя в ответ, — старик и твой брат будут ждать здесь. Наконец они отстранились друг от друга. — Я вернусь, — просипела Недзуко, отведя взгляд. Тут ведь главное — вовремя отвернуться. Чтобы не портить момент. Чтобы не было видно, как сбегала по щеке одинокая слеза. Урокодаки-сэнсэю проще. Правда маску придётся подсушивать.

***

Ветер задувал в круговую. Монолит леса недвижим, как стена. Лишь кроны шептались над головой. По шее возили мягкие завязи. Похожие, но крупнее, болтались недалеко. Недзуко сдвинула маску на бок, втянула воздух. Ещё раз. Веки медленно опустились. Вдох-выдох. Следя за движением рёбер под кожей. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох… Мышцы стянуло липким жаром. Сладкая истома прокатилась по костям. Это трепет сжавшейся до предела пружины. Концентрированное нетерпение, возведённое в абсолют… Энергия вскипела, ища выхода. Ноги свело. Вдох. Шорох ресниц. Зрачки полыхнули, и в них отразился валун. Влево. Резкий разворот. Ветер рванул пряди. Вправо. Пальцы вдавили дзори в пыль. Хлопнули чёрные полы. Влево-вправо. Влево-вправо… Так извивалась многоножка. Быстро. Резко. Страшно. Треск. Стойка почти совершенна. Рука с рапирой — в единый мощный укол. Симэнава опала в траву. Трещины сетью расползались от стали… Лезвие вошло наполовину. Недзуко выдохнула, стиснув зубы. «Я вернусь во что бы то ни стало…»