IX. Человечность

СПОЙЛЕР К ГЛАВЕ:

***

Солнце клонилось к горизонту, пуская по контуру каменных громад угловатые красные отблески. В многочисленных укромных местах пробуждалась ночная жизнь. Придержав дверь, старик Урокодаки покинул хижину. В глаза сразу же бросилась маленькая отдельная постройка под сарай. Он сколотил её для своего спокойствия года два назад. Сейчас этот сарай кто-то громил. «Дзасики-вараси распоясался» — припугнётся суеверный люд. «Медведь на огонёк забрёл» — рассудит иной. Старик проверил клинок. Чётким монолитным движением от рукояти к гарде вниз, как делали мечники, чтобы успокоиться. Метнулся к сараю быстро, бесшумно, скинув по пути охапку дров и лишний полтинник. Мягко толкнул дверь, и та отворилась, скрипнув — предупреждение для того, кто был внутри. Внутри был мрак. И погром. Единственная комнатка площадью в три татами полностью разворочена. Подранный футон, перевёрнутая скудная мебель. Древесная стружка. Борозды от когтей. И того, и другого в избытке — особенно у двери. Примерно так выглядел курятник после визита лисицы. Ветер сменил направление, ударил в дверь, раскрывая ту шире, коль никто не придержал. Прямоугольник света двинулся к дальнему краю сарая. Темнота в углу зашевелилась… Протяжный гул из глубины чуть не дёрнул Урокодаки за руку — и клинок заодно. Сдержался. Это усложнило бы и так почти невозможное. — Что, проснулся наконец? Гул стих. Старик мог слышать, кажется, как били крыльями птицы, подрываясь с соседних деревьев. Усмехнулся про себя, потому что кто сказал, что порой не хотелось сделать так же?.. А затем, во тьме комнаты, у самой стены, раскрылось два громадных красных глаза. Они сразу же вонзили хищные зрачки-щели в единственное живое, что увидели. — Но-но, — прокряхтел старик, устраиваясь у порога под предупреждающее шипение своего маленького домашнего чудовища. Чудовища, которое хотело выбраться.

***

Ужин был ещё скуднее, чем обед, но почти вся семья в сборе и счастлива. Не хватало только сестрёнки. Он слушал застольные беседы, иногда принимал в них участие. Родные лица, впечатления прошлого дня, планы на грядущий, общие шутки. И стряпня матушки снова вкуснейшая в мире. На душе впервые за последние сутки было так спокойно. Вытянув бинтованную ногу, он устроил подбородок на второй, согнутой, довольно, чисто по-кошачьи жмурясь. — Я завтра думаю пожарить к приходу Недзуко сэмбэй. Будете? Танджиро заинтересованно приоткрыл глаз. — Ага! Обожаю сэмбэй! — крикнул Шигеру. — И я! — Ханако утвердительно потрясла рукой. — Ну ещё бы, — хмыкнул Такео, — матушкины сэмбэй хоть к самому императору на стол! Рокута, подтверди. — Угуа! — Что же, полагаю, мне следует сделать побольше. У нас как раз оставались высохшие моти. Сказанное встретили бурными овациями и громкими визгами. Матушка на это ласково сощурилась. Танджиро украдкой наблюдал за ней из-под опущенных ресниц. Только двое из присутствующих знали, откуда у всех нынешних Камадо столь пылкая любовь к выпечке. — Я растяну сеть, — сообщил Такео. — Я тебе помогу, — вызвался Шигеру, — а ещё растолку моти в ступке! Ханако приосанилась: — Тогда я буду переворачивать сэмбэй на огне. — Угуа! — Раз так, — Танджиро медленно поднялся, — то я отвечаю за то, чтобы всё съесть, — и ушёл. Пара секунд оглушительной тишины, хоровое «Не-е-е-е-е-е-е-е!» от младших. Камадо Киё отвернулась, подрагивая от плохо сдерживаемого веселья. Откуда-то с кухни донёсся тихий смех. Сёдзи под ладонью мягко сомкнулись. Танджиро выдохнул, чувствуя, как щемило сердце. В этот миг ему казалось, что он самый счастливый на всём свете. Вероятно, это не далеко от правды. Улыбаясь своим мыслям, мальчик закрепил лучину над рукомойником и пустил воду. В темноте замоченной на ночь посудины заплясали жёлто-красные блики. Танджиро почему-то привлекло это зрелище. Взгляд цеплялся за него против воли, завороженно, пока маленькие огоньки скользили по полупрозрачному лицу, ломая его черты, искажая их до неузнаваемости. Вода линула через край. Вздрогнув, Танджиро отдёрнул руку. Рябь качалась поверх влажной темноты, пока совсем не стихла. Огоньки сделались чётче. Теперь их было три — один тлел в лучине, два смотрели на него из собственного черепа… Мальчик издал какой-то сдавленный полувздох-полувсхлип и рухнул. Локти протащило по земляному полу, спину со всей дури впечатало в скамью. Танджиро не почувствовал. Медленно приподняв трясущиеся руки, он вцепился в волосы, оттягивая их так, будто собирался содрать скальп. Теперь голова тряслась тоже, отчего зубы тихо и часто стучали. Танджиро не чувствовал и этого. Глаза выкатились до предела, замерев на листках с хорошо знакомым почерком, которые выпали из рукава мгновением раньше. Глотку раздавило тяжёлым привкусом железа. — Н… нет… Ннет… — мальчик размазал кровь по лицу, — н… не… на… до… — его тело тряслось уже целиком, раскачивась вперёд-назад. Сердце вот-вот должно было разорваться. — Й… я-а-а н… не хо-очу… Н… не надо… Не надо мне такой памяти!!! Он помнил, что уже который день в дровянике не заканчивались дрова, но никто не ходил в лес. Вода в ёмкостях держалась на одном уровне, но реку они не навещали очень давно. Еды всё ещё было в достатке, но никто не пополнял запасов. Его нога давно здорова. Канун нового года миновал, и лето уже должно было наступить. Какое-то из тех, что шли после его тринадцатого дня рождения. Сестрёнка не спускалась в деревню, потому что её никогда не существовало. Не здесь. Этот день который раз начинался сначала, как и память. Наступившую ночь никто не пережил… Лучина треснула и потухла. Помещение наполнилось дымом. Где-то в черноте со стороны рукомойника плеснула вода. Задохнувшись, Танджиро выпал спиной из кухни. В голове гудело. Собственная кипящая кровь рвала изнутри его артерии, вены и капилляры. Это клацали хищные зубы и скребли о стенки посудины загнутые ногти-крюки. Мальчик поскользнулся. Тело несколько раз перевернулось и замерло на полу. Он слышал дикий бой собственного пульса. Темнота и слёзы превратили в муть всё пространство за роговицами, но Танджиро и так знал, что холодный скользкий холм среди комнаты вырос из пяти тел, сваленных друг на друга и мёртвых. Он сделал это сам, за ужином. Пелену на глазах быстро — всего на миг — резануло парой красных огней. Танджиро подорвался, быстро и часто моргая. Сердце билось о рёбра, едва их не проламывая. Странная смесь узнавания и растерянности. Как во сне. Или когда человек возвращался в место, с которым многое связано и где давно не был. — Я… до… ма… Говорить тяжело, чувство такое, что он очень давно не произносил этих слов. Каких-либо слов… Со вчерашнего вечера? Танджиро припал к полу, шаря в темноте трясущимися пальцами. Что-то нащупал, схватил, подорвался с футона, ломанулся к сёдзи, как дурной, чуть не вырвав те из ползучих дорожек. Перемахнул коридор одним прыжком, прорвался в соседнее помещение, кажется, всё-таки что-то сломав и напоровшись на кого-то в темноте. — Йопп, — крякнул кто-то голосом сонного Такео, и они вместе грохнулись на пол. — Ты чего лётаешь тут в темноте? — ворчливо поинтересовался младший после минуты молчаливого лежания в обнимку. Старший съёжился, дрожа всем телом, будто от боли. — Я не… ппомню… Сон плохой, может? — Ты плачешь? — Я… сскучал. Странное слово, ведь виделись они всего несколько часов назад, перед сном. — А-ага-а… Судя по интонации, Такео решил, что старший снова бредит. Шум поднял остальных. Зажглись лучины. Рокута захныкал. Такео, которому и всучили ребёнка, плохо понимал что с ним, собственно, делать. Обычно мелкими занимались старшие. Но Недзуко отсутствовала, Танджиро болел. Матушка суетилась у его постели с тихой решимостью на усталом лице. Ханако и Шигеру были на подхвате, облепив брата с обеих сторон и отказываясь отлипать. Впрочем, тот бы и не позволил, гладя младших по головам, прижимаясь так, будто те могли исчезнуть. Мальчик дрожал, как дрожало живое существо, попав в тепло после сильного обморожения. Чем больше дрожи было, тем больше лилось слёз. Они тоже отогрелись от матушкиных рук… Танджиро прорыдал всю ночь, затихнув только под утро.

***

— У меня сестёр стало больше на одну… — протянул Такео гнусаво, Рокута на его коленях весело взвизгнул. Танджиро сузил глаз. — …на одну очень сопливую старшую сестру… — продолжил Такео под детские завывания, кося исподлобья на брата. Тот покачал головой, но в глазах плясали смешинки. — Клянусь, если снова заплачет, я ей в… — Девочек нельзя бить, Такео! — возмутилась Ханако. Шигеру активно закивал. Танджиро почувствовал себя благодарным и одновременно оскорблённым. — И вообще ты поёшь неправильно! — добавила Ханако. Шигеру снова закивал. — Э-э-э, вы, цуцики. Не доросли ещё до моей музыки… Пущай вам аники тогда споёт! — Такео мстительно улыбнулся. Выражение торжества на лицах ребят сменилось вселенским ужасом. — Эт можно, конечно… — хмыкнул старший, — но, боюсь, тогда сам Владыка гор пробудится ото сна и низойдёт в мир смертных, чтобы покарать меня за святотатство. То, что Танджиро медведь на ухо наступил и знатно там потоптался, факт небезызвестный и крайне малоприятный. Ханако с Шигеру захохотали. Такео подавился, что прозвучало подозрительно похоже на смешок. Рокута хлопал в ладоши, улюлюкая что-то на своём, на ребяческом. У футона старшего Камадо творилась привычная кутерьма. После ухода отца все в семье тянулись к нему, как к новому огню, разгоравшемуся в очаге из пепла старого. Того, что потух особенно стылой тёмной ночью… — Ну, тише вы, матушку разбудите, — пожурил Танджиро, чувствуя укол вины. У его постели женщина провела бессонную ночь. Младшие разом смолкли, и получившаяся тишина не стала напряжённой или гнетущей. Именно так бывало в семьях, где старших уважали, а не боялись. — А где Недзуко? — тихо поинтересовался Танджиро, — она ведь уже должна была вернуться. Такео нахмурился. — Откуда вернуться, брат? — Из деревни, она ведь понесла уголь на продажу вместо меня, — чуть дёрнул носом, вспоминая как сердобольные родственнички заботливо и, что главное, коллективно оставили его не у дел. — Нэ-сан ушла сегодня пока ты спал, братец. Она не смогла бы вернуться так скоро, — заметила Ханако. — Ага, — вздохнул Шигеру. — Меня снова не взяли! — Но как же… Мы с Рокутой встретили её вчера, когда возвращались с прогулки… Малыш курлыкнул, повернув головку на звук своего имени. — Брат, — Такео рассеянно потрепал Рокуту по волосам, — я начинаю думать, не спуститься ли мне в деревню за лекарем. Опять… — на его лице проступило беспокойство, которое он, впрочем, и до этого не слишком-то успешно прятал за обычной вредностью. — Не стоит. Я в порядке. Видимо, не проснулся ещё… — пробормотал старший, поднимаясь. От лжи передёрнуло, но ничего, потерпит. Родные и так смотрели на него, как на болезного. А прошлый визит местного врачевателя серьёзно ударил по кошельку — по желудкам — семьи. — Постой, братец, твоя нога… Танджиро не расслышал, выскользнув за сёдзи в смешанных чувствах. Ему это не нравилось. Не нравился этот странный разговор. Не нравилось сбегать из комнаты и налетать на кого-то в коридоре — уже второй раз за последние сутки. — Ох, ты уже проснулся, родной? Тонкие руки обвили плечи, и мальчик сразу ощутил себя ниже, меньше — младше, — оказавшись в тёплых объятиях, хоть они с матушкой и были уже одного роста. Нос ткнулся в старенькую юкату. Танджиро опьянел. Пахло мылом, сушёными травами, древесным углём и чем-то ещё неуловимо знакомым, отчего в желудке зашевелилось… Мальчик втянул воздух глубже — на пробу. Потом втянул снова и замер, прислушиваясь к ощущениям. Рот наполнился тягучей слюной. Желудок свело. — Да ты без перевязки, родной! Растрясёшь же свою ногу. Танджиро протяжно сглотнул, отгоняя наваждение. Его глаза затравлено скользнули вверх и сразу опустились. Не заметила ли матушка… Кажется, нет. — Ногу..? — слюна потянулась от уголка рта, чуть он заговорил, закапала на татами. — Пойдём, осторожно, — женщина покачала головой, увлекая за собой сына, — вот так, не наступай, перелом нужно держать в покое минимум месяц. — Но я… в порядке? — сипел Танджиро, прикрывась рукой, и та немедленно стала мокрой и липкой. Он потерянно заозирался, когда его усадили обратно на футон. Детвора натащила палок и завязей для фиксации. Борясь с обильным слюноотделением, Танджиро отстранённо наблюдая за бинтованием своей совершенно здоровой ноги. Да если б перелом и был — это проблема двух мгновений от силы, как перебитый хребет, раздробленная кисть или отсутствие уха. Всегда можно регенерировать старое или отрастить новое по ситуации и собственному вкусу… Руки сами потянулись выше, нащупали серьги. Разве он не отдал Недзуко одну… Танджиро фыркнул, сдвинув брови. Нет, конечно, нет — мальчик решительно тряхнул головой. Сестрёнка ведь ушла сегодня, пока он спал.

***

Танджиро сидел за скромным обеденным столом, глядя в тарелку с равнодушием и ощущением потраченных впустую продуктов. Сидел и давился слюной. Матушка была рядом, с мягкой улыбкой наблюдая за детьми. Младшие активно поглощали суп. Танджиро мог поглотить их… Вздрогнул. Матушка перевела взгляд, возмутилась, наказав есть самому и не с кем не делиться. Танджиро опрокинул в себя тарелку так же быстро и бесполезно, как если бы в ней был воздух. Маленькая досада, что его план раскрыли, пропала следом в глубине обездоннившего желудка. Жаль, ведь теперь Танджиро, кажется, было бы куда проще уговорить себя уступить пищу, если понадобится. А надобилась это практически всегда. На горе старших и к их же радости растущих организмов в их семье было в достатке. После еды эти самые растущие организмы потащили за собой голодного и растерянного старшего брата. У выхода он резко встал, Шигеру с Ханако, тянувшие его за руки, чуть не упали. — Там же день… — Матушка говорит, что тебе нужно дышать свежим воздухом, аники. Взгляд Танджиро нервно скользнул по кромке тени от навеса. — Так я здесь подышу, — гладя младших по волосам, улыбнулся он. Вышло немного криво. Кивнув, дети выбежали на подтаявший снег. Танджиро устроился у сёдзи. Среди потемневших к весне деревьев зазвенели весёлые крики Ханако и Шигеру. Старший выдохнул. Сверкающая белизна манила и его… Потянувшись, Танджиро дёрнул руку. Шипение. В пальцах осталось несколько каштаново-огненных волосин. Скатав в комок, он бросил их на свет. Ничего не случилось. Танджиро, правда, не знал чем именно было это «что-то». Почему так удивлён, почему хотелось пуститься в бег, чтобы ветер в волосах и носоглотка клокотала от запахов весны, солнца, свободы… Танджиро вырвал и бросил ещё несколько волосин. Заулыбался широко, как безумный, когда и с ними не случилось неизвестное ему «нечто». У выхода появился Такео с семенящим под ручку Рокутой. — Я действительно не хочу знать… — проворчал он и двинулся дальше, к кувыркающимся в снегу Ханако с Шигеру. Танджиро не ответил. Не слышал. Танджиро тянулся к свету. Сглотнул, проведя ногтем вдоль границы. Осторожно коснулся — сначала подушечкой, потом целой фалангой, пальцем, вторым… ладонью. Танджиро наблюдал за скользящим по коже светом со смесью восторга, благоговения и ужаса. Еле поднялся на дрожащих ногах, будто те правда поломались — причём обе и сразу. Втянул воздуха и вышел. Солнечные лучи заскользили по телу, путаясь в волосах и складках одежды. Так спокойно и совсем не страшно… Танджиро слышал, что людей с внешностью, как у него, называли детьми Аматэрасу. Мальчик расправил руки, потянулся на носках, подставляя лицо ласковому почти материнскому теплу. Нутро отозвалось приятным жаром. Совсем как маленький очаг. Аматэрасу любила своих детей… Танджиро дышал. Вместе с ним дышали горы, лес и небо, весна вокруг. Голод, кажется, отступил. Мальчик смеялся. Мокрые дорожки приятно холодили щёки. Такео, наверное, врежет ему, если увидит.

***

Послеобеденные часы семьи Камадо шли в работе. Матушка с Ханако хлопотали по хозяйству, Шигеру вертелся рядом, пока чуть не опрокинул на себя чан с кипятком, за что был немедленно изгнан с кухни. Такео ушёл по дрова. Рокуту оставили на Танджиро. Последний обустроил у выхода место, сел плести и усадил рядом Рокуту. Рокута сидеть спокойно не хотел. Рокута хотел помогать, то и дело пытаясь залезть в корзину (чтобы проверить прочность, не иначе), потягать бамбуковые полосы, дёрнуть плетение. Не успокоился, пока брат не усадил его — теперь уже к себе на колени. По правде, уже какое-то время Танджиро подозревал, что в этом доме против него развернули подпольную деятельность, заставляя маяться от безделья. — И тебя приспособили, значит… А? Ну, колись, давай, заговорщик! Не то спою! — пригрозил Танджиро, не выпуская корзину, и потормошил Рокуту за волосы. Тот радостно завизжал, вызвав у старшего улыбку. — Так, смотри, — Танджиро осторожно направлял маленькую ручку с полоской бамбука, — погодь, не так шибко, здесь натяжение должно быть сильнее, но не слишком… Корзину нужно сделать крепкой и плотной, чтобы внутрь не попал свет. Потом приступить к мягкой обивке внутренних стенок, потому что ребристые плетения неприятно врезались в тело даже через одежду. Тряска при перемещении, особенно в беге, только усугубляла. Танджиро не уверен, откуда у него эта информация, зачем бы ему вообще лезть в корзину и как там помещаться. Сёдзи сердито отъехала, пропустила ещё более сердитого Шигеру и так же затворилась. Сейчас мальчик даже больше обычного походил на воробья. Потрёпанного и очень злого воробья. Каждый его шажок отдавался обиженным возмущением. Протопав к стене, Шигеру сердито плюхнулся на татами, скрестил ручонки, нахохлился. — Опять налетел, — сказал Танджиро, продолжая завязывать крепления вместе с Рокутой. Шигеру сердито замотал головой. Старший кинул на него невпечатлённый взгляд. — А если подумать? Шигеру замер, поджал губы. Нехотя закивал. — А-ага-а-а… Притихший Рокута наблюдал, справедливо рассудив, что старшие братья куда интереснее бамбуковых полосок и корзины. По крайней мере, пока. — Ты же знаешь, что должен быть осторожнее, — напомнил Танджиро мягко, но строго — его задача донести, а не запугать. Шигеру поднял глаза, увидел очень хорошо знакомый ему ожог на лбу брата, потупился. — Да… Прости, нии-сан… — Прощения попросишь у матушки с Ханако, — возразил старший, — когда отойдут, — быстро добавил он, припоминая, каковы их прелестные дамы в гневе. Поёжился. Редко, да метко, что называется. — Они такие страшные… — выдохнул Шигеру, — особенно Ханако. — Благо, она тебя не слышит, — хохотнул Танджиро, — но, между нами… — поманил пальцем, Шигеру с Рокутой синхронно придвинулись. — Недзуко куда страшнее… Только — тссс — молчите до конца дней. Танджиро и Шигеру скрестили мизинцы. Рокута приложил маленькую ручку. Троица дружно захихикала.

***

— За-ай-ка, ра-ас-ска-жи мне, что с… с то-о-бой слу-у-чи-илось? Лба коснулась чья-то тёплая шершавая ладонь. Слишком маленькая для отцовской, а эти рубцеватые складки от старых ожогов и голос… — По-о-чему-у у тебя-а гла-а-зки так кра-ас-ны-ы..? Голос пел, читал, просто говорил с ним… Танджиро помнил, как ему поправляли одеяло, как тормошили, точно маленького или больного, как гладили по волосам. — По-то-му что… мма-амо-чка все-е-гда да-а-вала ммне… Голос лил печаль и нежность, вибрировал на барабанных перепонках сдержанной, но очень сильной злобой. — …мно-о-го соч-ных я-а-го-док и кра-а-с-ны-е… плоды… «Я… уезжаю… Надеюсь, мой брат подготовится к встрече…» — Подожди! — Танджиро быстро сел. Зрение поплыло, голова закачалась. Сердце чуть не выпрыгивало из глотки. Проморгавшись, он обнаружил себя в их просторной семейной кухне. Обшарпанные бежевые стены, земляной пол, потолок в два человеческих роста и деревянный свод у него, много света от больших сёдзи. Длинная — на треть стены, дощатая скамья-порог под ним. Матушка с Рокутой у другого края. Это она пела. — Что такое, дорогой? Я разбудила тебя? — прошептала Камадо Киё, не рвя напева, — ммм… м… м… мм… мм… м… — потревоженный вскриком Рокута ворочался в её объятиях всё тише, и тише, пока не засопел. — Я… — Танджиро сделал голос на несколько тонов ниже, — нет, всё хорошо, матушка, не волнуйся. А где Недзуко? — Мм… м… Ушла давеча. В деревню. Обещалась вернуть пустую корзину и полный кошель, — женщина улыбнулась устало и нежно, из-за проявившихся морщинок её глаза тоже будто улыбались. Танджиро нахмурился, чувствуя как в голове начинало плыть. «Ханако же другое…» Или нет. Или… При попытке развить мысль во что-то конечное голова поплыла сильнее, зазвенела пусто. Самым глухим ночным часом тишина в ушах звенела так. Танджиро тряхнул головой и поморщился, оставляя мысль на как-нибудь потом. Лучше не углубляться. Не сейчас. Мальчик медленно поднялся. Спина и бока ныли, как проклятые, жилы в руках и ногах тянуло нещадно, намекая, что лежанка на голых досках была не лучшей из его идей. — Осторожней, родной, не тревожь перелом без надобности. Взгляд упал на перевязанную конечность. Танджиро готов поклясться всеми известными и неизвестными ему богами, что не помнил эту травму. Точно также, как не помнил, сколько именно проспал. Время то ли шло как-то иначе. То ли его не было вовсе. Танджиро не следил. Невозможно следить зачем-то ещё, коли высокий господин-самурай пускался в смертоносный пляс по просьбе милой Суяко… Чёрный обсидиан в пылающий багровый. Хищный свист. Калёный воздух, распадающийся в лоскуты. Человек и клинок, в своих движениях, помыслах и чувстве ставшие одним. В этом танце мыслишь лишь о том, как показать максимум силы за минимум действий. Иначе не продержаться до рассвета. Ни время, ни тревоги не имели значения. Суяко с детским восторгом хлопала в ладоши. И грех не попробовать самому, коли учить готовы. Сознание балансировало на грани реального и ирреального, идеально сконцентрированное и идеально пустое. Он был маленьким, иногда большим. В своём размере он был тоже. Жаль только: редко — своё к телу ближе, привычней. Маленьким его несли куда-то в тесной и безопасной темноте, пока снаружи — сверху, снизу, по бокам, вокруг — свистела калёная погибель. Большим он был сильнее, что невероятно помогало бороться и защищать. И та, и та форма расстраивала сестрёнку. Её не было рядом так давно… Танджиро тёр виски, зарекаясь впредь спать днём. Ладони жгло хуже, чем после махания топором целый день.

***

Мальчик опустил вёдра на самодельные санки, чувствуя нервные подёргивания в пальцах… Он, как правило, быстро забывал свои сны — даже самые яркие, что было очень хорошо, особенно если снились кошмары и всякая непонятная ерунда. Негативная сторона ситуации заключалась в том, что это не спасало от странного неприятного послевкусия, которое могло держаться часами. Больная нога обеспечивала много свободного времени, чтобы думать и вспоминать. Ощутив очередной вал мурашек, пробежавших по спине, Танджиро рискнул поискать себе дело и привычно забыться в нём. Наличие заботливой и чрезвычайно бдительной родни исключало поиск внутри дома. Поразмыслив немного, мальчик украдкой связал вместе пару лыж, захватил вёдра и двинулся в сторону склона. У опушки леса его поймал Такео. Приставив палец к губам, старший взглянул на брата просяще. Тот хмыкнул и закачал головой, отступая. И вот он здесь, где белое полотно под ногами рассекало надвое лентой незамерзавшей реки. Её чёрные воды беззвучно двигались по руслу, вымывая снег, ловя редкий пух, что сыпал с неба. Эта картина почему-то вызывала тревогу и вместе с тем завораживала. Жутковато, только взгляда никак не отвести — будто смотришь за движением ножа во время разделки. В мозгу зашевелилось… что-то. Тихо так, едва слышно… «Не смотри… Не смотри…» — разобрал Танджиро кое-как. И зажмурился. Первый заход на вдохе. Вода плеснулась о край, обожгла ногти. Мальчик стиснул зубы. Второй заход на выдохе. Ёмкость царапнула дно, протащилась по снегу и хлопнулась поверх лыж полная. От резкой лёгкости в руках Танджиро повело. Неловко пятясь, он в конце концов запнулся обо что-то в глубоком снегу. Падение было мягким и безболезненным — лишь смело верхний слой сугроба. Мальчик согнул локти, отплёвываясь. Взгляд скользнул дальше по белому, замер, стекленея. Порыв ветра ударил в лицо, разметал волосы. Танджиро рванул вперёд, раскидывая снежные брызги. Ноги вязли в сугробе, как в трясине. Мальчик снова упал, уходя вниз по пояс, загрёб ещё отчаянней. Наконец кончики пальцев коснулись человеческой кисти, припорошённой снегом. Маленькая, белёсая, неподвижная. Танджиро сжал её холодные пальцы, с облегчением отмечая, что те ещё гнулись. Возможно ли?.. Он сделал несколько мощных гребков, на поверхности показался широкий тёмный рукав, забитый снегом. Потянув за него, мальчик вытащил локоть, затем плечо. Зарывшись рукой чуть правее, нащупал волосы. Осторожно копнул. На свету блеснуло какое-то украшение. Укороченные чёрные пряди качнулись от ветра, открыв лицо. Мертвенно-бледное, худое, длинные ресницы и брови смёрзлись от кристалликов льда. — Недзуко… — прошептал Танджиро, чувствуя, как что-то внутри оборвалось, — сейчас, сейчас, сестрёнка, потерпи чуть-чуть, я здесь, я нашёл тебя, наконец-то нашёл… Он разворотил сугроб, вынул второе плечо, подхватив девочку под руки. В ногах натянулись жилы, те ушли ещё глубже. Прижав сестру покрепче, мальчик резко выпрямился. Хребет неприятно скрипнул, когда Танджиро завалился плашмя, придавленный телом сестры. Вывернувшись, быстро отогнул ворот и прощупал шею. Артерия слабо дёргалась под кожей. Мальчик сморгнул резь, поспешно оттаскивая сестру от сугроба. Откинул полы, выпутал из мокрой ткани одну руку, взял вторую. Бледные пальцы дёрнулись. Танджиро был на середине рукава. Его запястье перехватили. Снизу послышался хрип. Мальчик склонил голову. Ветер хлопнул, разметав по щекам волосы. Подтаявший лёд стекал вниз, как слёзы. В щелях между ресниц блестели расфокусированные зрачки. — К… Сухие корки натянулись и лопнули, стоило губам шевельнуться. — Сестрёнка! Ты очнулась… Обожди, обожди чуть, не трать силы… — затараторил мальчик и потянул рукав. Запястье сдавили сильнее. — Кка… — повторила сестра, и её глаза распахнулись. Свободное запястье попало в захват. Кости хрустнули от силы, которую вложила девочка. Она приподнялась, Танджиро следом — потому что держал и потому что держали его. — Недзуко?.. У тебя переохлаждение. Я должен… Крылья её носа затрепетали на вдохе. Зрачки повернули к нему, расширяясь — видя. — Ка-ана-а-о-о!.. Танджиро оглох. Ветер врезал под дых, завертелся белым ревущим вихрем, который покрыл собой всё. Танджиро ослеп, онемел, потерялся где-то в нём. Всё стихло внезапно, как и началось. Мальчик огляделся. Недзуко больше не было. Реки тоже не было. Не было самодельных санок и вёдер. Только белые хлопья безмолвно кружили в воздухе. Под ногами дыбился знакомый склон. Всё та же тропа вела к дому. Над нею громоздкими арками вздымались одна за одной алые тории. Танджиро насчитал восемь, но что-то подсказывало, что их несоизмеримо больше — там, вверху, за белой пеленой снегопада… Ему бы с тем, что он видел, разобраться… А видел он, что стоял между второй и третьей торией. Или вернее — между пятой и шестой? Ведь путь начинался у подножия, вознося идущего врата за вратами. Но не в этот раз. В этот раз нужно низойти. Новый порыв обдал морозной крошкой, заставив Танджиро щуриться, завыл среди перекладин больших п-образных конструкций. Сзади послышалась глухая хрустящая поступь. К нему спускались. — Это всё неправда, — прошептал мальчик, — вас нет. Вас больше нет… Две крупные капли скатились по щекам и упали в снег. Шаги за спиной стихли. Затем под ребро прилетел не болезненный, но ощутимый тычок. Танджиро дёрнул головой, узнав небольшой и крепкий кулак Такео. — Не надо на меня смотреть, — ткнул снова, отворачивая так и не развернувшегося толком старшего. — Я же обещал тебе. — Как ты можешь раздавать такие обещания, если тебя нет? — возмутилась Ханако. — Ага-ага, — в голосе Шигеру так и слышались согласные кивки. — Да, нет. Но я мог бы, если бы был здесь. Брат это знает. Рокута, подтверди. — Угуа! Нутро болезненно сжалось. — Ппростите… Простите меня… Я ничего не смог сделать… — Танджиро потянуло к голосам вновь, но его удержали, обхватив со спины, мягкие женские руки. Крепкая ладошка Такео опустилась на плечо следом. Левый локоть осторожно подцепили. Это была Ханако. Шигеру взял рукав пониже. Где-то справа пискнул Рокута. Крохотная детская ручка поймала его за палец. Тепло пятерых окутало его, защищая от ветра и снега. — Не оглядывайся, сынок. А мы проводим. Мальчик слабо кивнул, шагнул вниз по заснеженному склону. Метель надувала с подножия, бросалась на идущего в лоб. Он приблизился к первой тории. Толчок. Рука Такео соскользнула с плеча. Танджиро закричал. Не оглядывайся… Вторая тория на подходе. Склон тряхнуло, подбрасывая вверх белую пыль. Объятия матушки исчезли. Спину обдало холодом. Не оглядывайся. Новый толчок. Ханако отпустила локоть. Над головой мелькнул, оставаясь позади, красный обод третьей тории. Мальчик захлебнулся. Не оглядывайся! Ветер свистел в ушах, цеплял серьгу и волосы, рвал крепления четвёртой тории. Нанесённый снег осыпался за шиворот, когда он проходил. Пальцы Шигеру разжались, рукав хлопнул по ветру, свободный. Танджиро грохнулся, ободрав бедро о наст. Встал, заковылял дальше, подгибая правое колено, пока очередной импульс не сбил с ног. От пятой тории, как круги по воде, прошли невидимые волны. Маленькая ладошка больше не держала за палец. Всхлипнув, Танджиро пополз к шестой тории — последней. Руки вязли в снегу, снег забивался под одежду, жёг кожу. Но подняться ещё тяжелее. Мальчик разгрёб дорогу под красный деревянный свод. Ударная волна, последовавшая за этим, отбросила его дальше. Тело скатилось вниз по склону, врезалось в валун у подножия. Мычание. Конечности подтянулись под живот, изгибаясь в суставах. Он, шатаясь, встал. Провёл когтями по щекам, с которых ручьями бежала вода. Она же залила глаза, мешая видеть. Это раздражало. Он рыкнул, брезгливо отряхиваясь от влаги — жидкой и той, что ещё не растаяла. Повёл носом, вслушиваясь в запахи, что носило бурей. Губы натянулись, обнажая клыки. Он хлестнул рукой наотмашь. Краснота брызнула с кончиков когтей, рисуя в воздухе изогнутое остриё и твердея. Красно-бордовая рукоять легла в пальцах отменно, вылитая под него им самим из собственной крови. Он развернулся, встав идеально устойчиво. Вдох. Воздух засвистел от напора. Это был тревожный высокий звук. Рывок. Лезвие взметнулось кругом, высекая красно-жёлтые искры. Полыхнуло. Он взревел, вливая в голос всю свою ярость. И всю боль. Огненная дуга смела бурю, деревья, гору, расширилась, глотая небо, сжигая этот мир дотла…

***

Шипение. Демонёнок забился в угол, сверкая оттуда светящимися кровавыми глазами. Затравленный дикий взгляд без капли осмысленности. Мальчишка был явно не в себе. Больше, чем обычно. Близость заката накаляла ситуацию ещё пуще, сковывая рамками времени. Очень недолгого времени. — Ты припозднился, Танджиро-кун. Хриплый горловой звук запнулся, чтобы стать ещё интенсивнее спустя миг. Спину покрыли мурашки, старик привычно проигнорировал, снова позвав вместо этого мальчишку. — Камадо Танджиро. Это твоё имя, ведь так? — он взглянул украдкой на названного. Не показалось, значит. — Похоже, ты очень хотел выбраться отсюда, Танджиро-кун, — «переворачивая мой дом в процессе» старик стратегически опустил. — Позволь мне предположить: это из-за Недзуко-чан? Ты совершенно запутался, ведь для тебя, наверное, прошло меньше суток. Вечером сестра была, проснулся, а её нет и давно, судя по следам пребывания. Старик держался тихого ровного тона, взгляд в взгляд с красными немигающими огнями. Этот метод он обычно использовал с воспитанниками, если их нужно было успокоить. — Сейчас ты больше всего ждёшь захода солнца, потому что только так сможешь отправиться на поиски. Но прежде, чем подорвёшься, думаю, тебе стоит кое-что знать… — он поднял руку. Танджиро-кун отпрянул, пригибаясь к полу. Когти оставили в дереве свежие борозды. Разломило пополам пару половиц. Старик вздохнул, возвращая конечность в прежнее положение. — Вижу, ты уже приходишь в себя, Танджиро-кун, — мерно продолжил он. — В конце концов ты ни разу не перебил меня. Вот и прямо сейчас молча слушаешь, что я говорю. Так что — с возвращением. Красные глаза сузились. Осознанность и раздражение, мелькнувшие в них при этом, позабавили старика, но недолго. Полотно розового света на полу тихонько истончалось, полумрак становился насыщеннее, тени густели. — Времени почти не осталось, буду краток. Извини за это. Ты проспал два года. Всё это время Недзуко-чан тренировалась. Сейчас она проходит проверку, чтобы официально вступить в организацию охотников на демонов. Какое-либо вмешательство в это дело было бы нежелательно. Твоя сестра весьма перспективный кандидат, у неё все шансы преуспеть. По мере того, как он говорил, поддерживать зрительный контакт было только тяжелее. С последними словами взгляд напротив стал по-настоящему страшным. Гнева неразумного чудовища удалось избежать. Вместо этого старик, кажется, был всё ближе к тому, чтобы навлечь гнев чудовища разумного. Но, к сожалению или к счастью, молчать совсем не время. — Недзуко-чан очень хотела передать тебе кое-что сразу, как только проснёшься. В столе, — отыскал глазами торчащие к верху ножки-бруски, вздохнул, — выдвижной ящик. Листов пять-шесть будет. Сложены вдвое, с лентой. Мальчишка не сдвинулся с места. Во всей его позе читалось напряжение натянутой до предела тетивы. — Ты знаешь правила, Танджиро-кун: я не нападу, пока не нападёшь ты, — заверил старик, медленно отвернув ножны. Мальчишка проводил это движение. Его пристальный, немигающий взгляд, казалось, ввинчивался в мозг, издавая странный скрежет. Именно так могли бы звучать постепенно натягивающиеся нервы… Демон и охотник таращились друг на друга ещё с минуту. Фырканье. Поглядывая на старика исподлобья, мальчишка подобрался к перевёрнутому столу. Ручка раскрошилась от сжатия, содержимое выдвижного ящика вывалилось наружу. Танджиро-кун принюхался к находке. Его поза наконец стала расслабленней. Бумага шаркнула, рвясь в когтях не тяжелее дымки. Рыкнув, мальчишка разложил листы на полу и замер над ними с опущенной головой. Какое-то время он провёл в этом положении, не двигаясь, не реагируя на внешние раздражители. Солнце успело полностью исчезнуть за горизонтом. Через приоткрытую дверь, минуя старика, стелилась лунная дорога. Наконец мальчишка встал. Урокодаки поднялся следом, уступая проход. Мальчишка быстро проскользнул наружу. Свет луны окатил его с ног до головы, кольнув сверхчувствительное зрение. Он повернул нос по ветру, будто искал что-то вдалеке за кронами. Урокодаки знал слишком хорошо, что в нескольких днях пути отсюда по этому направлению возвышалась проклятая гора. — Если пойдёшь, я буду вынужден тебя остановить. Как бы ни хотелось обратного. Демон замер на полушаге, будто обдумывал сказанное. Фырк. Дёрнул плечом, срываясь с места. Первым прыжком он оказался у дерева повыше. Вторым — махнул на верхушку. Чёрная юката запарусила от ветра. Посыпалась листва, ветви издали надрывный древесный скрип, прогибаясь под тяжестью тела. Обняв ногой опорный сук, по-птичьи растопырил руки и пальцы, закачался на высоте, балансируя. Лунный свет обливал его с головы до ног. Органы чувств перегружали невыносимо яркие образы. Трава. Земля. Деревья. Горы. Река и озеро. Всё, что обитало в окрестностях — на земле, под землёй, в воде и небе. Не то… Голова накренилась в сторону — туда, где не так давно он слышал зов и где сейчас было спокойно. Демон опустил веки.       Он увидел, как Недзуко танцует, как-то поутру. Это сопровождалось одышкой и пыхтением. Маленькая фигурка тогда ещё девятилетней сестрёнки качалась на поворотах, размахивая дворовой метлой, путалась в шагах. Но даже так Танджиро узнал движения. — Недзуко? — позвал он, почему-то плохо представляя, что говорить в тот момент. Неловкие петляния с метлой наперевес прекратились. Сестрёнка зашуганно обернулась к нему, в лице — страх и вина, будто её поймали на воровстве. — Прости, братец. Танджиро моргнул. — Почему ты извиняешься? — Это ведь танец, который передаётся в нашей семье от отца к старшему сыну. Я не должна была вмешиваться. Просто… мне всегда так нравилось, как вы с отцом танцуете вместе. — А танцевать самой? Недзуко опустила глаза. — Тоже… — Что ж, в таком случае я просто поделюсь, — пожал плечами брат и улыбнулся. Это была та самая улыбка, которая появлялась на его лице, когда он отдавал младшим свою порцию во время еды. — Кагура — прежде всего семейная традиция. Поэтому я не вижу ничего плохого в том, чтобы ты тоже танцевала, если хочешь. Думаю, отец согласится со мной. Я мог бы дать тебе пару уроков, если нужно… — Всё так плохо, да? — Всё поправимо. И ты вообще слышала моё пение? — Танджиро лукаво прищурился. — Это когда вся безнадёжность нашего мира собирается в один невыносимый звук? — Недзуко ответила таким же прищуром. Они взглянули друг на друга, расхохотались. Танджиро зажал себе рот и потянулся, чтобы хлопнуть сестру по плечу. Промахнулся, попав в воздух рядом. Недзуко, не переставая трястись, отвесила кривой пинок метле около брата, и та хлопнулась в пыль, почему-то веселя ещё больше. Попытки сдержать смех — ведь было раннее утро — отнюдь не способствовали восстановлению серьёзности. Лишь через несколько минут они кое-как уселись на поленья во дворе, задыхающиеся, но счастливые. — Спасибо тебе, братец. — Не стоит. Радость моей сестрёнки — моя радость. Я всегда поддержу тебя и постараюсь помочь. Даже если ты решишь носить хакама и сделаешь выпуклый лоб. Хоть я и не вполне уверен, как моя помощь будет выглядеть в данном конкретном случае. — А что, — Недзуко покрутилась, оглядывая себя, — думаешь мне пойдёт? Фыркнув, брат и сестра синхронно сморщили носы. Присмотревшись невольно, Танджиро с удивлением заметил, что сестрёнкино старенькое кимоно уже стало достаточно коротким и тесным, чтобы снова перешивать. Сама она сильно вытянулась за минувшее лето. В её манерах начинало проскальзывать степенное достоинство, которое делало её ещё взрослей. «Однажды всё, чем я смогу помочь, — это не мешать…» — подумалось ему вдруг. Брови поползли вверх, глаза распахнулись ошеломлённо от этого нового откровения. — М? Ты чего так смотришь, братец? — Да так… Как вспоминал после: пары тренировок не хватило. Он самолично ставил ей удар, помогал с движениями и равновесием. Он передал всё, что умел и знал сам от отца. К своим десяти Недзуко уже уверенно держалась в движении. К одиннадцати — отточила каждый элемент почти до совершенства. К двенадцати — могла, хоть и совсем не долго, не отставать от его темпа. Танджиро оставалось только наблюдать, как стремительно нагоняла его сестра, как росла и взрослела у него на глазах. Наблюдать, поддерживать и помогать. Даже если всё, чем он мог помочь, — это не мешать. «…я собираюсь вернуться во что бы то ни стало. Надеюсь, мой брат подготовится к встрече…» Демон встряхнулся, листки глухо затрещали в слоях мешковатой одежды. Пять от Недзуко. Тридцать от Танджиро. Он не двигался, не моргал, не дышал. Чёрные иглы зрачков нанизывали край горизонта. Неоформленное воспоминание, затерявшись где-то между подсознанием и сознанием, растаяло в ночи.

***

Шёл третий год, как старик Урокодаки спал днём и бодрствовал ночью. И двенадцатый час, как он окончательно потерял покой. Чуть видимость стала достаточной для летящего ворона, было отправлено несколько писем. Всё это время Урокодаки не спускал глаз с проблемного жильца. Даром что тот не пытался удрать и всё ещё держался очень тихо, когда слез с дерева, уселся под ним же и стал перебирать взятые откуда-то в огромном количестве бумажные лохмотья. Луна успела описать извечную дугу над их головами. Тени особенно сгустились в час перед рассветом. Мальчишка оторвался от своего занятия, завозился, видимо, намереваясь перебраться обратно в сарай. Солнце почуял, нечисть. Именно этот момент решил выбрать старик. — Танджиро-кун, подойди ненадолго. Голова мальчишки откинулась ему на спину под углом, под которым не должна сгибаться человеческая шея. Мигнув по-совиному, демон, неожиданно для охотника, повиновался. — Кибуцуджи Мудзан, — отчеканил старик, и его взгляд стал острее, — скажи это. Давай, Танджиро-кун, неизвестно, что с тобой стало за эти два года. Мальчишка потоптался на месте, безучастно смотря куда-то сквозь. Почему-то старик почувствовал себя разочарованным. — К… — чужой подбородок задрожал, верхние клыки звучно щёлкнули о нижние, — К… К… Кп… Кп… б… Мальчишка мотал головой, раскачиваясь. — К… К… К… Кб… Кб… Кбт… Кбтссссссс… Урокодаки протянул чистый лист. — Пожалуй, стоит начать с этого. Старик заставил написать проклятое имя во всех вариациях, на которые смог изощриться. Демон, раз за разом макая коготь в собственную ладонь, равнодушно царапал кровавые символы. Это не первый на его памяти странный ритуал, сохранявший ему жизнь. Когда число надписей перевалило за десяток, а пишущий не рассыпался прахом, Урокодаки его отпустил. Шмыгнув к сараю, мальчишка потянул за прикрытую дверь. Хрустнув, та сорвалась с петель и рухнула в пыль. Танджиро-кун исчез внутри. Урокодаки ощутил приближавшуюся мигрень. Ответы пришли после полудня. Влетев в окно, старый ворон заклокотал, мгновенно разбудив старика. Отослав птицу вновь, он провалялся до сумерек без сна. Подъём на закате. Заняв очищенную от кустарников, деревьев и валунов площадку перед хижиной, Урокодаки разминал свои старые кости. Из голого дверного проёма за ним наблюдали. Старик не видел, но прекрасно ощущал это пристальное внимание, проступавшее колючими мурашками вдоль хребта. Чуть истлел последний свет, маленькая фигура присоединилась к нему, вторя каждому действию, как его тень. Крутанувшись, старик отстегнул ножны, завертел катану, не обнажая. Мальчишка повторил. Получилось похоже, но всё-таки по-другому. Скользнув в бок, ударил руками воздух, метнулся дальше, калибруя шаги и взмахи, нанося изящные и смертельные удары по пустоте. Урокодаки насчитал двенадцать элементов, прежде чем цикл замкнулся. Двенадцать кат. Знакомые и вместе с тем чуждые движения. Дыхание, обращённое в танец, который передавали по наследству в пределах одной семьи. Неизвестное доселе дыхание. Или утраченное когда-то очень давно? Так сильно похожее на ныне существующие, будто вобрало в себя их все. Он увидел его впервые года два назад, когда Недзуко-чан узнала некоторые каты дыхания воды. Правда, едва ли девчонка смогла бы применить их в бою. Но вот её старший брат… Мальчишка остановился напротив старика, выжидательно склонив голову. — Ты забыл дышать, — отметил Урокодаки, поворачивая в лес, — кроме того… — он наклонился, выудил из обширного бурелома сук, подержал в одной руке, затем в другой, кивнул мальчишке, — лови. Демон среагировал мгновенно. Увесистый сук в две трети его роста переломило пополам, как былинку. Мальчишка разжал пальцы, сырые щепки посыпались под ноги. — Если бы это была Недзуко-чан, то ты бы уже убил её. Красные глаза вперились в старика исподлобья. Это выражение не сулило ничего хорошего. — У нас проблемы, Танджиро-кун. Ты демон и времени что-то с этим сделать почти не осталось. Я специализируюсь на тренировке и обучении людей. Как с тобой быть, ума не приложу, поэтому действовать придётся по наитию. Несколько соображений у меня уже есть, — Урокодаки демонстративно загнул пальцы. — Во-первых, ты научишься быть слабым, когда это необходимо. Во-вторых, доведёшь до ума то, на что способен. А поскольку мне неизвестно, как тренировать демонов, я просто буду охотиться на тебя до тех пор, пока не сможешь противостоять мне. Позже обсудим правила, чтоб случаем не поубивать друг друга. Урокодаки закончил, выдержав и тяжёлый взгляд, и давление, нараставшее внутри черепа. Мальчишка пожирал каждое его слово и, наверное, был не против сожрать и его самого. Ни охотник, ни демон не представляли, что из этого получится. Правила обсудили в эту же ночь. Пока старик налаживал развороченный сарай, мальчишка успел раскрошить не меньше тридцати веток в попытке контролировать силу. После получил по шее ножнами несколько хлёстких ударов, каждый из которых её ломал. Благо болевой порог для демона условен, как и смерть. Они разошлись, когда вниз от стволов поползли предрассветные тени. Урокодаки проследил за мальчишкой до двери, осторожно затворил ту и скрылся в хижине по соседству. Встретились они, как и в прошлый раз, с наступлением темноты. Охота продолжалась. И на следующую ночь. И через ночь. И в ночь после. Каким-то странным образом к концу недели они не только не поубивали друг друга, но и смогли поладить.

***

Старик был вездесущ. От него не сбежать, не скрыться. Он всегда догонял и всегда находил. Он реагировал на удары раньше, чем те наносились. Читал малейшие движения, намерения, может быть, даже мысли, кто его знает… Старик переломал не меньше костей в его теле, чем сам он сломал веток — по стариковой же указке. Многие кости тот ломал не единожды. Это приводило в тихое бешенство. Привязчивый, изворотливый, мгновенно перестраивающийся, будто у него не было конкретной формы. Столь неуместными для живого существа раздражающими повадками обладала разве что вода. Он резко затормозил, вдавливая в грязь босые стопы. По водной глади побежали от берега микроскопические волны-дуги. Во рту досадливо хрустнул новенький бамбук. Он дёрнул головой за спину и обратно. Фыркнул, отгоняя от ноздрей разбавленный влагой цветочный смрад. Оскалился. Острые зрачки заскользили по донным камням, дальше, прощупывая путь. Он выбил несколько мгновений форы за счёт своей скорости. Те только что подошли к концу. Зашипев, Танджиро оттолкнулся от берега. Всплеск. Потоки воды с громовым рокотом сомкнулись над его головой, тяжесть собственного тела потянула вниз. Дрожащие пузырьки воздуха огибали бледное лицо, путаясь в ресницах и бровях, шевеля текучие волосы, миновали его неподвижные лёгкие. Он не сопротивлялся, игнорируя клокочущее чисто инстинктивное омерзение от вязкой влажности абсолютно везде. Когда ноги достигли дна, тело сжалось. Он агрессивно ударил по толще воды вокруг. Четыре конечности загребли разом, с нечеловеческой силой поднимая муть. Пройдёт некоторое время, прежде чем слабое течение достаточно очистит воду. Он запомнил местность, ещё когда бывал здесь в прошлые разы, и теперь двинулся по дну вслепую. Эта водная цепь начиналась бурлящей стеной, которая с высоты двух прыжков рушила свои потоки в глубокую впадину меж скал. Выплёскиваясь, те утекали рекой дальше в неизвестные земли. Идеально для побега. Можно было уйти с течением. Или переждать в камнях на глубине. Впрочем, имелся ещё один вариант. Дно стало покатым, вынося ближе к поверхности. Камни — гладкими и крупными. Сверху закипело, вспенилось. Этот напор гнул бы человека пополам, норовя и вовсе опрокинуть, протащив по камням. Только вот он человеком не был. Развернувшись, он вжался спиной в породу, стал во весь рост под пенящимися потоками. Согнул руки в локтях, вонзил когти в скалу, и те прошли, как сквозь мягкий сыр тофу. Подтянулся. Барабанившие по телу струи донимали не сильней лёгкой мороси. Липкой, мокрой мерзкой мороси… Скрипнув зубами, он закарабкался вверх, работая попеременно верхними и нижними конечностями, очень стараясь полностью скрываться за стеной воды. Ещё один толчок. Лопатки больше не нащупали шершавость камня. Он упёрся ногами в скользкий выступ и перевалился через край. Новое русло было куда мельче, с мутным хлёстким водотоком и колючими порогами. Течение клонило назад. Он разгребал массы чёрной воды перед собой, пробивая дорогу от обрыва в глубь новой земли. Привалился к камню, где поток был тише и мельче, привстал осторожно высунув голову из воды. Привычные картины, звуки и запахи ночи вернулись к нему, сменив чёрно-белый пенящийся водоворот. Он замер, считывая окружение. Знакомый шлейф натянуло ветром откуда-то снизу. Старик был там и, вероятно, распутывал десятки петлявших следов, ведущих в никуда. У кого ещё он бы научился такой изощрённости. Можно продолжать. Тихо выбрался на берег, оставляя в нём глубокие отпечатки. Потяжелевшая сырая одежда повисла, облепив тело. Тысячи ручейков сбегали вниз, поливая влажную почву под ногами. Он неприязненно встряхнулся, махнул прочь лёгким бегом. Зубы на ходу выпустили бамбук, и тот заботался вокруг шеи свободно. Спина сложилась пополам, челюсти разъехались, раскрывая зубастый рот намного шире, чем позволяла человеческая анатомия. Захлюпала, выпрастываясь на землю, жидкость, случайно попавшая в пищевод и трахею. Местность вокруг перестала узнаваться, но это не имело значения. Как бы далеко ни забрёл, он сможет вернуться по собственному следу и памяти. Те будто стели перед ним дорогу — самую широкую и надёжную, которая только может существовать. Он спустился ниже, где склон утопал в чёрном монолите леса. Ещё в паре прыжков вниз по отвесной скале, близ подножия дышало в темноте людское поселение. Его шаги стали легче, глуше, нетерпеливее. Он заскользил быстрой тенью меж стволов. Ветер дул в лицо, запах густой и насыщенный, приятно щекотал слизистую. Это здесь. Он резко повернул влево и залёг у раскидистого кустарника, чувствуя горячие вибрации двух десятков тел. Поляну впереди облюбовало под ночное лежбище стадо пятнистых оленей. Безрогая треугольная голова ближайшего зверя оторвалась от земли, завертелась, двигая ушами, будто почуяла неладное. Тёмные миндалевидные глаза тревожно всматривались в черноту леса. Он прикрыл собственные глаза прежде, чем зверь заметил бы отражавшийся от них свет. Это сработало, он услышал, как голова опустилась, боднув примятую траву, как зашевелилось во сне маленькое тельце рядом… Старик заметно осунулся в последние дни. Пусть ни силы, ни скорости, ни доставучести у него не убавилось, это определённо был очень плохой знак. Сестра выглядела также, когда болела или у них долгое время бывало особенно мало еды. Тогда он делился с ней своей частью, иногда отдавал полностью, и она сразу делалась чуточку счастливее, живее. Может, и старику помогло бы. Нужно что-то подобающее. Он втягивал воздух, отделяя запахи спящих животных друг от друга, придирчиво сравнивая их между собой. Детёныши ещё слишком маленькие и костлявые. У пожилых было жёсткое мясо. Старик не справится с таким этими его слабыми тупыми зубами, которые больше походили на какие-то нелепые костяные кубики, чем на приличные зубы. Плоть больного зверя могла отравить уязвимое человеческое тело. Некоторых уже пожирали изнутри крошечные существа, что сродни болезням. Молодыми и здоровыми были матки. Вот только убьёт такую — и её сосунки без мамки тоже скорее всего помрут. Лишнее убийство… Убийство без необходимости… Неправильное убийство… Он приметил крепкое рогатое тело с края. Здоровый двухлеток. От дыхания под лоснящейся шкурой перекатывались тугие мышцы. Вздох. Сознание наполнилось кровью. Ветер хлопнул, меняя направление, задул снизу. Новый чуждый запах нанесло откуда-то с подножия. Его губы собрались в складки у оснований дёсен. Надрывный свистящий крик прокатился по лесу. Два десятка треугольных голов взметнулось из травы. Двухлеток посмотрел прямо на него, тёмные оленьи глаза — в красные демонические. Начался хаос. Звери подняли визг, посрывались с места беспорядочной толпой, далеко выбрасывая свои тонкие телескопические ноги. Обогнув кустарниковую поросль, он мгновенно вычленил двухлетка, нёсшегося одним из первых. Зверь не понимал, что стал мёртв, как только его выбрали. Бросок. Он упал точно на пятнистую спину среди десятков таких же. Хрустнул, переламываясь, олений хребет. Двухлеток всхрапнул. Передние ноги подогнулись, не выдерживая. Стадо резко взяло вправо. Его же вынесло вперёд. Зверь перевернулся, цепляя рогом край обрыва, и полетел вниз. Высокий крик повис эхом над долом. Когда внизу обрыва осело облако пыли, оббитые выступы склона больше не крошились. Он сморгнул, равнодушно таращась в безлунное небо. Руки дёрнуло судорогой, ещё раз, и они медленно поползли к телу, прокручиваясь в суставах до анатомически верных форм. Погнутый падением бамбук заскрипел под ним от этих шевелений. Кровавые сколы берцовых костей с сырым щелчком вправились в голень. Позвонки срослись, заставив туловище извиваться в процессе. Он встал полностью целый. О том, что случилось, напоминала только рваная юката и поломанное оленье тело, которое лежало в ногах и неконтролируемо дёргалось. Шаг в сторону. Он повёл носом, резко выдохнул, раздувая ноздри. Застыл. Округлые из-за тьмы овалы зрачков сдвинулись в острые щели. Рот наполнился вязкой слюной. — Ммоё-о-о-о! Атака в лоб. Он рассеянно огрызнулся. Уши пилило мерзкое верещание. — Это моё! Ммоё-о-о-о!!! — существо теней, такое же, как он сам, вцепилось в него, таща на себя. Бамбуковая роща сомкнулась вокруг, треща от их грызни. Споткнувшись, рычащий клубок из тел налетел на частокол. Он толкнул чужака от себя. Тот вернулся. Тогда он, скалясь, припал к земле, тяпнул раздражающее создание за лодыжку и разорвал пополам. Чужак полоснул его пятернёй по лицу, и он отбросил в противоположные стороны извивающиеся живые половины. По бамбуковым стеблям вокруг растеклись тёмные брызги. Он кое-как выровнялся. Юката превратилась практически в рвань, оголяя грудь, плечи и часть спины. Драные лоскуты чёрной ткани качались то ли от ветра, то ли от лихорадки, бившей его. Он встряхнулся. Сзади раздался всхлип. Поворот головы — человек у развороченного частокола вдавил в него спину, часто дыша. Его тоже трясло. Дрожащие пальцы сжимали рваный укус на плече, кровь сочилась сквозь них ручейками, стекая вниз по локтю. Ароматная, тёплая, живая, близкая. Только руку протяни. Он обнял себя за плечи. Нижняя челюсть отвисла, слюна свободно побежала по подбородку, капая в опавшую листву. Он облизнулся, но это не помогло. Острые зубы стукались друг о друга, издавая тихие хлёсткие щелчки. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк… Заскулив, он вонзил когти в плечи, поскрёб вниз к запястьям, сдирая с рук куски рукавов и собственной плоти. Человек напротив захныкал, закрывая уши и пряча лицо в коленях. Голая рана кровоточила обильнее, ведь её больше не держали. Шаг. Другой. Ноги подогнулись, и он упал на четвереньки. Пополз дальше, попеременно перебирая конечностями, пока не подобрался вплотную. Окровавленные когтистые пальцы сомкнулись вокруг тонких рук, поворачивая, как было удобней ему. Человек не сопротивлялся. Только громче сделались его частые всхлипы. Он навис сверху, нюхая. От его хриплых вздохов закачались волосы на чужой голове. Капля слюны сорвалась с подбородка, упала вниз, скатываясь по человеческой шее. Тело под ним обмочилось. Приоткрытый рот колебался в ладони от раны, не удаляясь, не приближаясь. Неопределённое клокотание вырвалось из глотки. Красные глаза скосили в бок, вспыхивая. Он повернул на сто восемьдесят градусов и прыгнул. От крепкого тычка в грудину его помятый сородич снова заверещал. Он прибил его спиной к земле, упираясь собственными конечностями в его для надёжности. Миг колебания — челюсти сомкнулись на горле. Тёплая влага смочила язык. Чужак дёрнулся, пытаясь вогнать в него когти-крюки. Пальцы зацепили только землю под собой. Он повёл шеей, делая первый глоток. Затем и второй, и третий. Чужак засучил ногами, и те беспорядочно выгибались в суставах, поднимая пыль. Четвёртый, пятый, шестой. Он тряхнул головой, проталкивая клыки ещё глубже. Седьмой. Тело подёргивалось конвульсиями, начиная скукоживаться. Как плод сливы, который высыхал до состояния косточки, обтянутой шкуркой. Восемь, девять, десять, одиннадцать… Он выпил всё. Разогнулся, пошатываясь, словно хмельной. Вверх потянулись струйки дыма. Он перешагнул через морщинистый, высушенный ещё живой скелет. Яркая вспышка за спиной озарила рощу красно-золотым свечением. По трубчатой зелени, извиваясь от ветра, пустились в пляс деформированные тени. Сноп искр закручивался в небо. Воздух пропах жжёным мясом. — Устроил же ты мне, старому, прогулку, Танджиро-кун, — тёплая жилистая кисть тихонько сжала предплечье и соскользнула. Танджиро. Так его звали. Это знание было абсолютным и странно успокаивающим, пусть ничто не отзывалось на него из глубин собственной памяти… Он встряхнулся. Знакомый голос чуть проредил красный туман в голове. Старик прошёл к частоколу. Бегло осмотрев раненого, он помог ему встать. — Уходите отсюда, — велел старик, отступая, — Медленно. Не стоит больше испытывать терпение моего спутника. Человек посмотрел сквозь него потухшим мёртвым взглядом, побрёл прочь, качаясь из стороны в сторону и вздрагивая. Кое-как пересёк небольшое поле за рощей, вышел на просёлочную дорогу. Старик проследил его тёмную вихляющую фигуру до первых огней селения. — Давно заметил, что я здесь? — спросил он, не поворачиваясь. Сердитое фырканье стало ему ответом. Именно сердитое — он наслушался его предостаточно, чтобы наверняка различить интонацию. Мальчишка был немногословен, но определённо умел донести мысль до собеседника. Однако сейчас ему придётся уступить. — Ты в порядке, Танджиро-кун? — повторил старик с нажимом. То, что он увидел, нагнетало тревогу — тем сильнее, чем дольше об этом думать. Мальчишка сбоку рассеянно тряхнул головой. — Д… да. Красные глаза заглянули в прорези маски совершенно осмысленно. — … — … — Тогда пойдём домой. — Да… Они быстро покинули рощу. Престранные слухи ходили о ней среди местных впоследствии. Мол, горный скиталец тэнгу спускался с соседних скал и укрощал живущих там плотоядных духов, что грозили деревне… За обратный путь не сказано ни единого слова. Двое спутников двигались бок о бок в тишине, которая могла быть только в ночном лесу. Их шаги были бесшумными, быстрыми и размашистыми, чтобы успеть до восхода. Горы уже обволакивала предутренняя свежесть, знойный стрёкот цикад ощущался не таким утомляющим. Прояснилось, далеко в вышине мерцающая белая дорога снова пересекала тёмное полотно, насколько хватало взора. Урокодаки покосился в сторону мальчишки. Тот нёс на плечах громоздкую рогатую тушу, будто она ничего не весила. Уголки рта под маской слегка дрогнули. Старик Урокодаки хорошо помнил то странное письмо двухлетней давности. Томиока Гию просил его об одолжении. Это было обескураживающе и походило на всё, что угодно, кроме серьёзной просьбы. Не существовало демонов, не нападавших на людей. Нынешний столп воды не щадил ни одного с тех пор, как стал охотиться. Эти абсолютные до сих пор истины развеяло в прах одно единственное письмо. Ведь к шуткам Томиока Гию был склонен не больше, чем к пространным беседам. Не зная, что и думать, старик решил повременить и понаблюдать. Хлопанье чёрных крыльев часто раздавалось над его скромным убежищем в горах. Урокодаки получил ещё несколько не менее странных писем в ту пору. Пара от Ояката-самы. Отправщик прочих представился Тамаё-сан. Эта учёная госпожа занималась независимыми исследованиями. Её письма содержали много неизвестных и подозрительно точных сведений о демонах. Старик не припоминал никого с таким именем из многочисленных союзников корпуса. От бумаги васи, которую Тамаё-сан использовала, демонами несло на всю гору. Однако каждая каллиграфически идеальная строка каждого её послания сквозила благородством и искренним желанием помочь. Сам Ояката-сама ручался за эту почтенную госпожу. Урокодаки продолжал временить и наблюдать. Спустя несколько недель он познакомился с Недзуко-чан и Танджиро-куном. Томиока Гию замер в глубоком приветственном одзиги. Весь путь он незримо приглядывал за детьми Камадо — Давненько от тебя не было весточки, Гию-кун. Совсем забыл старого? Извечно флегматичное лицо Томиоки Гию на миг стало забавно растерянным. — Это действительно то, что вы хотите мне сейчас сказать? — Я просто доверяю мнению ученика. Чтобы составить своё, информации у меня пока что недостаточно. Гию-кун поклонился ещё ниже, чем ранее. — Я обязан вам до конца жизни. — Пиши почаще и мы в расчёте. Урокодаки похлопал бывшего воспитанника по плечу. Тот ответил короткой улыбкой. Обменявшись поклонами, они расстались. Старик вплотную занялся наблюдением. Стандартная процедура при появлении в доме новых лиц. Это помогало подстроиться и точно определить тот самый момент готовности, наступавший у всех его учеников. Это происходило одинаково для абсолютного большинства: катана, направленная юной рукой, разрезала огромный валун. Недзуко-чан оставила сеть из впечатляющих трещин одним точным уколом рапиры. К сожалению, она больше не была ученицей. Танджиро-кун не был готов. Ни когда поймал бамбуковую палку, не сломав. Ни когда перестал одним касанием срывать ручки и двери. Ни когда у него впервые получилось спрятать когти. Ни когда снова пощадил человека. Все это и многое другое лишь позволяло ему удерживаться на краю, пока не найдено лекарство, на которое Недзуко-чан возлагала так много надежд. Только надеждой и ненавистью жила эта бедная девочка. Едва ли можно представить ситуацию безнадёжнее — думал Урокодаки до их встречи. Не питал он особых надежд и после. Но даже так — старик сделает всё возможное, чтобы помочь мальчишке не сорваться. Светало. Остановившись на подходе к хижине, старик сделал знак своему спутнику. Тот опустил тушу к корням гигантского гинко. Даже в самый знойный полдень снаружи не было места более затемнённого. Старик нахмурился, почти идеально повторяя выражение на своей маске. — В тумбе в дальней комнате есть сменная одежда как раз по тебе. Ступай. Мальчишка моргнул, медленно опуская голову. Плечи озадаченно приподнялись, видимо, он только сейчас обнаружил, в каком рванье был. Неловкое топтание на месте спустя мальчишка поднял на старика широко распахнутые глаза, умудряясь при этом выглядеть почти виновато. Урокодаки нахмурился ещё больше. — Многие демоны на моей памяти умели мимикрировать под одежду части собственных тел. Удобный навык, ведь в случае повреждения такую одежду можно будет восстановить, — задумчиво проговорил старик, прикидывая между тем, как ещё затемнить рабочее место. Фыркнув, Танджиро-кун скрылся в хижине. Он услышал и принял к сведению. Он принимал к сведению каждую идею, что выглядела достаточно интересной. Нельзя не отдать должного: у старика таких было много.

***

Днём позднее, когда уже рассвело, Танджиро услышал хлопанье крыльев снаружи своей безопасной каморки. Хлопанье крыльев значило прилёт ворона. Ворон обычно приносил вести. Больше, чем что-либо ещё, он ждал вестей от сестры, и эти несколько дней выжидающего невмешательства достаточно подпитали его отчаянье. Схватив первое, что попалось, а именно — собственный заштопанный футон, он выскочил в день. Глаза заслезились от невыносимой яркости даже сквозь прищур. В горле заклокотало. Поворачивая футон против солнца, Танджиро двинулся на запах птицы. Её только что перехватил старик. Он быстро обернулся, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, — шаг Танджиро ныне неразличим для человеческого уха. И не только человеческого. — Это не от Недзуко-чан, — проскрипел старик сонным голосом и услышал, как демон напротив вздохнул. Это был тяжёлый удручающий звук из самых глубин грудной клетки. — Ещё рано. Да и путь отсюда неблизкий — ворону тоже нужно отдыхать… Сейчас куда важнее подготовиться: к полудню у нас будет гость. Мальчишка посмотрел на него выжидающе-вопросительно. — Ни ты, ни Недзуко-чан пока не встречались с этим человеком, однако он знает вас обоих и довольно долго. Тебе нужно понравиться ему. Старик почти почувствовал, как заострённые кончики чужих зрачков кольнули его в мозг. — Да. Человек окинул его долгим странным взглядом. В нём отчётливо читалось беспокойство, которое тот впервые не пытался скрыть. Это не то беспокойство, что разожгло бы хищный азарт, а то, что заражало беспокойством в ответ. Благо, демоны устойчивы к заражению. Ведь появившийся на его пороге несколько часов спустя человек вселял закономерный страх. Запах лекарств и смерти он уловил ещё до того, как от телеги к небольшой возвышенности, где и обосновался старик, зашаркали неуверенные шаги. Так передвигались, когда не могли полагаться на глаза. — Смиренно прошу простить, всё же нам стоило наведаться самим, а не затруднять вас. — Право, ничего страшного, Урокодаки-сан, дела в столице требовали моего личного присутствия, это было как раз по пути и совсем меня не затруднило. Тягучий гипнотический голос достиг Танджиро вперёд владельца, потом в проёме показался он сам. Высокий, нескладный и худой настолько, что дорожное одеяние висело на нём, как мешок. Он был ещё молод, но шрам, нет, болезнь, выевшая вплоть до глаз верхнюю половину лица, прибавляла ему возраста и усталости. Два одинаковых с лица ребёнка подвели его ближе, помогая устроиться на сидении, установленном так, чтобы ни под каким углом на него не падали тени. Очевидно, всех трое связаны одной кровью. Ноздри щекотнул сладковатый душок гниения, заставляя фыркнуть. Гость наклонил голову, улыбаясь. Тёмные волосы скользнули по язвам на лбу. — Здравствуй, Танджиро-кун, рад наконец-то познакомиться с тобой. Я тот, кого называют Ояката-сама, глава организации охотников на демонов. Мутные расфокусированные зрачки наткнулись на Танджиро. И сразу что-то зашевелилось под веками, возникая блеклыми вспышками из пустоты, бывшей его памятью.

ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА

Танджиро не замечал, как подрагивали в такт его собственные губы. Тонкая рука напротив чуть приподнялась — наваждение пропало. Гость снова всецело владел его вниманием. — Надеюсь, ты не возражаешь, если я буду прямолинеен и сразу перейду к делу? — проговорил он мягким тоном, который, тем не менее, не оставлял собеседнику выбора. — Согласно уставу организации, все демоны-людоеды подлежат уничтожению, как и любой человек, что им пособствует. Эти законы писались прошлым главой совместно с первыми носителями дыханий — не мне одному менять их. Но лазейка всё же есть. Физиологически ты тоже демон, Танджиро-кун, но, насколько мне известно, не убил и не съел ни одного человека за два года своего существования. Я готов принять тебя в организацию. Недзуко-чан вступит, как только вернётся с Отбора. Гость сделал паузу, будто собираясь с мыслями. Рядовой зритель и не заметил бы, что он боролся с одышкой в это время. Впрочем, Танджиро и сам почти готов усомниться в слепоте говорившего — так точно блеклые глаза снова и снова отыскивали его собственные. Это были повадки того, кто привык скрывать тяжесть своего состояния. — К сожалению, я не могу сделать исключение и для твоей сестры. Это могло бы пошатнуть ваши позиции в будущем. Официальное признание — наилучший вариант, что у вас есть при сложившихся обстоятельствах. Вступление Недзуко-чан должно произойти по всем правилам. Ты, Танджиро-кун и дальше будешь избранным демоном, не поедающим людей. И ещё кое-что… Человек тяжело поднялся, махнул рукой, веля подбежавшим было детям остановиться. Он вытянул руки и сделал несколько медленных шаркающих шагов в сторону, пока его ладонь не коснулась двери, тихонько сползая вниз по очертаниям проёма. Четыре пары глаз внимательно следили за его действиями. Подняв ногу, гость осторожно наступил в тень внутри постройки. Танджиро потеснился, давая ему больше места. Старик сжал катану на это движение. — Войне с демонами не одно столетие. Враг практически бессмертен. За всё время обнаружено лишь несколько способов борьбы. Для демонов смертельно солнце, поэтому мы выковали оружие, напитанное его светом. Демонам ненавистна глициния — и мы создали из неё яд идеальной концентрации. Также демона может убить другой демон. Каждый из нас поклялся сделать всё, чтобы приблизить победу… Понимаешь, о чём я хочу тебя попросить, Танджиро-кун? — гость устроился на половицах, подогнув под себя ноги, и его слова действительно походили на просьбу. Но они ей не были. Этот человек поизворотливее старика… Танджиро сощурился, в несколько плавных движений достигая гостя, точно также подогнул ноги и прижал лоб к полу. Тихий облегчённый выдох старика донёсся до его ушей при этом. — Что происходит? — поинтересовался гость, не меняясь в лице, не выказывая никакого волнения из-за того, что не мог увидеть. — Мальчик-демон склонился перед главой, — ответили детские голоса хором. — Что же, — улыбнулся Ояката-сама, — тогда, Танджиро-кун, известно ли тебе что-то о редкой крови маречи?

***

Танджиро сидел на крыше сарая, свесив ноги, и задумчиво шевелил пальцами. Его голова снова повёрнута в ту самую сторону, выжидая хоть чего-то, но сторона молчала, как звёзды в небе над Туманной горой. Час до рассвета, но старик появляться не спешил, вероятно, отсыпаясь. Сон имел значение и для Танджиро, однако необходимое ему количество заметно сократилось с тех пор, как он поел. Это и некоторые другие изменения шли неплохим дополнением к тому, что голод уже вторые сутки не выворачивал его внутренности. Если он продолжит, отпадёт ли необходимость во сне вовсе? — Ты опять лазаешь по крыше, негодный мальчишка. Танджиро выгнул спину, уходя от удара исподтишка. Прежде такой ломал ему шею. Вспоротая почва завибрировала под их ногами, когда они приземлились. Небольшое переглядывание, хмыкнув, старик обнажил один из своих клинков. Второй, в треть длины первого, бросил Танджиро. Из их драк многие вещи узнал старик о демонах, вернее, об этом конкретном представителе. Одна из таких вещей — нож танто мальчишке предпочтительней полноценной катаны. Танджиро накренил голову в бок — этот жест старика был первым таким на его памяти. Они схлестнулись. Задребезжал металл. Лезвия, сталкиваясь, вели друг с другом разговоры. В воздухе вспыхивали, точь зарницы в ночном горизонте, клинки, когда лунный свет попадал в них на скорости. Танджиро раз за разом справлялся с атаками, которые раньше выводили его из строя, превосходя себя предыдущего, контратаковал. Быстро, точно, эффективно. На очередной атаке мальчишки Урокодаки ловко отпрянул, делая знак рукой. Танджиро остановился. — Больше не воюем. Я увидел достаточно. Старик наблюдал, как, кивнув, мальчишка повернул лицо в конкретном направлении. Оттуда должен был прилететь ворон. Именно в ту сторону не так давно ушла Недзуко-чан. Там вот-вот должен забрезжить рассвет. Вздох. — Подождёшь у себя? — попросил Урокодаки, двинувшись к хижине. Полуприкрыв дверь, Танджиро слушал отдалённые копошения сквозь деревянные стены убежища. Похоже, старик очень тщательно искал что-то в своих многочисленных закромах. И в конце концов нашёл. Дверь пискляво отодвинулась, впуская внутрь утро и человека. — Вот, — заключил он, протягивая аккуратный клинок в деревянных ножнах. Танто, судя по длине. — Никто не тревожил его с тех пор, как он был выкован. Резная рукоять легла в ладонь, отзываясь знакомым вибрирующим жаром. Тёмные овалы расползлись, оставив от радужки тонкий кровавый ободок по самому краю. Танджиро посмотрел на нож, затем на старика. Обратно. — Он твой. Используй его для защиты, — сказал Урокодаки, уходя, — буду молиться, чтобы это надобилось как можно реже. Танджиро поклонился, глаза его не отрывались от клинка. Глухой щелчок — дверь затворилась, погружая окружающее пространство в приятную безопасную тьму. Впрочем, это не мешало ему видеть всё также отчётливо каждую микроскопическую выщерблинку деревянных ножен. Ладони сместились, высвобождая клинок. Он обдал жаром, пульсации внутри нарастали, будто нечто живое выходило из спячки. От рукояти вверх по лезвию растекалась чернота. Встряхнувшись, Танджиро задвинул клинок обратно в ножны. Крепкие пальцы пробежались по поверхности, высекая дробь. Затем он повернул клинок остриём в лицо. Его челюсти разомкнулись, поползли дальше, проворачиваясь в суставах — одна вверх, другая вниз. Кожа обтягивала череп всё сильнее, разрываясь между скулами и подбородком — и в итоге разорвалась. Жидкий багрянец брызнул на колени, забарабанив кровавой капелью. Сырые разрывы протянулись от уголков губ почти до ушей, раскраивая лицо на две половины. Было видно, как движутся зубы, в дырах среди кожи и сухожилий. Танджиро дёрнул шеей — нижняя челюсть отвисла с громким влажным хрустом, свободно закачалась дальше, тычась подбородком в грудину. Лишившись препятствия в виде слишком крупных зубов и челюсти, конец ножен без труда поместился во рту. Танджиро дёрнул шеей снова, втягивая в несколько глотков собственный вывалившийся язык, задрал голову, помогая руками пропихнуть клинок в глотку, затем в пищевод. Ещё одно дёргание — и конец рукояти исчез между гландами. Ладони поднырнули под челюсть и надавили вверх, продержав, пока от повреждений ни осталось ничего кроме тёмных разводов. Танджиро упёрся рукавом, облизываясь. Кровавые глаза горели в темноте, как две звезды…