Часть 1

- Ну и чушь, - раздражённо фыркнула я, закатила глаза и на ощупь попыталась найти в пачке ещё один кусочек вяленого мяса, которым решила скрасить просмотр фильма, но пачка как-то незаметно закончилась. В общем-то неудивительно, учитывая, как часто я забываю поесть на работе, так что я ставлю фильм на паузу, поднимаюсь с дивана и направляюсь к холодильнику, до которого нужно сделать не так уж и много шагов по моей маленькой квартирке-студии - плохая новость для фигуры, хорошая для измученного моим образом жизни желудка. Определённо было не самой лучшей мыслью спрашивать у подруги, какой фильм про психов она посоветует посмотреть - если бы я включила мозг до того, как включила кино, то сообразила бы, что Мира не так чтобы очень любит серьёзный вдумчивый кинематограф, так что вполне закономерно на моём экране развернулась кино-эпопея о супергероях, не так давно ещё бывших злодеями. Сексуальные психи-злодеи - вот это да, это во вкусе моей подружки, но кому как не мне знать, что болезнь не бывает сексуальной, а психическая болезнь так тем более. Да и мой суровый прагматичный цинизм заставлял только глумливо скалиться в ответ на идиотский мотив фильма, мол, каждый злодей ещё может принести пользу обществу во искупление собственных грехов. Камон, серьёзно? В мире есть столько профессий, где можно убивать людей вполне легально, от ментов до спецслужб, но эти люди настолько плевать хотели на правила, что оказались не способны даже на получение так называемой лицензии на убийство. Нет уж, спасибо, мне вполне хорошо живётся в мире, где правительство держит подобных социопатов подальше от нормальных людей. Между нами говоря, получить эту лицензию не так уж и сложно, это я могу заявлять как человек, чья лицензия висит в прихожей в кобуре. Я отказываюсь верить в идеологию спасения для всех и каждого в мире, где героем становится человек, плюющий на правила точно также, как и злодей, а работу обычных служащих в болт не ставят, даже если это хорошая, эффективная работа в обозначенных пределах и дозволениях. Бесит. Впрочем, справедливость восторжествовала: Игорь Гром, которого так бурно целый год чествовала общественность Петербурга, оказался именно там, где ему и было самое место за весь беспредел - на скамье подсудимых. Если человек отказывается понимать, что нельзя красть из следственного изолятора психически больных, нельзя в одиночку рисковать сотнями жизней простых граждан и нельзя делать что тебе вздумается, то это опасно точно также, как и непонимание, что нельзя убивать людей за коррупцию, нельзя демонстрировать сожжение людей и нельзя стравливать народ с властью. Просто нельзя. Без условий. «Пи-пи-пи» - это холодильник мне подсказал, что, либо ты втыкаешь в свои мысли, либо выбираешь закуску к фильму, но совмещать это дело не получится. Стягиваю с полки три куска позавчерашней пиццы, заботливо сложенных на чёрную тарелку и затянутых прозрачным полиэтиленовым пакетом от заветривания, снимаю плёнку и сую еду в микроволновку, надеясь, что после разогревания колбаса своим ароматом не оповестит меня и всю квартиру, что такая пища для долгого хранения не предназначена. Но нет, по мере разогревания помещение наполнялось запахом копчёностей и плавящегося сыра, а я болезненно поморщилась, когда желудок свело от голода, непрозрачно намекая, что пачки вяленого мяса ему было совершенно недостаточно. Попыталась припомнить, когда я в последний раз ела, но по всему выходило, что эта самая пицца, двое суток назад купленная в круглосуточной забегаловке около дома, и была последней едой в моём желудке. Собственно, тогда же мне в последний раз удалось поспать больше полутора часов, аж целых четыре, прежде чем меня подняли по тревоге постфактум бунта в специализированной психиатричке для преступников, где за последнее время вообще произошло слишком уж много всего: сначала туда проникает журналистка, потом там же оказывается и Игорь Гром, который впоследствии, спустя время, до полусмерти избивает ныне преставившегося Разумовского, а после ещё и организовывает ему побег. И теперь вот, бунт. С которым не справилась собственная охрана лечебницы и на подмогу вызвали спецподразделение, в которое входила и ваша покорная слуга. "Входила" - это потому что за особые заслуги, то есть, освобождение заложников дробь персонала больницы от санитарок до конвоиров, меня назначили личной охраной главного врача. Конечно, руководство было право: после всех этих событий с участием гениев, ментов и наёмников, есть немаленький такой шанс, что Рубинштейна попытаются убрать, и видимо доктор работал над чем-то особенно ценным, раз ему не только спустили все эти прегрешения, но и назначили личную охрану, но... Но да, бесит меня совсем не фильм, а новое назначение. Было бы странным, если бы видеоряд, полный разукрашенных клоунов под сомнительного качества музыку, был способен спровоцировать на эмоции опытного боевика, бывавшего в горячих точках. Конечно, из себя меня выводило, что из абсолютно всех людей в этом мире или даже всех бойцов моего подразделения, телохранителем назначили именно меня, "по внешностным и личностным характеристикам". Ещё проще говоря, назначили меня только потому что я - баба. Как мне объяснили, сопровождающий Рубинштейна не должен вызывать слишком уж много подозрений, не должен иметь чересчур агрессивный вид, ибо работает мой подопечный с не самой устойчивой категорией граждан, да и доктор посещает врачебные приёмы и конференции, где вид его охраны тоже не должен внушать желания забиться под плинтус и молиться богам, в которых большинство врачей ещё как верит, просто не признаётся. Объективно говоря, немало моих коллег под эти критерии не подходили вовсе, а среди тех, кто подходил, с блеском прошла конкурс именно я, и никого мои злобные матерные комментарии сквозь зубы не интересовали. - М-м? - я удивлённо покосилась на дверь, застыв в максимально идиотском виде, зубами пытаясь откусить разогретый до состояния плазменного ядра кусок пиццы таким образом, чтобы не обжечь нежную слизистую нёба, языка и щёк. Хоть что-то же должно быть во мне нежным, да? Поднявшись на ноги, я снова ставлю на паузу кино, в котором блондинистая тёлка сиганула в чан с какой-то бурдой, похожей, если честно, на бычью сперму больше, чем на химикаты, и подхожу к двери, оставив так и не откушенный кусок на тарелке. - Кто? Вопрос я задала громко и чётко, хотя ответ мне, по сути, и не требовался - женщину за дверью я и без того прекрасно узнала благодаря камере над косяком с выводом изображения на маленькую цифровую панель. Светлое каре, стройная фигура, но манера держаться как у заправского генерала, которым, вообще-то, женщина и была: генерал-лейтенант Архипова в телеке сейчас мелькала даже чаще, чем бывала в Министерстве, и будь во мне хоть на долю процента больше интереса к окружающим, чем есть сейчас, и я бы непременно поинтересовалась, какими именно путями она добилась подобных высот в своём-то возрасте. Впрочем, возможно, я необъективна, и женщина просто знает толк в уходе за собой, а ещё знает хороших косметологов и пластических хирургов. - Генерал-лейтенант Архипова, - бросив выразительный взгляд в камеру, ответила мне женщина, и наверняка тоже подумала, что её лицо стало гораздо более узнаваемым, чем раньше, и, наверное, куда больше, чем ей бы хотелось. - Капитан Шелаева, у меня к вам разговор. Тяжело вздохнув, я первым делом сую за пояс пижамных клетчатых штанов пистолет из кобуры, висящей здесь же на крючке, и только после этого отпираю все три замка, чтобы узнать, что камера прибавляет не только вес, но и возраст: в жизни Архипова была ещё более маленькой и казалась ещё более молодой, а мягкая приветливая улыбка и светлый пиджак делали из неё чуть ли не студентку. Тот факт, что к моим дверям она пришла совершенно одна, безо всякого сопровождения и охраны, настораживал отдельно и вдвойне. - Чему обязана? - прохладно поинтересовалась я, не делая даже намёка, что приглашаю женщину войти - это как тема письма на электронку, о чём бы она ни собиралась со мной поговорить, но впущу я такого человека только после объявления намерения. - Пригласите войти? - поинтересовалась женщина, а я закатила глаза и прикинула, есть ли у меня в доме чеснок. Вроде слышала, что он от вампиров помогает, но по прикидкам выходило, что в лучшем случае где-нибудь на кухонных антресолях завалялся пакетик давно выдохшегося сушёного чеснока, а в худшем рассчитывать я могу только на сгнившую головку, которая обратится в пыль, как только её коснётся человеческий взор. Мои скабрезные мыслишки, благо, на моём лице не отразились, и Архипова в мою обитель вошла вполне спокойно, даже расслабленно, но любопытно оглядывая вполне себе аккуратное убранство, где придраться можно было только разве что к пыли на люстре, да двум коробкам из под пиццы у выхода, которые я не успела вынести на помойку. Если ты действительно постоянно работаешь, у тебя просто не будет времени загаживать свою жилплощадь. Архипова явно оценила и пустующую кобуру на вешалке, и ширму, отгораживающую основное пространство квартиры от входящих и хотя бы визуально отделяющую условную прихожую, и турник на стене с лежащими под ними гантелями, и завешанное панорамное окно, через которое не было даже намёка на свет благодаря блэкаут шторам, хотя за окнами едва перевалило за семь вечера, и светодиодную подсветку небольшой уютной кухни в качестве единственного источника света, и большой двуспальный матрас в дальнем от кухни углу на полу, и диван, перед которым на журнальном столике стоял ноутбук, ушедший в спящий режим, и остывающую пиццу на тарелке рядом. Всё это она фиксировала механически, словно место преступления, и в целом я даже накинула пару пунктов в пользу веры, что до своих погон она дослужилась самостоятельно. - Чему. Обязана? - повторилась я с расстановкой акцентов, не собираясь предлагать ей сесть или выпить. - Вас назначили в сопровождение, - Архипова поняла, что погоду с ней обсуждать я не хочу и не буду, и вообще планировала поужинать, да отрубиться под кино. - К доктору Рубинштейну. - Да что вы говорите, неужели, - в одном тоне безо всякой эмоциональной окраски проговорила я, но моя язвительность незамеченной не прошла. - Я слышала, что вы недовольны назначением, - мягко подсказала мне Архипова. - Наглый поклёп, - также монотонно ответила я. - Я не смею сомневаться в решениях начальствующего состава: если они решили, что я буду эффективнее в качестве личного сопровождения доктора Рубинштейна, то кто я такая, чтобы этому сопротивляться, особенно, под запись, - я постучала ноготком по левой своей ключице, намекая на изящную небольшую брошь, приколотую к пиджаку Архиповой. - У вас есть какие-то сомнения в моей лояльности? - Ни в коем случае, - Архипова улыбнулась мне, демонстративно сняла брошь и прицельно с двух шагов попала в стакан газировки, которой я планировала запить свой ужин. Сука, последний был. - Вообще-то, я пришла к вам как к наиболее лояльному из сотрудников. Кира, позвольте быть с вами честной. - Я попрошу вас быть заодно и краткой, - буркнула я и подпёрла задницей изголовье дивана. - С ног валюсь. - Конечно, - женщина кивнула. - Дело в том, что человек, которого вы будете сопровождать, давно находится в нашей разработке. Мы уверены, что доктор Рубинштейн проводит не совсем законные и этичные эксперименты над своими пациентами... - бля...стяще. - Но за руку поймать ни разу не удалось. - Так если не удалось, может, и не проводит? - мрачно заметила я. - Не всё то золото, знаете ли, что блестит. - Считаете, этот вывод мы сделали на пустом месте? - с лёгкими уничижительными нотками вскинула брови Архипова. Вообще-то, я считаю, что Рубинштейн кому-то из вас, ребята, в карман хорошенько насрал, а легально прибрать вы его не можете, вот и крутите хвост ему и теперь мне. Ой весело мне будет, ой весело… - Кира, вы часть этой системы, и... - Мария, ещё короче, пожалуйста, - оборвала я её обыкновение ходит вокруг да около. - Хотите, чтобы я вам на доктора доносила? - Лучше я бы не сказала, - согласилась со мной Архипова. - Ваш психологический портрет практически полностью исключает риск возникновения синдрома крота, а... - Мне за это что будет? - снова перебила её я. - Если я накопаю вам доказательства и если не накопаю. - Во втором случае - ничего, - пиздит. - В первом же, не сомневайтесь, благодарность министерства будет достаточной, чтобы войти в ряды старших офицеров и занять более престижную должность. - А если я откажусь? - вскинула брови я и чуть склонила голову набок, и Архипова была достаточно матёрой, чтобы знать, что таким жестом снайпера заглядывают в прицел. - Отказываться не советую, - также мягко улыбнулась она, а мне захотелось ей врезать, потому что именно отказаться я и собиралась. Нахрен мне не надо даром ишачить за невнятные обещания дамочки, в чьём подчинении я даже не нахожусь. - Кто знает, какое переназначение вы можете получить. - Ладно, - пожала плечами я, сделав вид, что внутри не забурлило дерьмо от намёка быть сосланной в глухие ебеня в случае неповиновения, а то и вовсе из органов вышибут. - Сами придумайте способ, как мне вам с этого острова отчитываться. - Я рада, что вы оказались также лояльны, как о вас говорят, - женщина протянула мне руку, а я мысленно послала её на два хуя разом. - Дверь там, - я кивнула на выход. Генеральшу явно коробила и моя грубость, и отсутствие пиетета, но она вращалась в высших кругах достаточно долго, чтобы уметь держать лицо даже в общении с хамоватыми представителями младшего офицерского состава. Безо всякого прощания закрыв за незваной гостьей дверь, я потёрла лицо и посмотрела в своё отражение в зеркале, которое специально присобачила на входную дверь, чтобы хотя бы на выходе не забывать на себя смотреться. Пошли вы нахер, господа хорошие. Из принципа не буду ничего особенного копать. Уволят - да и пошли в жопу, от телохранителя с моими навыками и внешними данными ни один толстосум не откажется. Вздохнув, поняла, что третью жизнь давать пицце не стану, ибо после таких новостей кусок в горло не полезет. Оставив свой несостоявшийся ужин прямо на столе, отцепила ноутбук от зарядки и переместилась на матрас, запутываясь всем телом в тяжёлом одеяле. Я могу бесконечно спать под какой-то фон, но непременно проснусь, если вокруг встанет кромешная тишина - привычка ещё из казарм, не тех, где живут по графику срочники, а тех, где все живут в своём режиме, потому что у всех разные задачи и разное время сна. "Нельзя убить стольких людей и после спать как котёнок, чувствуя какую-то любовь" - сквозь сон слышу я и даже чуть ухмыляюсь, согласная с этим высказыванием, но больше никак не реагирую. ***«Что ты чувствуешь?» - если честно, этот вопрос успел меня изрядно заебать за последние две недели, в которые хожу за Рубинштейном хвостиком, но что бы я понимала в колбасных обрезках, так? Если спрашивает, значит, важно. В том, что Вениамин Самуилович проводит на своих пациентах "не совсем законные и этичные" эксперименты, я не сомневалась, но Архиповой ничего не докладывала не только потому что пошла она нахрен, но и потому что нечего было докладывать. Рубинштейн, не будь дурак, прекрасно понимал, что я здесь - соглядатай, и на часть своих бесед с пациентами меня просто не допускал, невзирая на мои мрачные замечания, мол, если вас там, доктор, укокошат, то я сяду в ещё менее приятное место, чем это заведение. К чести доктора стоит заметить, что за всё это время из таких палат он ни разу не вышел даже поцарапанным. Самое главное требование ко мне у Рубинштейна было одно - не мешать. Не лезть с разговорами, когда он работает, максимально стараться не шуметь, молча делать свою работу, а в его кабинете ходить только в обуви на плоской подошве. Ни то чтобы я была фанаткой шпилек, но только спустя две недели наблюдений поняла, почему во всех психушке на каблуках разрешено ходить только Софочке - чтобы Штейн, как я окрестила его мысленно по аналогии с Франкенштейном, не оборачиваясь мог распознать приближение помощницы. - Занятно, - вдруг высказал Штейн и посмотрел на меня, устроившуюся на маленьком диванчике с планшетом. Ненавижу электронные книги, от них ужасно устают глаза, но в условиях требования о тишине, я не хотела напрягать мужчину шорохом страниц. Вдруг он будет на пороге важного открытия, например, лекарства от шизофрении, а тут я переверну страницу и всё, капут. Поднимаю на мужчину взгляд, с удивлением обнаруживая, что он повернулся в кресле в мою сторону, и несколько раз быстро моргаю, чтобы перефокусироваться от буковок на экране на реального мужчину. Вообще-то, он впервые заговорил со мной не по делу. - Что? - коротко переспросила я, сомневаясь, что реплика предназначалась в самом деле мне. - Метроном, - он кивнул на монотонно цокающую машинку, под которую любил работать, и которая не доставляла мне как таковых неудобств - ну цокает и цокает. - Обычно людей вводят в транс монотонные звуки, но вы спокойно под него способны читать и заниматься своими делами. - Вы тоже, - справедливо заметила я, бесшумно погасила планшет и напряглась, когда мужчина поднялся из кресла и направился ко мне. - Не сравнивайте, - он будто бы чуть усмехнулся на мою наивность. - Я работаю с гипнозом, вы - нет. - Вениамин Самуилович, - я улыбнулась ему в ответ на его усмешку. - Я - сотрудник спецслужб. Нас учат сопротивляться гипнозу, пыткам и наркотическому дурману. - То есть, приглашать вас на бокал вина бессмысленно? - бархатные нотки в его голосе прокатились по моему позвоночнику желанием прогнуть спинку, а сам мужчина подошёл ещё ближе и приподнял мою голову за подбородок двумя пальцами. - А вы собрались меня гипнотизировать или пытать? - я едва заметно облизнула губы, не сопротивляясь его властному жесту. Я флиртую? Я флиртую. Близость Штейна будила внутри меня что-то, что я думала, что уже давно похоронила за долгие годы службы и привычки к мужскому обществу как к обычной среде обитания, но доктор не был похож на тех, с кем я привыкла иметь дело. Моё окружение состояло сплошь из хищников, что не медведь, то волк или тигр, он же был змеёй, не отгонял от себя рыком и не внушал ужас развитой мускулатурой, нет. Мужчина, которому я прямо сейчас позволяла выказывать по отношению к себе властное отношение, был способен убить одним броском, одной с виду незначительной царапиной острых зубов, его пальцы держали меня за подбородок, а я чувствовала, как шею в несколько колец обвивает холодная чешуя и тайпан кладёт голову на моё плечо, становясь самым красивым и одновременно самым смертоносным колье. - Или? - его ухмылка не намекала совершенно ни на что хорошее, но мои губы украсила такая же. Чёрт, признаю, это было просто охренеть, как сексуально. - Так какое вино вы предпочитаете? - Белое полусухое, - послушно ответила я, хотя вообще-то собиралась сказать, что не пью. - Не думаю, что это хорошая мысль... Я вроде бы вас охраняю. - На сегодня я закончил все свои дела, - вкрадчиво ответил мне Вениамин, отпустил мой подбородок и предложил руку, чтобы помочь подняться. - И отдохнуть после рабочего дня пригласил не свою телохранительницу капитана Шелаеву, а красивую девушку по имени Кира, чьё рабочее время по счастливой случайности заканчивается одновременно с моим. - В таком случае, капитану Шелаевой мы об этом не расскажем, - улыбнулась я в ответ и приняла крепкую мужскую ладонь, поднимаясь на ноги и оставляя свой планшет на диване. Всё равно там нет ничего важного, только книги. - Иначе эта зануда меня со свету сживёт. - Договорились, - коротко рассмеялся Рубинштейн. Мужчина подтягивает кресло для посетителей поближе к своему рабочему столу и ненадолго оставляет меня, скрываясь в помещении, о существовании которого я и знать не знала, поскольку скрыто оно было за одной из фальшпанелей. Нет, в целом, логично, что у доктора есть здесь личные помещения, учитывая, что он буквально живёт в этой больничке. Может быть, это даже его спальня... Нет, мне тоже выделили свою комнату на первом этаже, который был предназначен только для персонала, но похожа она была больше на палату, и даже в свои рабочие дни я через раз всё же уезжала ночевать домой. Уверена, у самого Вениамина здесь нормальная полноценная спальня, а то и самому шизануться недолго, если не только работать, но и жить в палате, тем более, что остров доктор практически не покидает. Я метнула быстрый взгляд на папки с делами пациентов и документы, лежащие на его столе, но решила так глупо не подставляться. Во-первых, в гробу я видала Архипову с её докладами, во-вторых, Штейн завуалированно уже признался, что пытался меня загипнотизировать, а в-третьих, неизвестно, через сколько он вернётся, и быть пойманной на шпионаже мне бы не хотелось. Как и всякий сотрудник спецслужб, своей интуиции я доверяю, и она мне твердит, что ничего хорошего за этим не последует. - Вы не голодны? - любезно осведомился мужчина, выставляя на стол закрытую бутылку вина, два пузатых бокала на тонких ножках, и две тарелки с нарезками - одну сырную и одну фруктовую. Он что, заранее это планировал? Похоже на то, кухня-то уже не работает, а я знаю, что для главврача готовят отдельно, настолько же лучше, насколько и еда для персонала не такая мерзкая, как для пациентов. Подобная несправедливость меня не особо волновала: чтобы попасть к Рубинштейну, надо отдельно отличиться, так что жалеть здесь особо-то и некого, да и большинству пациентов в их особенных состояниях нет никакого дела до вкусовых предпочтений. - Не особо, - я чуть пожала плечами, наблюдая за ним. Первый раз вижу его без халата, и должна признать, что серая рубашка без галстука, но с закатанными рукавами, идёт ему гораздо, гораздо больше. У него сильные руки с заметными сухожилиями, и с первой мысли это кажется странным, но потом, когда вспоминаешь, что он не просто врач, а психиатр, имеющий дело и с буйными, то это становится логичным. Человек никогда не знает настоящих пределов своих возможностей, мозг просто знает, что тело чего-то не может, но психов это не касается - чтобы скрутить такого и вколоть успокоительное, сил надо иметь немало. Конечно, на регулярной основе сам он этим не занимается, но бывает всякое. - У вас не было сегодня времени поесть, - заметил Вениамин и достал из ящика своего стола штопор. Вот она, работа врача как она есть. - Я спросил не ради вежливости. Мы с вами провели бок о бок две недели, но я ни разу не видел, чтобы вы что-то ели, равно как и не отпрашивались на обед. - Моя задача охранять вас, - я коротко пожала плечами, как-будто буквально этой ночью не устроила налёт на местную кухню и не стырила четыре внушительных бутерброда с колбасой, да не приточила это всё прямо там же на кухне вкупе с полулитровой кружкой чая. - Остальное - второстепенно. - Кира, - он мягко улыбнулся, когда позвал меня по имени, а следом раздался лёгкий "чпок", с которым открылась бутылка вина, и он принялся разливать вино по бокалам. - Я хорошо понимаю, что значит гореть своей работой, но в этот костёр нужно подкидывать дров, иначе долго он не продержится. - Вениамин Самуилович... - Просто Вениамин, - вставил ремарку он, а я не сдержала ответной улыбки. - Вениамин, - послушно поправилась я. - Поверьте, охрана вас - самое спокойное время в моей жизни, с самым регулярным сном и питанием. - Всегда было интересно, чем руководствуются женщины, поступая на подобную службу, - мужчина подтянул своё кресло, совсем чуть-чуть недотягивающее до плашки "трон", к столу, присел сам и чуть протянул в мою сторону свой бокал, предлагая стукнуться о него моим. - За прекрасную девушку Киру. - И прекрасного мужчину Вениамина, - также тонко улыбнулась я в ответ и легонько "дзынкнула" о его бокал. От его глаз не укрылось, что проглотила вино я только после того, как глоток сделал он сам, но в Штейне было достаточно такта, чтобы не акцентировать внимания на профессиональных привычках. Странно осознавать, что эти карие глаза через стол от меня всё это время достаточно пристально наблюдали за мной, хотя мне казалось, что их владельцу нет до меня никакого дела. Впрочем, будь я врачом-психопатом, проводящим эксперименты на своих пациентах, тоже пристально бы следила за любым новым лицом в окружении, и особенно за теми, кого мне поставили сверху. Что-то в глотке свербило и отчаянно требовало доказать ему, что я не шпионю за ним и не собираюсь. Нет, меня не обижало, что он может считать меня соглядатаем, но... Моргнув, я коротко опустила глаза в осознании, что чем-то Рубинштейн меня зацепил, а после подняла обратно на него и поняла, что он - первый мужчина за много лет, который мне действительно понравился. Как-то глупо. Он старше меня лет на пятнадцать, он психопат и садист, фанатик науки и помешан на своей работе, и, хах, именно всё это меня и зацепило. Подобно тому, как в ещё одном супергеройском говно-фильме, присоветованным мне Мирой, русская шпионка влюбилась в лабораторного гения, превращающегося в зелёного монстра, именно потому что он отличается от всех, с кем она привыкла иметь дело, так и моё девичье нутро взволновал Рубинштейн с его крайне чистой, грамотной и красивой речью, способный справиться с человеком с помощью метронома и часов, и не привыкший решать проблемы силой вовсе. Он весь - это маниакальный блеск ореховых глаз сквозь холодный блеск очков, и в этой маленькой детали кроется целиком такое большое понятие как "Рубинштейн Вениамин Самуилович". - Я выросла в женской гимназии-интернате, - я пожала плечами, отвечая на его вопрос. - В идеале, это заведение должно было воспитать из меня примерную жену и мать, а заодно дать рабочую профессию, типа парикмахера, медсестры или повара. Но тут в нашей гимназии открылся набор в кадетское отделение, и я была первой в списках заявившихся. Мои выдающиеся результаты и личная симпатия куратора заткнули рот даже моему отцу. Тогда ещё подполковнику с генерал-майором погонами не тягаться. - О, - Вениамин приподнял брови на последних двух предложениях. Из первых, видимо, он предположил, что я сирота, хотя по сути, большой разницы особо-то и не было. - Поддерживаете отношения? - Нет, - легко ответила я. - Отец сказал, что младшему офицерскому составу с теперь уже генералом общаться не с руки. Мол, если я выбрала мужскую профессию, то и спрашивать он будет с меня как с мужчины, - я чуть улыбнулась и сделала ещё один мелкий глоток вина. - Бесится. Думает, я за мужиком в эту сферу пошла, раз мне погулять в юности не дали. Ждал, что я быстренько залечу и замуж выскочу, а я ему назло подалась в боевики. Единственное, в чём мы оба согласны - это что маме не надо знать, что в горячих точках я по штабам не отсиживалась. - Вы очень легко об этом рассказываете, - подметил Штейн и подцепил с тарелки кусок дор блю маленькой шпажкой, отправляя его в рот. - В этом нет тайны, - я пожала плечами. - На секреты вообще иначе начинаешь смотреть, когда узнаёшь, что такое "государственная тайна". По сравнению с тем, что было там, - я неопределённо мотнула затылком, - обстоятельства моего детства узнать несложно. К тому же, - я опёрлась на локти и лукаво на него посмотрела, - вы всё это знаете и без меня. - Тщательно следите, пробивают ли вас, - протянул он и не сдержал такой же лукавой усмешки. - Вообще-то, - я придвинулась ещё чуть ближе, как бы посвящая его в большую тайну, - мне наплевать, кто и зачем интересуется моей биографией. Но спасибо, что подтвердили. Я чуть подаюсь назад, довольно улыбаясь, чувствуя себя ребёнком, неожиданно выигравшем в партии у взрослого, но и он смотрел на меня как взрослый, у которого выиграл ребёнок. Словно перед ним сидела не молодая стройная девушка, одетая в тёмно-синий брючный костюм, под пиджаком которого скрывалась кобура, и тёмные волосы которой были собраны в строгий пучок и закреплены палочками на японский манер, а маленькая девочка в голубом платьице с рюшами, двумя хвостиками и смотрела на него огромными серыми глазами, тогда ещё напоминающими туман, который стелется над полем у бабули в деревне, а не дым после бомбёжек. - Туше, - кивнул мужчина, а в его глазах было такое же выражение, с каким большой и мудрый Каа смотрел... Не на бандерлогов, нет. На маленькую, неопытную, но очень симпатичную змейку, случайно проползающую мимо по своим важным маленьковым делам. - Иного ожидать было бы глупо, - оценила я факт его пробивания моей персоны. - Можно ли считать это за ответное признание? - ловко перевернул Рубинштейн, а я снова не сдержала улыбки. Если расскажу Мире, сколько раз он заставил меня улыбнуться за короткую беседу, подружка потребует показать ей этого экспоната в профиль, анфас и затылок, желательно, в 3-д проекции. - Считаете, я способна так нагло и бесцеремонно использовать служебное положение? - моя улыбка приобрела плутовской характер. - Я знаю: вы способны на многие вещи и похуже, - клянусь, он имел ввиду не то, как легко я способна убить. Даже притом, что он догадывается, сколько крови на моих руках, имел ввиду он вообще не это, та плоскость вообще далека от насилия... Или близко, зависит от предпочтений двоих, между кем эта плоскость возникла. Доктор, заставляющий своих пациентов страдать, и солдат, чьи руки окроплены кровью мирных жителей, нас в этом кабинете сидело двое: людей, чьи клятвы о лучших намерениях на старте карьеры оказались вывернуты органами наружу, были опошлены обстоятельствами и оставлены только скучной канвой слов, под которыми уже давно лежат совсем другие смыслы. Мы двое ещё долго говорили обо всём подряд, от искусства до вин, но по-настоящему нас объединяло только одно: мы оба знали, что напротив второго сидит оболочка, внутри которой скрывается что-то гораздо более страшное, чем человек. ***- Та-а-ак, - Мира садится напротив меня в плетёное кресло летней веранды, и смотрит с таким заговорщическим видом, будто мы не договорились выпить кофе, а собирались обсуждать развязывание парочки войн на Ближнем Востоке. - Та-а-а-а-ак. Второй раз это слово она протянула ещё дольше, пока её пристальный взгляд гулял по мне сверху вниз и обратно, от роскошного алого платья с шикарным декольте, благо, есть что показать и на что посмотреть, качественного мейкапа и закрученных в локоны длинных волос, что самое главное, распущенных, до длинных ног, не спрятанных под слишком низкий для такого стеклянный столик летней веранды кофейни, и чёрные босоножки на каблуке, чьи тонкие верёвочки обвивают стройные лодыжки и икры почти до колена. В общем, да, я была чертовски хороша собой, и могла сколько угодно отговариваться на конференцию и последующий фуршет, которые сегодня должна буду посетить с Рубинштейном, но правда заключается в том, что мне нужен повод повесомее, чем высокое общество докторов, чтобы облачиться в подобный наряд. - Так, - снова выдохнула Мира. - Да жопой об косяк! - не выдержала я. - Слава богу, - выдохнула девушка и сделала два крупных глотка из своей чашки с ванильным рафом, который я заказала для неё ещё пятнадцать минут назад, ибо из нас двоих минута в минуту ко времени прибывать имею привычку только я. - Я уж думала, ты в этой дурке и сама свихнулась. - Потому что выгляжу женственно? - со скепсисом глянула на неё я. - Потому что выглядишь женственно для мужика, - последние два слова она выделила интонацией. - А это совершенно не в духе той Киры, которую я знаю. - Вообще-то, после нашей с тобой встречи я сопровождаю его на конференцию, - лукавя, ответила я. - Там надо выглядеть хорошо. - На тебе этот хуй, - Мира вытащила из-за пазухи фигуральный фаллический символ и поставила передо мной. - И перестань вкручивать его мне в ухо. Я закатила глаза и перебрала в пальцах тонкую прядь у виска, которую визажист предложила мне заплести в тоненькую косичку и нанизать небольшие сверкающие бусинки в качестве дополнения к отсутствующим в ушах украшениям - мне казалось, что бижутерия на таком мероприятии неуместна, а дорогих украшений у меня как-то не нажилось. Не то чтобы не было финансовой возможности... Скорее не было смысла. В моей жизни ещё не было таких ситуаций, в которых мне хотелось ради мужчины надеть дорогие украшения. Впрочем, мама говорила, что надевать при мужчине стоит только те бриллианты, которые он подарил, так что, можно сказать, я поступила согласно материнским заветам. - Нравится, да? - вкрадчиво поинтересовалась подруга, а я вздохнула и кивнула раньше, чем успели поднять голову мои извечные "я сама" и "мне никто не нужен". - Ну и хорошо, - резюмировала Мира. - Ну и замечательно. Мира нравится мужчинам. Более того, она им нравится, она умеет им нравиться и она любит им нравиться. Мира - это шикарная загорелая девушка, фигуристая и длинноногая, у неё всё тело в татуировках, а волосы заплетены в дреды, но в ней есть такие сумасшедшие шарм и харизма, что я бы даже не удивилась, окажись она в постели у православного священника. Миру любят мужчины, любят животные и дети, Мира, несмотря на весь свой внешний вид, - лучик солнечного света, отражённого в паре электронной сигареты, которую она курит почти постоянно. Я не курю, но глядя на неё, чертовски сексуально пускающую черничный пар, мне хочется закурить и думать, что выгляжу также. - Кто он? - она широко улыбнулась и привлекла этим внимание двух парней из-за соседнего столика. Один из них уже бросал на меня заинтересованные взгляды, но украдкой, видимо не смея подходить к девушке со скучающим лицом, ожидающей кого-то опаздывающего, но теперь изучил меня более пристально, а мне захотелось на собачий манер отряхнуться. В том, чтобы роскошно одеваться для кого-то особенного, есть один большой минус - на тебя обращают внимание те, чьего внимания ты не то чтобы не искал, а старательно избегал всю свою сознательную жизнь. Я невольно поморщилась от следующей мысли, посетившей мою голову. Чёрт... Если бы я не была его телохранительницей... Он бы обратил на меня внимание? - Кир? - Мира поняла, что навела меня на какую-то мрачную мысль. - Кир, что бы тебе сейчас... - Он мудак, Мир, - я использовала нашу с ней классическую девичью терминологию. - Абьюзер, газлайтер, манипулятор... Как ты там ещё парней делишь? Он - олицетворение всего этого. Он берёт меня в оборот, и рано или поздно изменит мою картину мира, и очень скоро то, что я считала неправильным, я начну считать тем, что вполне обычно. - Кир, - тихонько позвала меня Мира. - Прости, пожалуйста, но чем ты лучше? Ничем. Ничем, она права. Все, кто в меня впутывался, начиная ею самой и заканчивая абсолютно всеми неудавшимися отношениями в моей жизни, меняли свою точку зрения на этот мир. Однажды на наших с Мирой глазах застрелили человека, и она не спрятала глаз. Я смотрела в её зрачки и думала, что виновата в этом - она никогда больше в ужасе не спрячет взгляда в мужском плече, потому что у неё есть Кира, которая рассказывала вещи похуже и пострашнее. - Не ту тему мы завели, - я поморщилась и натянула на лицо маску спокойствия. - В любом случае, между нами ничего нет, - Мира повела бровью и явно обратила внимание на отсутствие моего "и быть не может", но я не собиралась это договаривать. - Пока нет. - Ну он ухаживает за тобой? - подруга согласилась на переход к более позитивной теме. - Это тоже многое говорит о мужчине. - Он заметил, что я отказываюсь покидать рабочее место ради обеда, и теперь в его кабинете накрывают на двоих, - со сдержанной улыбкой похвасталась я. - Хотя весь персонал обедает в столовке. Даже Софочка. - Софочка? - то, как ядовито я выделила имя помощницы своего подопечного, точно не могло пройти мимо Миры. - Что за шмара? Люблю Миру за то, что кого бы я не начала на пустом месте ненавидеть, она не будет спрашивать причин, просто заведомо будет ненавидеть этого человека вместе со мной. Наверное, так и выглядит настоящая женская дружба. - Секретутка, - ёмко впихнула я обширные должностные обязанности Софочки в одно оскорбительное слово. - Он её трахает? - буднично поинтересовалась Мира. - При мне не замечала, но до моего прихода драл точно, - я пожала плечами, утверждая это как истину, хотя никаких вещественных тому доказательств у меня не было. - Но это не значит, что я не хочу снести этой проститутке голову из РПГ. - Ты несправедлива, ты в курсе? - хмыкнула подруга. - Твоё появление в его жизни не отменяет того, что было до тебя. - Разумеется, - кивнула я. - Но ревность вообще чувство иррациональное, не замечала? - Дамы, - жаль, но тем двоим из-за соседнего столика всё-таки хватило пороху к нам подойти. - Вы роскошны. Ни то чтобы мы сами не знали, что выглядим роскошно, но получать комплименты всегда приятно, и мне даже не надо спрашивать, как у самой Миры дела на личном фронте: её заинтересованный взгляд на парня в белом пиджаке, оттеняющим смуглую кожу и чернила под ней, был более, чем красноречив. Второй же, выглядящий куда более обыденно, то есть, без тату, серёг в ушах и щегольски уложенной бороды, но привлекающий внимание яркими зелёными глазами и привлекательными чертами лица, улыбнулся мне и снова пробежался по моей фигуре этими своими изумрудами, и этот взгляд лёг на кожу противной маслянистой плёнкой, как разливающаяся по океану нефть из потерпевшего крушение танкера. Я невзначай бросила взгляд на маленький циферблат золотых наручных часов и сдержанно улыбнулась только ради Миры, зная, что в течении получаса всё равно свалю, и в худшем случае обеспечу подруге номер этого татуированного, а в лучшем - приятный вечер в компании двух мужчин, вполне вероятно, с окончанием в виде тройничка. В отличии от меня, предпочитающей одного постоянного партнёра и совместное с ним изучение общих границ и пределов допустимого, Мира свои пределы прекрасно знала и любила пробовать новое, и партнёров в том числе. Тем более, с чувством юмора у обоих парней всё было более чем в порядке: на некоторые шутки, прозвучавшие за пятнадцать минут нашего общения, улыбнулась даже я, хотя общение это мне было даром и не нужно. Я повела плечами, когда по голой спине ударило ощущение пристального взгляда, и даже осторожно обвела округу взглядом, от прохожих до крыш и открытых окон соседних домов, но наблюдателя так и не заметила, а крутиться на месте, выискивая неизвестно что, мне казалось паранойей. Нет, чисто технически, за мной могут следить, это не исключено, но... - Кира Максимовна, - моя рука дёрнулась к скрытой под свободной юбкой платья набедренной кобуре, но я вовремя напомнила себе, что в центре города, под прицелом уличных камер и взглядами прохожих, мне вряд ли что-то угрожает, и посмотрела на крупного мужчину, подошедшего к нам. Его лица я не узнала, как не узнала его и Мира, на которую я бросила короткий взгляд, но по чёрному костюму-двойке и чуть выпирающей из под пиджака наплечной кобуре поняла, что он если не из "наших", то что-то очень близкое к этому. - Или вы покинете компанию этих господ или господа - вашу. - Что? - хмуро переспросила я и быстро собралась, включаясь в рабочий режим. - Чей приказ? - Не приказ, - здоровяк вздохнул так, словно перед ним сидела не капитан ФСБ, а свалившаяся на его голову головная боль в моём лице. - Настоятельная просьба Вениамина Самуиловича. - Имечко как в хронике про педофилов, - хохотнул татуированный, чьего имени я не потрудилась запомнить точно также, как кристаллически поебать мне было на имя его друга. - Рот закрой, - бросила я в приказном тоне, не глядя на него, и посмотрела на подругу. - Ревность - чувство иррациональное, - плутовски улыбнулась мне подруга и качнула головой, вернув мне мою же фразу. - Кира Максимовна, - настойчиво повторил костюм. - Мир, я завтра тебе наберу, - приняла решение я, подхватила со стола свой маленький чёрный клатч на золотой цепочке и поднялась из кресла. - Господа, прошу прощения. Походкой от бедра, отстукивая ритм своих шагов толстыми устойчивыми каблуками по деревянной веранде кафе, я иду вслед за огромным мужчиной, удовлетворённым моей послушностью, и пытаюсь понять, за какие такие особенные заслуги меня так облагодетельствовали в мой выходной. Штейн следит за мной? Кир, ну тупой вопрос, очевидно же, что следит. Слежка у него, правда, странная, похожая на... охрану? Пока я сидела с подругой наедине, ко мне никто не подходил, но стоило нарисоваться этим двум кадрам, как тут же мне намекнули, что так делать не надо. С одной стороны это бесит: я взрослая девочка и у меня есть пистолет, обеспечить личную безопасность я уж точно в состоянии, но с другой... Если отбросить свою корочку капитана и принять за истину, что кроме неё я - красивая девушка, в которой Штейн заинтересован достаточно, чтобы приставить ко мне охрану, то приятно. Такая же молчаливая забота, как его это короткое "Кира. Обед." и кивок на стол, на котором теперь тарелки накрывают по обе стороны его рабочего стола. - Любезный, - окликнула я мужчину, направившегося к хорошему дорогому Мерседесу. Мужчина обернулся и посмотрел на меня с абсолютно нейтральным выражением лица, но вселенской усталостью в глазах. Блин, он что, Рубинштейну денег должен? - Ну раз я уже знаю о вашем существовании, может, вы меня подвезёте? Ну а чо. Я сегодня без машины, знала, что у моего психиатра личный водитель, а на фуршете весьма вероятно, хочу я того или нет, но пару дежурных глотков шампанского сделать придётся. Без прав остаться мне не улыбается, да и при Рубинштейне после этого садиться за руль казалось неправильным, так что я рассудила, что вполне могу добраться до встречи с подругой на такси. Но сейчас, в свете новых обстоятельств, объективно, комфортабельная тачка s-класса явно лучше, чем убитый Солярис с гостем из ближнего зарубежья за рулём. И вообще, если Штейн решил, что он самый умный, то пусть и отдувается. - Вениамин Самуилович, - здоровяк поднял к уху трубку телефона. - Ваша девушка подвезти её просит, - что отвечал ему психиатр я, конечно, не слышала, но глаза на всякий случай закатила. - Конечно. Понял, - водитель убрал телефон во внутренний карман своего пиджака и кивнул мне: - Прошу. На открытой задней двери автомобиля по диагонали от водительской вся вежливость вертухая закончилась: устроившись за рулём, мужчина прикинулся глухонемым, но и я начинать разговор не спешила, по уши наевшись его раздражительной любезности. Да и не о чем мне с ним бесед вести, всё, чего я от него хотела, исполнено: я в комфортной тачке, меня приятно обдувает кондиционер и я точно уверена, что водитель за рулём не посмеет отклониться от маршрута ни в каком ином случае, кроме нападения на Петербург инопланетян. Было бы смешно, если бы год назад мы все не оказались в центре сюжета кино про супергероев, где злодей в бронированном костюме с огнемётами бродит по городу и сжигает ублюдков разных мастей. Как и всякое русское кино, это тоже было не без прикола, поэтому победил его не герой в сверкающем алом костюме с турбинами в пятках, а обычный русский мент в кожанке и с сомнительными методами работы наперевес. Ну и бред. К пристани, на которую у простых смертных доступа нет, да и на воде лениво покачиваются только катера с отличительными синими знаками, мы подъезжаем буквально за несколько минут до того, как пришвартовывается единственный катер без государственных отметин. Я выхожу из машины и останавливаюсь в нескольких шагах от края выложенной серым камнем набережной, в своём алом платье, развевающемся на знаменитом ветру города на Неве, чувствуя себя современным косплеем на сильную и независимую Ассоль, отшившую Грея, стырившую алые паруса с его корабля и сшившую себе из них платьюшко. Умела бы писать - написала бы эту коротенькую похабную историю, которая непременно собрала бы кучу лайков во Вместе, несмотря на судьбу владельца этой соцсети. Мой Грей на советскую свою версию не был похож ни капли: чёрный смокинг с алой бабочкой, аккуратно уложенные волосы, подстриженная борода и контактные линзы вместо очков. Компанию ему составил мой сменщик, среднего роста парень со светлыми волосами, очаровательными ямочками на щеках и позывным Дартс, совсем не потому что любит эту игру, просто однажды за длинный язык наш военврач прицельно метнул ему в задницу шприц с раствором глюкозы. Уверена, Штейн уже мечтает зашить ему рот. - Мираж, брат, ты что, девочка? - расплылся в широкой улыбке Дартс, спустившись с деревянного помоста вслед за Рубинштейном, как только проследил, что наш с ним подопечный не навернулся в воду. - Ну ты знаешь, да, куда тебе идти? - флегматично поинтересовалась в ответ я, уже даже не закатывая на этого клоуна глаза. - Да, домой, - я думала, что это невозможно, но он улыбнулся ещё шире. - Судя по твоему прикиду, случись что, и завтра я могу на работу не выходить? - Мне потребуется полторы секунды, чтобы тебя пристрелить, и четыре минуты, чтобы утопить твой труп в Неве, - буднично сообщила я. - Если ты не завалишь своё жевало. - Вениамин Самуилович, должен предупредить: моя коллега - маньячка, вы с ней поосторожнее, - громким доверительным шёпотом сообщил Дартс Штейну. - Молодой человек, если вы ещё не заметили, то маньяки - мой основной профиль, - прохладно сообщил Вениамин, а я подумала, что в следующий выходной подам рапорт, чтобы нашли кого-то менее болтливого, пока мой психиатр не решил проверить устойчивость психики одного конкретного фестивального клоуна. Да, над формулировкой ещё придётся подумать. Дартс посмотрел на Штейна, потом на меня, и шестерёнки в его голове сложились в догадку, высветившуюся на молодом лице неоновой вывеской, но моя приподнятая бровь и весьма выразительный взгляд очень ясно дали понять, что я с ним сделаю, переверну и ещё раз сделаю, если услышу в конторе хотя бы один слух его авторства. В том, что авторство я установлю очень быстро, Дартс тоже не сомневался, поэтому последовал моему совету, хлеборезку свою всё-таки завалил, коротко попрощался и поспешил скрыться с глаз, а мы с Вениамином пошли к машине. Мужчина собирался открыть дверь, даже потянулся к ручке, для чего развернулся в пол-оборота, но его взгляд упал на меня и отчего-то стал пристальным, я бы даже сказала потемневшим, а его рука поймала ту самую косичку и коротко перебрала бусину, после чего взгляд вернулся к моим глазам. - Красиво, - негромко признал Вениамин, а у меня сердце с темпа сбилось и дыхание затаилось. - Ваш коллега прав: вы потрясающе выглядите. - Он такого не говорил, - с лёгкой улыбкой припомнила я. - Вы рассматриваете картину в целом, принимая все кусочки пазла как данность, как и положено телохранителю, - пояснил он мне, не торопясь садиться в машину. - Я разбираю на детали и обращаю внимание на двойные смыслы, как и положено психиатру. - В любом случае, его комплименты мне не нужны, - я оставила подвешенным в воздухе продолжение этой фразы, звучащее как "в отличии от ваших". - Можно вопрос? - он коротко кивнул, но то самое двойное дно в моих словах точно уловил. - Зачем это? - я мотнула головой в сторону машины. - Я могу за себя постоять. - Кира, - мягко позвал меня он. - То, что бриллианты - самые твёрдые и прочные минералы, совершенно не означает, что никто не хочет ими владеть. Я моргнула и внимательнее всмотрелась в его глаза, услышав такую аналогию. Чёрт, завидую его умению так красиво оперировать словом. Скорее всего, прямо сейчас Рубинштейн бессовестно ссал мне в уши, но делал это умело, красиво, так, что становилось понятно, почему все самые лучшие стихи о любви написали именно мужчины. И если честно, мне не хотелось этому сопротивляться. Он изменит мою картину мира, подстроит под свою, но до тех пор, пока я - его бриллиант, меня это совершенно никак не волнует. - Поехали, опоздаем, - благо, Штейну оказалось достаточно моей улыбки в качестве ответа на убийственное в своей откровенности заявление. Кроме бесконечной красоты его высказывания, вторым дном я прочитала мысль, бывшую менее очевидной: приставленная ко мне охрана была шильдиком, именной плашкой, и мне даже мысленно не пришлось вращать её в своей голове, чтобы знать, чьё имя там написано. Хотела я того или нет, но Рубинштейн уже считал меня своей, и своё намеревался охранять так, как умеет. Умел он, к слову, весьма очаровательно. Ну или я - влюблённая идиотка с атрофирующимся чувством личных границ. Стоило представить на месте Рубинштейна буквально кого угодно и я знала, что моему недовольству не было бы границ, а я сама уже этим вечером оказалась бы в постели того зеленоглазого, чисто назло. Конференция была скучной ровно настолько, насколько это представляется, когда человек моей профессии слышит сочетание слов "медицинская психиатрическая конференция". Самым интересным в ней были взгляды некоторых коллег Вениамина, когда мы проходили через рамку металлоискателя, и раздался звон на всю округу, а в мою сторону двинулись сразу три охранника, но были остановлены раскрытой корочкой сотрудника спецслужб. Благо, моё ведомство было достаточно серьёзным, а взгляд говорящим, чтобы они даже не пытались со мной спорить и заставить сдать оружие. Рубинштейн на сцене - это совершенно новый вид Рубинштейна, которого я ещё не знала. Оказалось, из сдержанного учёного с маниакальным блеском глаз, он успешно способен перевоплотиться в крайне эффектного спикера, не только читающего доклад о каких-то там особенностях взаимосвязи нейронных связей и ещё чего-то, что он выговорил легко, но я бы не только сломала язык, но ещё и скрошила бы к чёртовой матери все зубы, даже не прорезавшиеся верхние восьмёрки, но ещё и способного уместно тонко шутить, пикироваться с каким-то нализавшимся раньше всех уродом и отвечать на вопросы после доклада. Тем не менее, даже среди своих Штейн был личностью неоднозначной. Равнодушных не было: меньшинство смотрело на него как на гения, почти влюблённо, они явно находили в его словах не просто смысл, они видели там фундаментальное знание, но большинство смотрело на него также, как на тех, с кем привыкли иметь дело каждый день, то есть как на психа, будто своими сложными словами он предлагал им смешать лоботомию и терапию током и посмотреть "а чо будет". Хотя, может, и предлагал, я ничему не удивлюсь. В его очень умной речи я не понимала ровным счётом нихрена, но моё дело и не заключается в том, чтобы понимать его слова. Я стояла рядом со сценой, строила умную мину и следила за толпой на обоих этажах, напряжённая как никогда и едва заметно вздрагивающая от резких движений того или иного человека. Если бы я хотела убить Рубинштейна, то сделала бы это как раз во время публичного появления, потому что иначе его выловить - это ещё надо постараться. Сложнее, чем его, пришить только разве что отшельника, проживающего в глухом лесу среди медвежьего говна, потому что волки там срать боятся. "Я хочу вырвать ему кадык, а из образовавшегося отверстия сделать колумбийский галстук" - с премилой улыбкой подумала я, глядя на того самого урода, который выкрикивал свои сраные вставки, когда мой Штейн читал свой доклад. Мой? Я бросила взгляд на мужчину и поспешила отвести глаза, пока он не заметил моей явной заинтересованности, снова глядя на покачивающегося борова, приближающегося к нам. Да, мой. Ему можно на меня шильдики вешать, а мне нет? Вот уж дудки, так это работать не будет. У борова явно были какие-то личные обиды на Вениамина, судя по едва заметному злому прищуру, но обиды эти, видимо, были слишком давно. Или не слишком, судя по тому, как на мою голую спину легла мужская рука и приобняла за талию, что, несомненно, стало поводом для обсуждения моей персоны. Если до этого момента о наших отношениях с Рубинштейном нельзя было сказать ничего конкретного, и общественности оставалось только гадать, кто я такая и что делаю с ним рядом, то теперь никаких сомнений ни у кого не должно было остаться. Вся психиатрическая общественность Петербурга теперь считает меня любовницей жуткого доктора зло, обитающего на личном острове. Колышет ли меня это? Да нет, не очень. Мнение психиатров меня волнует только тогда, когда я подтверждаю собственную профпригодность на медкомиссии. - Вениамин Самуи-илыч, - если бы я была собакой, то прямо сейчас звонко лязгнула бы зубами, чтобы он даже не думал к нам приближаться. - Мы думали, вы, как обычно, не задержитесь на фуршет. - Задержался, - коротко констатировал Вениамин и это буквально был тот самый лязг. - Опять таскаешь в наше общество проституток, - это был не вопрос. - Эта хоть симпатичная. - Не всем женщины дают только за деньги, - сдержанно улыбнулась я, кожей чувствуя что-то тёмное и ледяное, что волнами расходилось от Вениамина, глядящего на борова исподлобья. Его бы воля, он бы его уже препарировал. - Но вы не расстраивайтесь, и на вас найдётся дама сердца. Я слышала, экзотика нынче в моде. - Ну по вам заметно, - кивнул он. - О, да, - с чувством ответила я и продолжила с придыханием, демонстративно заглядывая Вениамину в глаза: - Такой экзотики я бо-ольшой любитель. - Он на тебе свои опыты что ли ставил? - боров пьяно икнул. - Григорович, тебе жить надоело? - мрачно поинтересовался Рубинштейн, и клянусь, это было сказано совершенно не для красного словца. - Или карьера не дорога? - В жизни не поверю, что ты добровольно под него легла, - не останавливался Григорович, а я заметила, что к нашему разговору прислушались абсолютно все, кто стоял в пределах слышимости. Видимо, этому конфликту не один год, и окончательно это пламя не затухнет уже никогда. - Ладно, объясню на доступном тебе языке, раз вежливый человеческий ты не понимаешь, - кожей чувствуя, что ещё немного, и мой психиатр сорвётся на страшное, я вздохнула и посмотрела на него ровно с тем же выражением глаз, с каким смотрю в оптический прицел снайперской винтовки. - Либо ты прямо сейчас закрываешь рот и отваливаешь от меня и моего мужчины, либо завтра утром ты выйдешь из дома и больше никуда не придёшь, никогда. Мои коллеги говорили мне, что у меня злые и колючие глаза, и когда я пребываю в бешенстве, встречаться с ними совсем не хочется, а если плюсануть к этому подрагивающий от ярости голос, то зрелище получается жуткое и достоверное достаточно, чтобы взрослый мужчина в два раза больше меня предпочёл сделать ровно то, что ему порекомендовали: просто потеряться, бормоча себе под нос что-то невнятное. - И по-твоему, я должен оставить такой бриллиант без охраны? - жаркий шёпот обжёг мне ухо, а его обладатель усмехнулся, когда я чуть вздрогнула в его руках. - Драгоценная моя, это было красиво. - Ты определённо знаешь толк в красоте, - тонко улыбнулась я в ответ, повернув на него голову и оказываясь с ним нос к носу. Со стороны наверняка казалось, что мы сейчас поцелуемся, но мы оба были не того нрава, чтобы позволять себе такие проявления того, что между нами происходит. Не подростки, всё же. - Определённо, - согласился Вениамин. Сегодня днём он назвал красивой меня. Приятно. Конец фуршета мы уже не застали, по сути, сбежав с вечера практически огородами. Я сказала, что мы оба не те люди, чтобы позволять себе публичные проявления своих чувств? Я солгала. Мне совершенно наплевать, сколько человек может на нас смотреть в лобби отеля, банкетный зал которого мы покидаем, когда Вениамин за талию притягивает меня к себе и спустя короткий пристальный взгляд в глаза касается своими губами моих. Его борода совсем немного щекочет моё лицо, но я плевать на это хотела тогда, когда мои руки обвили его шею и притянули к себе ближе, а мне самой ничего не казалось в этой жизни столь же необходимым, как ответить на его поцелуй с привкусом шампанского, которое пила я, и бренди, который пил он. Это было сумасбродство чистой воды. Я всю жизнь жила в парадигме чётких жизненных ориентиров, чётко знала, что можно и нельзя делать, и никогда от своих убеждений не отступала, но вот я здесь, в красивом платье, одного роста с ним за счёт каблуков, целую своего подопечного легко и беззаботно, так, словно не должна зорко следить за округой и случись что закрыть его грудью. Мне, девушке, многие годы жившей своей карьерой, сейчас было абсолютно плевать, что меня могут выпнуть из органов за неуставные отношения не просто с моим подопечным, а ещё и подозреваемым в паре-тройке преступлений. Вот только я никогда не чувствовала себя настолько же живой, как в тот момент, когда он стискивает мою талию и чуть замирает в моих руках, тяжело дыша в мои приоткрытые губы, а после упирается в мой лоб своим и едва заметно улыбается такой улыбкой, на которую я просто не могу не улыбнуться в ответ. Мы взрослые люди, но здесь и сейчас оба, - я знала это точно, - чувствовали себя сущими подростками. Не в этом ли кроется настоящая искренность, которой в наше время так не хватает? - Мне отпустить водителя? - хрипло поинтересовался он, а я только спустя пять секунд поняла, что он предлагает мне остаться в этом же отеле, только уже в одном из номеров, и, если честно, я была бы даже не против. - Не сегодня, - я чуть качнула головой и коротко пояснила: - Неудачный день календаря. Кроме хвостика менструальной чаши между моих половых губ, день этот был неудачным ещё и по причине отсутствия депиляции в самой стратегической зоне, да и я в целом недолюбливаю отели по соображениям личной гигиены и брезгливости - даже знать не хочу, сколько пар перечпокалось на той же кровати, которую я хочу разделить с мужчиной. И благо, что в данный момент я хочу разделить её с врачом, который к подобным физиологическим аспектам относится с крайне здравым спокойствием, а потому только коротко кивает, трогательно целует меня в лоб и берёт за руку, направляясь к выходу. - Подвезу тебя до дома, - коротко пояснил он, когда мы вышли из отеля и спустились по ступенькам к проезжей части, где нас поджидал уже знакомый мне "мерин". - Технически, это я должна проводить тебя, - хмыкнула я, но безо всякого сопротивления нырнула в салон автомобиля, когда он открыл передо мной дверь. - Мне платят за твою охрану. - Драгоценная, ты недооцениваешь, насколько много у меня связей в твоём ведомстве, - намекнул Вениамин и я приподняла брови, дожидаясь пояснения. - Договоришься, уволят случайно. - Уволят, - я усмехнулась, протянув это слово. - Я кручу с человеком, которого защищаю. Увольнение - меньшее, чего я боюсь. - Кирюш, - тихонько позвал меня Штейн и я повернула на него голову одновременно с тем, как он накрыл мою лежащую на сидении руку. - Иди ко мне. Я даже сама не заметила, как оказалась сидящей на его коленях полубоком, наплевав на водителя, который только с глухим щелчком отвернул зеркало заднего вида. Это были не просто поцелуи, нет, это была крайне откровенная ласка, и я чувствовала, сколько Штейну требовалось моральных сил, чтобы остановиться на грани допустимого. Грань эту знал и определял только он сам, потому что я, плавящаяся от ощущения его губ на моих ключицах, не посмела бы остановить ни его руки, чувствующие себя крайне вольготно под моей юбкой, но не касающиеся атласа трусиков, ни губы, вольно исследующие зону декольте на вкус. - Приехали, - коротко оповестил водитель. Интересно, Штейн сильно расстроится, если я придушу его водителя ремнём безопасности? - Беги, драгоценная, - хрипло прошептал мужчина, но его слова с большим трудом уложились в моей голове из-за дурмана. - Пока отпускаю. Я смотрю ему в глаза и понимаю, что он говорит совершенно не об этой машине. Штейн хорошо понимает, кто такой он и кто такая я, и мы оба знаем, что у этого союза нет и не может быть логичного будущего, он предлагает мне не выйти из машины, а подать рапорт. "Мы" можем быть только если впутаемся друг в друга достаточно, чтобы к чёртовой матери разворотить обе жизни, переломать привычный уклад, взорвать абсолютно всё вплоть до фундамента и строить наше "вместе" на руинах. Здесь и сейчас он предлагал мне перевестись и забыть обо всём этом безумии между нами, потому что оба понимаем: просто остановиться и сделать вид, что этой химии между нами нет, мы оба не сможем. Строго говоря, Штейн предлагал мне бежать от него, потому что потом он не отпустит меня, даже если я буду умолять об этом, потому что узнаю слишком много как для живой. - До завтра, Вениамин Самуилович, - ему в губы прошептала я, отвечая одной фразой на оба смысла, вложенные в его реплику. Если бы я хоть когда-то в этой жизни решала спасаться бегством, чёрта с два была бы там, где я есть. ***- Чёрт, - прошипела себе под нос я и поспешила одёрнуть свою белоснежную футболку от кожи, пока она не приварилась, но в сущности своей это было бесполезно и плюнув на условности, я стянула её через голову. - Прости! - залепетала Софочка и схватила салфетки со своего рабочего стола в приёмной перед кабинетом Штейна. - Прости, я не хотела. Всё ты хотела, лживая сука. Слышала, как я говорю с младшим братом, что вечером приеду на семейный ужин, или как я отпрашивалась у Штейна свалить на час пораньше своего официального окончания рабочего дня. Специально запнулась и опрокинула на меня чашку крепкого чёрного кофе кипяточной температуры, чтобы не только испортить мне футболку и настроение, но ещё и обварить, но благо, что я среагировала раньше, чем это произойдёт, и успела стянуть с себя испорченную вещь. В приёмной я обитала по одной простой причине: в кабинете у Штейна был пациент из той редкой категории о существовании которых знать я могу, а вот что именно мой психиатр с ними делает - это уже закрытая информация. А самое поганое, что не спасает даже моя привычка носить с собой запасную футболку, потому что эта белая футболка и есть запасная - утром порвала свою рубашку в небольшой потасовке с буйным пациентом, пока оттаскивала его от своего Штейна и скручивала, дожидаясь санитаров. Кроме того, что я уже подумываю отправить в контору чек на своё шмотьё, почему-то регулярно погибающее в этой психушке, сегодня это всё было вдвойне неудачно: от испорченности сразу двух вещей до катастрофической нехватки времени, чтобы переодеться. Я уже молчу, что примерно половина персонала и пациентов знает, что у меня на левой лопатке шрам от пулевого, чудом минувшим сердце, на правом боку внушительный ожог, левое предплечье хорошо так посечено осколками, а под левой ключицей набиты группа и резус-фактор моей крови, вместе с аббревиатурами, призывающими не откачивать моё бренное тело, и номером жетона, - единственная татуировка, разрешённая в моём ведомстве. Короче, да, полуголой я по больничке щеголяла регулярно, и моё счастье, что Штейн об этом пока не прознал - есть наитие, что такое положение вещей ему бы сильно не понравилось, учитывая наличие в моей жизни Володи на чёрном Мерседесе, сопровождающим меня по любым личным поездкам в мои выходные. - Что здесь происходит? - ну, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Картинка, представшая перед закончившим сеанс Вениамином предстала просто прекрасная: его телохранительница стоит в приёмной в одних только джинсах с крупным тканевым ремнём на талии и кедах с белым носком, прикрывая обнажённую грудь руками, два санитара с крайне невыразительными лицами изучают потолок, Софа бормочет что-то о том, что попробует застирать пятно на кухне, а сама телохранительница с самым мрачным выражением лица прикидывает, где на территории острова можно наиболее беспалевно спрятать труп ассистентки, и успеет ли она это сделать до конца рабочего дня. - Кофе пролили, - коротко ответила я и сделала шаг назад, давая дорогу двум крупным мужчинам, отыскавшим повод тактично съебаться отсюда вместе с пациентом под белы рученьки. Слух о том, что я сплю с их начальством, пронёсся по больничке ураганом. В целом, учитывая, как фривольно мы себя вели на том вечере пару недель назад, посвящённом весьма узкой сфере, даже неудивительно. Самое обидное в этом слухе было только то, что на самом деле до близости у нас со Штейном дело так и не дошло. Просто как-то не получалось то у него, то у меня, и вопрос незримо отодвигался, хотя мне до судорог внизу живота хотелось оказаться с ним в одной постели, да и долгие задумчивые взгляды Вениамина на меня мне точно не мерещились. - Зайди ко мне, - кивнул мужчина. Я открыла рот, чтобы попросить возможность хотя бы застирать пятно, но прочитала в его лице, стремительно темнеющем тем дальше, чем более пристально смотрел на меня пациент, которого отсюда уводили санитары, что возражать ему сейчас - это крайне паршивая идея, и просто молча кивнула, проходя мимо него в его кабинет. Кстати, я - единственный человек из персонала на острове, к которому он обращается на "ты". В целом, можно сказать, что нашу связь мы особо и не скрывали, технически, мы её и не особо должны скрывать, ибо Вениамин не мой начальник, а я не его подчинённая, и чего-то прям уж такого в этом факте нет. - Учитывая, как часто ты оказываешься полуголой прилюдно, скоро я начну подозревать в тебе скрытые наклонности к эксгибиционизму, - холодно заметил Вениамин, когда закрыл за нами дверь кабинета, а я досадливо поморщилась ему в спину, поняв, что ошиблась в своей оценке и обо всех потерях в моём гардеробе мой Штейн прекрасно знает. - На этом острове есть только один человек, перед которым я действительно хочу раздеться, - веско заметила я в ответ, наблюдая, как он садится за свой стол и снова утыкается в свои документы. Как-будто перед ним не стою полуголая я и не говорю, что хочу перед ним раздеться. Фанатик чёртов. - Могу я на пятнадцать минут отлучиться? - Где моя спальня ты знаешь, - в том же тоне оповестил меня мужчина, не поднимая глаз от документов. - В шкафу рубашку возьми. Формально, я не знала, что за той фальшпанелью именно спальня, но Штейн не остановил меня, когда я прошла по кабинету и сдвинула в сторону подобие двери, проходя внутрь. Как же жаль, что мой Штейн - трудоголик до мозга костей. Я вряд ли знаю ещё одного мужчину в этом мире, который смог бы столь же спокойно работать в одном кабинете с женщиной, в которой заинтересован, когда буквально в соседнем помещении у тебя самая настоящая комфортабельная спальня с большой кроватью посередине помещения, застеленной изумрудным покрывалом. Вообще, стиль английской классики Штейну подходил как никому другому. Сдержанный интерьер, сочетание зелёных оттенков и дерева, и я почти уверена что тёмный цвет столбиков кровати, стола, большого шкафа и ножек уютного даже с виду кресла - это не подделка и не лак, а настоящее чёрное дерево, из какого, например, у моего отца в кабинете сделан стол, стоящий сумасшедших денег и бывший, по сути своей, взяткой. Интересно, откуда у Штейна деньги? Личный водитель, дорогостоящий автомобиль, изящно и со вкусом отделанная спальня, пусть и находящаяся в психушке, да и уверена, что в городе у него есть своя собственная недвижимость, которая, к слову, в городе на Неве стоит немалых денег. Впрочем, учитывая специфику его деятельности и положение местного заместителя бога, совсем не удивлюсь, если в застенках этого заведения находятся и те, кто по состоянию своего психического здоровья совершенно не должен был здесь оказаться. Современная фармакология позволяет даже абсолютно нормального человека заставить свихнуться, и нет никаких гарантий, что какой-нибудь нефтяник, например, не решил бы убрать таким образом своего конкурента или даже неугодную супругу. Если брать в этой истории Штейна за безумного гения, то в плюсе тут все: и абстрактный владелец заводов, газет и пароходов, избавившийся от неудобств, и Штейн, получающий, по сути, свежее мясо для своих экспериментов. Ну... Да, в плюсе все, кроме самой несчастной жертвы. Тот факт, что своей дуркой Вениамин управляет уже второй десяток лет подряд, говорит о том, что если он таким и промышляет, то делает это осторожно, нечасто, и, судя по дороговизне интерьера, за просто сумасшедшие деньги. А может быть я вообще в корне не права и он просто продаёт свои нелегальные исследования коммерческим корпорациям, типа того же Хольта и иже с ним, или вообще каким-нибудь фармакологическим концернам. А может всё вместе. А может, он напротив выпускает тех, кто нужен на свободе, вопреки явной психической нестабильности. А может пускает к психически нестабильным девушкам фетишистов с понятными целями и мотивами. А может вообще органами приторговывает. Хрен его знает. Если даже мой лихорадочный мозг военного человека, ни разу не претендующий на гениальность, смог сходу придумать с пяток способов заработать здесь за то короткое время, пока я пялюсь в его шкаф и выбираю себе рубашку, то сам Штейн наверняка мог бы придумать и ещё более изящные способы заработка. Смотреть на этот вопрос с точки зрения этики и человеколюбия я даже не собиралась: на моих руках кровь мирных граждан не моей страны, мои уши ещё помнят крики и стоны из-за пыток, на моих плечах звёзды - каждая за проявление феноменальной жестокости. Они, хах, называют это героизмом. Штейн провожает взглядом мою фигуру, облачённую в его чёрную рубашку, пока я иду к своему комфортабельному диванчику, не забыв прикрыть за собой дверку, а я думаю, что Мира была права: есть что-то особенное в том, чтобы носить мужские рубашки, и это самое особенное просыпается в мужчинах, когда они видят свои рубашки на женском теле. Конечно, чёрный поплин ложился на моё тело гораздо объёмнее изгибов моего тела, я даже и не думала мериться с Штейном шириной плеч, но благо, что в двадцать первом веке смутить окружающих мужская рубашка на женском теле уже не может, даже если очевидно не подходит под размер ни длина рукава, ни длина самой рубашки. Зато моей родне может значительно подействовать на нервы тонкий запах мужского парфюма, исходящий от вещи, даже несмотря на то, что рубашка явно была выстирана и отутюжена - у Штейна чертовски приятные духи и мой мозг уже не воспринимает его образ без этого букета лайма, лимона, бергамота, жасмина, кориандра и мускатного ореха. Наверняка его постельное насквозь пропахло этим парфюмом, и я бы многое отдала, чтобы провести с ним выходной день в постели, кутаясь в этот запах на манер тончайшего оренбургского платка, согревающего кожу даже несмотря на лёгкость волокон. Я не стану перебивать этот запах своим парфюмом с цитрусовыми, ирисом и амброй, пусть подсознание родственников свяжет эту мужскую рубашку и несвойственный мне запах. На этот ужин я еду только для того чтобы чётко дать понять, что не позволю семье вмешиваться в свою личную жизнь, поскольку очевидно, что не желавший разговаривать со мной последние пять лет отец вызвал меня в свой дом только ради головомойки. Слухи в конторе - дело обычное, и он уже наверняка в курсе той их части, в которой я закрутила со своим подопечным на пятнадцать лет старше меня. Жаль только, что за те же пять лет, которые длилось его молчание, любые упрёки перестали вызывать во мне какую-то бо́льшую реакцию, чем глумливый оскал. - Мне пора ехать, - коротко уведомила я мужчину, когда пиксели на экране моего планшета в верхнем левом углу сложились в нужную мне цифру. - Хорошо, - Штейн коротко кивнул, стянул с лица очки, помассировал переносицу и повернулся ко мне. - Если погано пойдёт и не захочешь возвращаться домой - приезжай. Я предупрежу охрану. Обычно я ухожу молча, кивнув напоследок, или также коротко извещаю, что мне пора уезжать, но сейчас это показалось не совсем правильным. Качнувшись с пятки на носок под выжидающим взглядом психиатра, я всё же подхожу к нему и коротко прижимаюсь к его губам своими, трогательно положив ладонь на его щеку. Этого было так чертовски мало, и оказалось, что не только мне: Штейн потянул меня за руку на себя и углубил поцелуй, как только я оказалась сидящей на его коленях. Может быть, он и на мне ставит какой-то эксперимент, но здесь и сейчас мне казалось, что он не только научил меня понимать этот откровенный язык без слов, но ещё и отвечать ему, говорить с ним на том же самом языке касаний губ, переплетённых пальцев и сильной опоры под спину тогда, когда никакой другой точки опоры кроме него самого у меня нет. А мне и не нужна другая точка опоры. Если он на своём языке уверенных, медленных и томных поцелуев утверждает мне, что его холод в рабочее время совершенно никак не связан с его истинным отношением ко мне, то в моих лихорадочных движениях, от стиснутой между пальцами ткани его халата до судорожного желания прижиматься к нему всем телом, сквозит признание, что я совершенно не хочу туда ехать, в пополам с благодарностью за такой роскошный подарок как возможность вернуться. Этот самый подарок и его колени - и есть моя точка опоры. - Спасибо, - тихо-тихо продублировала я вслух. - Пожалуйста, - он коротко прижался к моему виску губами, а после, с одной на двоих лёгкой досадой, снял руки с моей талии и колен. - Езжай, а то опоздаешь. Я киваю и целую на прощание его в щёку, сползаю с его колен и выхожу из кабинета, про себя мелочно злорадствуя на перекошенный Софочкин ебальник, когда её рыжие мозги осознали по моему растрёпанному виду, что я с её шефом там отнюдь не георгины обсуждала, да и мимо неё прошла в подозрительно знакомой мужской рубашке. Так тебе и надо, сучка. Надо уметь проигрывать, даже если речь идёт о мужчине, в которого ты влюблена. Сам Штейн не вмешивается и правильно делает - нечего моему тайпану делать там, где с обыкновенной гадюкой справится и его личная кобра. Мне, как его телохранителю, полагается снимать с него лишние заботы, а не добавлять, и оградить его от претенциозности одной барышни я уж точно в состоянии. Накинув на плечи длинное пальто, на ходу убираю во внутренний карман электронный пропуск, фиксирующий время прихода и ухода на рабочее место, выхожу из здания и повыше поднимаю воротник, на манер сериального Шерлока пряча нежную кожу шеи от знаменитого питерского ветра и капель дождя, так и норовящих скользнуть за шиворот. Осень наступала безжалостно, день за днём, сражение за сражением безо всякого труда отвоёвывая свои права, вышибая лето с позиций с нарочитой суворовской лёгкостью. Когда меня назначили сюда работать, я даже удивилась, мол, а для чего даётся личная комната, если мы с Дартсом работаем в графике три-три и в любое время можем взять гидроцикл, чтобы вернуться в город и переночевать дома, но с наступлением холодов меня осенило: зимой Нева встаёт льдом и добраться до острова и обратно можно будет только на ледоколе, вряд ли поставляющим припасы чаще раза в неделю, ну или на катерах-амфибиях на воздушных подушках, какие находятся в распоряжении МЧС и какие гонять туда-сюда каждый день попросту нецелесообразно. Скорее всего, как только температура опустится ниже нуля и встанет лёд, мы со сменщиком перейдём на график семь-семь, чтобы подстроиться под ледокол. Мы-то с ним не Штейн, чтобы запрашивать катер по велению левой пятки, да и сам главврач им особо-то не пользуется, перенеся всю свою жизнь в пределы острова и являясь практически невыездным в любое время года. Учитывая, как развиваются наши отношения, в это добровольное полу-отшельничество я рискую попасть вместе с ним, и не могу сказать, что меня сильно пугает эта перспектива: моя собственная квартирка для меня была ровно таким же островом, на котором я предпочитала проводить всё своё свободное время, не особо стремясь контактировать с обществом в свои выходные. Закрываю нижнюю половину лица бафом, натягиваю на глаза широкие очки, от виска до виска защищающие зрение от ветра и дождя также эффективно, как пару лет назад защищали от песчаных бурь, хмыкаю на свою схожесть с Призраком, совсем недавно устроившим в городе волну терактов, и седлаю гидроцикл, пока ещё могу. Примерно по этой причине все военные носят опознавательные знаки своей стороны чуть ли не на лбу: если их не будет, то внешне отличить друг от друга союзника, противника, наёмника или обыкновенного журналиста практически невозможно, и есть нехилый такой шанс схлопотать пулю от своих же. - Привет, - я широко лучезарно улыбнулась Володе, когда ступила обратно на бренную землю и убрала очки обратно в рюкзак. - Подбросишь? - Садись, - закатил глаза мужчина, открывая передо мной дверь. Мне нравилось действовать ему на нервы, как-будто мы оба не знали, зачем он здесь, и как-будто я не знаю, что Володя откровенно опасается своего начальника, а моя нарочитая любезность с приветливостью могут вылиться ему в проблемы. Водитель ничего не высказывает мне на эту тему, молчит и Рубинштейн, меня же забавляет вольготно прогуливаться по пределам терпения обоих и ждать, от кого из них я всё же схлопочу проблем. Впрочем, уверена, Штейн прекрасно знает, что его водитель меня совершенно не интересует, и вполне возможно, что его и самого забавляет реакция Володи. Имей я такую же пугающую репутацию, точно наслаждалась бы тем, как окружающих пробивает нервная дрожь в моём присутствии. Коттеджный посёлок, в котором мой отец отгрохал себе дом за счёт льготной ипотеки военных, находился за городом, и мы потратили немало времени, пробираясь по вечерним пробкам, чтобы туда добраться. В отличии от моего отца, у меня нет служебной синей "люстры" и кортежа, ради меня не перекрывают город, но меня это не особо-то и волнует, ведь это не мне присралось о чём-то лично переговорить, а раз это надо не мне, то и насчёт опоздания к столу я даже и голову греть не намерена. За этот самый стол под не одобряющим взглядом своего папаши я усаживаюсь с опозданием практически в час. Конечно, меня никто не ждал, так что довольствоваться пришлось тем, что к моему прибытию осталось, когда все остальные участники трапезы уже наелись и под бокал разного вели высокопарную беседу. В отличии от моего Штейна, отец сдержанностью не отличался, и дом был отделан с шиком, китчем и откровенным вульгарным выебоном, но я не так часто здесь появляюсь, чтобы количество лепнины и позолоты хоть в малом резануло мне глаз. Кроме четы Шелаевых в лице меня, отца, матери и моего младшего брата, за большим круглым столом собрались ещё несколько человек: заместитель моего отца с супругой, мамина сестра и крёстная моего брата по совместительству, а также женщина, чьё светлое каре в столь приватной обстановке я увидеть ну никак не ожидала. В общем, да, уж не знаю какими путями-дорогами сюда попала Архипова, но женщина сдержанно улыбалась моей семье, поддерживала разговор в той части стола, где сосредоточились все, кто носил погоны, и посмотрела на меня весьма выразительными глазами, в которых я и прочитала ответ на вопрос "а кому же хватило пороху заложить меня папеньке?". - ...обстановка на Ближнем Востоке не располагает к эффективной работе агентурной сети, - мягко высказывается Архипова, а я, жуя канапе с тигровой креветкой, пытаюсь осознать, какого лешего нос высокопоставленного лица Министерства Внутренних Дел забыл в делах внешней политики и уж тем более агентуры на пожизненно-проблемном Востоке. - Синдрому крота, как все мы знаем, порой подвержены даже те сотрудники, от которых этого ждёшь в последнюю очередь. "Да пошла ты нахуй" - подумала я в ответ и вежливо ей улыбнулась с набитым ртом, даже не поперхнувшись на такой очевидный намёк, после которого по мне скользнули глазами все носители звёзд на плечах, сидевшие в этой части стола, а у папеньки даже заметно дёрнулся глаз. Воу, оказывается, мой прародитель в бешенстве, но и это не отбивает у меня аппетит, в этом мире вообще очень мало вещей, которые способны заставить меня добровольно отказаться от лежащего прямо под носом куска хорошо прожаренной говядины. - Вероятно, такой интерес до Ближнего Востока у МВД благодаря тесным взаимоотношениям с мистером ван дер Хольтом? - легко приподняла брови я, буквально стеганув своим намёком по живому. Ещё совсем недавно пресса ох как отрывалась на мнимом романе Архиповой с зарубежным поставщиком, которого, конечно, никогда не существовало, но это не помешало мне задеть генерал-лейтенанта. - Может, дело не в агентуре? Картина маслом: классная руководительница пришла с кляузами на поведение школьницы домой к строгим родителям, вот только все присутствующие как-то позабыли, что мне до школьных лет уже дальше, чем до сороковника. Архипова рискнула придти сюда и проиграла, потому что у отца нет ресурса, чтобы надавить на меня, зато это было фактически признание, что и самой Марии нечем крыть мой невербальный отказ стучать на Рубинштейна, кроме нелепейшей попытки попытаться надавить на мою семью. - Господин ван дер Хольт может позволить себе некоторые капризы, ввиду своей незаменимости, - парировала Архипова, оставив невысказанной мысль "в отличии от вас, капитан". С первого взгляда её намёк был простой угрозой выбить меня из органов, но я этого не боялась. И хоть я не повела бровью, но меня в гораздо более значительной степени напугало второе дно этого намёка: в отличии от меня, у Дартса нет личной заинтересованности в сохранении секретов Штейна, и он вполне мог согласиться на такое же предложение Архиповой, какое она сделала и мне. Другими словами, Архипова сейчас сообщила мне, что на Штейна у неё уже что-то есть, а моим поведением она крайне недовольна. Я ошиблась в предположении, она здесь отнюдь не с жалобами моему отцу, вовсе нет. Скорее она опасается лобового столкновения с Шелаевым-старшим, если её интриги приведут меня на скамью подсудимых, и она здесь для того, чтобы предупредить его, ну и меня. Если я не начну ей докладываться в полном объёме, то как только Архипова наберёт достаточное количество доказательств против моего Штейна, я сяду за пособничество. Выбор без выбора. Мне хватило выдержки, чтобы высидеть этот вечер спокойно, поддерживая холодные пикировки и не обменявшись с родственниками даже десятком слов, и я даже вполне спокойно устроилась на заднем сидении Мерседеса, но всё же не довезла до дома свои трясущиеся пальцы, которыми зажимала судорожные всхлипы. У меня нет выбора. Какими бы холодными ни были мои отношения с семьёй, но я просто не смогу с ними так поступить: если меня посадят, отца вышибут из органов, не позволив дослужить до пенсии, а учитывая, что он и сам не чист на руку, то в результате служебной проверки он с большой вероятностью сядет вслед за мной, правда, уже за взяточничество, а эта статья предполагает изъятие собственности и заморозку счетов. Если я начну стучать на Штейна, то очень быстро потеряю и его, и остатки человеческого в себе, а если не начну, то мы с отцом сядем, а мама и младший брат окажутся фактически на улице. Не поможет даже рапорт об увольнении, потому что я уже фигурирую в досье Рубинштейна, а он фигурирует в моём, и я всё равно пойду под статью как подельница, ведь мы не родственники и я не смогу отговориться на пятьдесят первую статью Конституции, а значит, виновна в несообщении о преступлении. У меня нет выбора и нет выхода, кроме одного, и к дому я подъезжаю уже без истерики, но с мрачной решимостью в глубине воспалённых глаз. Я офицер, имею право уйти из жизни достойно, как полагается офицеру, а ещё я не намерена предавать себя. Отец сможет защитить семью, а Рубинштейн поймёт, что именно произошло и почему я приняла это решение, должен понять и успеть что-то предпринять. Я верю, что он достаточно гениален, чтобы избежать этой незавидной участи, в конце концов, Вениамин чётко должен осознавать, что наше с Дартсом появление напрямую означает, что им заинтересовались в верхах. - Кир, ты в порядке? - к моему удивлению, Володя не промолчал и посмотрел на меня через зеркало заднего вида. - В полном, - хрипло подтвердила я. - Давай сделаем вид, что ты этого не видел, ладно? - Угу, - коротко ответил мне охранник, а я ему не поверила. Наверняка, первое, что он сделает, как только я выйду из машины - это звонок Рубинштейну. Хмыкнув себе под нос, выхватила из кобуры за поясом пистолет и с силой двинула рукояткой не ожидавшему столь вероломного нападения водителю в висок. Как и предполагалось, он потерял сознание, а я судорожно порыскала по карманам его пиджака, после выдернула из зажигания ключ и вышла из машины, поставив ту на сигнализацию, его кошелёк, пистолет и ключ от машины обосновались в урне, по соседству с разных калибров окурками и смятыми пивными банками, а смартфон моей лёгкой рукой был отправлен в полёт с подъездного балкона шестого этажа, на котором курят все соседи, не желающие задымлять квартиру. Быть человеком моей профессии значит очень рано обзавестись завещанием и быть персоной нон-гранта в любой частной страховой компании. Моё завещание уже много лет лежит у нотариуса, а мой экземпляр хранится в Мириной банковской ячейке. Быть человеком моей профессии значит совсем иначе относиться к смерти, быть к ней готовой и ухмыляться ей в лицо как старому другу, с которым рука об руку ты прошёл уже немалый путь. Быть человеком моей профессии значит не бояться оказаться в ситуации, когда ты сидишь на диване, смотришь в одну точку, а на столе только пистолет с патроном в стволе и стакан крепкого алкоголя, которого совсем не хочется. Я даже почти не вздрагиваю, когда дверной звонок буквально взрывается на манер гитарного рифа, а ритм этой какофоничной рок-композиции кто-то отбивает по плоскости двери, похоже, кулаком. Резво Володя очухался. Впрочем, даже хорошо, что всё так: мой труп не успеет начать гнить и вонять, Мире будет проще продать квартиру, да и соседям жизнь не портить лишний раз. Залпом опрокидываю остатки рома и успеваю взяться за рукоять пистолета, когда динамик вспыхнувшего в темноте домофона передаёт мне внутрь искажённый голос того, кого я меньше всего ожидала услышать. Согласно всем законам физики, термодинамики и квантовой физики, Штейна здесь быть но могло, но... - Кира, мать твою! - но прямо сейчас именно он орал на весь подъезд, рискуя как по тревоге поднять весь подъезд. - Немедленно открой! За стенкой живёт пожилая бабушка с хронической бессонницей, готовая душу продать за сплетни, а у меня с ней один балкон, перелезть через который у меня лично заняло бы секунд шесть. Если я собираюсь довести задуманное до конца, то сделать это стоит прямо сейчас, потому что в противном случае Штейн меня остановит. По крайней мере, я бы остановила, если бы за дверью прямо сейчас стояла я, а внутри бетонной коробки за бронированной дверью сидел Вениамин. Если бы я для него значила хотя бы немного меньше, чем он для меня, его бы здесь не было. - Уходи, Вень, - я не должна была отвечать ему, но зачем-то поднялась и на негнущихся ногах прошаркала к домофону. - Не надо. Прозвучало жалко. Тональность голоса едва-едва сумела презреть совсем уж позорный сбивчивый шёпот, но даже этого было достаточно, чтобы успокоить Штейна и даже на секунду заставить мелькнуть мысль, что он и впрямь оставит меня в покое. Но нет, видимо, этот тон обозначил ему что-то, что заставило его поднять глаза в камеру, а моё сердце сжалось от выражения его лица. Зря я подошла, по щекам опять побежало, а где-то внутри засвербело понимание, что я не смогу так с ним поступить. Ужас моих чувств заключается в том, что я могу заставить своих родителей хоронить пусть нелюбимую, но дочь, но не могу так поступить с мужчиной, обосновавшимся в моей голове всего пару месяцев назад. - Открой, - он уже не вдавливал звонок, не стучал и не орал, но смотрел в камеру так пронзительно, что я практически чувствовала этот взгляд кожей. - Моя очередь тебя защищать. Никто другой не смог бы так правильно подобрать слова. Быть человеком моей профессии - это защищать, жертвовать собой, лезть грудью на амбразуру и закрывать собой того, кто слабее, но это никогда про "защищаться" и уж тем более не про "быть под защитой". Количество и размер звёзд на погонах определяют только сорт, но быть человеком моей профессии - это всегда быть пушечным мясом, и чем раньше ты с этим смиришься, тем лучше для тебя же. Вот чем Штейн меня зацепил, вот чем отличался от всех остальных: он прекрасно знал, что я в состоянии постоять за себя, а ещё знал, что по-настоящему в этом мире мне навредить могу только я сама. Сейчас он предлагал мне защиту от моих собственных демонов и кому как ни психиатру уметь с ними работать, так? Ему не требуется долго оценивать мой внешний вид, Штейн только коротко пробегается взглядом и отмечает растрёпанные волосы, припухшие глаза с дорожками слёз на щеках, виднеющиеся ключицы в вырезе его рубашки, голые коленки и босые ступни, а после порывисто вталкивает меня обратно в квартиру, захлопывает за собой дверь, проворачивает замок, разувается и обеими руками притягивает меня к себе, чтобы зарыться носом в мой сбившийся набок хвост. - Дура, - только в рокоте его голоса я распознала среди извечного железного самоконтроля нотки беспокойства, недовольства и злости. - Сказал же, приезжай после. Что придумала? Я не смогла придумать внятного ответа, как он подхватил меня на руки и обошёл ширму, закрывающую для входящего обзор на квартиру-студию, где и спрятаться-то негде, кроме совмещённого санузла. Только когда обвёл обстановку взглядом, Штейн понял, насколько же полный по объёму вопрос он мне задал, когда спросил, что я придумала, и ответом ему был пистолет на стеклянном журнальном столике со взведённым курком и пустой стакан рядом с бутылкой рома, привкус которого он почувствовал бы на моих губах, если бы вздумал меня поцеловать. Я почувствовала, как его передёрнуло, и спрятала лицо в его плече - почему-то стало стыдно от того, что он меня за этим застукал. Мужчина устраивается на диване вместе со мной на руках, устраивая на своих коленях, словно невзначай отталкивает пистолет по стеклянной глади так, чтобы я не смогла до него дотянуться, пока сижу на его коленях, подхватывает бутылку, наполовину наполняет стакан и опрокидывает его практически залпом. Вообще-то, после Сирии я мало чего боюсь в этой жизни, но сейчас не решаюсь даже открыть рот, чтобы хотя бы попытаться оправдаться, чувствую, что под горячую руку лучше не лезть, а Веня снова наполняет стакан и суёт мне его в руки. - Ну? - его нетерпеливость явно подсказывает, насколько он не в духе. А мне всё также не хватает пороху, чтобы открыть рот и начать говорить. - Кирюш, девочка, - я буквально почувствовала то усилие, с которым он натянул вожжи самоконтроля, чтобы сказать это настолько ласково. - Мне надо говорить, что такое решение совершенно не соответствует твоему психологическому портрету? Нет, - он вздохнул и коротко прижался губами к моему виску. - Не так. Почему ты считаешь, что тебя загнали в угол? - Потому что это так, - я гулко сглотнула, буквально ощущая, как он ковыряется в моих извилинах. - Никогда и ничего при мне не говори, слышишь? - я подняла на него глаза, чтобы увидеть, как недоумённо изогнулась его бровь над дугой очков. - Что бы ты ни скрывал в своей больнице, какие бы секреты ни хранил, никогда и ничего не рассказывай, даже вскользь, - я тоскливо усмехнулась ему. - Чего не знаю - не расскажу на допросе. - Считаешь, я впрямь поверил, что вас с этим незатыкающимся поставили действительно меня охранять? - лукаво усмехнулся Штейн. - Что предложили? - Я отказалась ещё до того, как мы с тобой познакомились, - я покачала головой, сразу решив это обозначить. - Ничего внятного, а генерал, который мне это предлагал, вообще в другом ведомстве работает, - я закусила губу и нервно поёжилась, в ответ на что Штейн прижал меня к себе крепче. - Если откажусь на тебя докладывать, не добуду ничего интересного, то сяду за пособничество, они посадят моего отца, а мать с братом окажутся на улице. Если нет... - я заткнулась и заглянула ему в глаза, сбиваясь на шёпот. - Я так не хочу, Вень. Не моими руками. - А как? - удивительно спокойно поинтересовался мужчина. - Любой другой вариант сломает жизнь твоей семье. - Этот не сломал бы, - равнодушно констатировала я, взглядом отыскав в полумраке комнаты пистолет. - Пат, - хмыкнул Веня. - Я не позволю тебе умереть из-за меня, ты не позволишь мне умереть из-за тебя. Я уже было открыла рот, чтобы поправить, мол, не умереть, а сесть, но поняла, что не только у людей моей профессии особенные отношения со смертью, но и у его. Иными словами, он не позволит себя схватить, а сделает ровно то, что пять минут назад собиралась сделать я. Мы сидели в руках друг друга и мрачно думали, казалось, одни на двоих мысли - схватить пистолет и решить для второго проблему раз и навсегда, но также хорошо понимали, что эту схватку начинать нет никакого смысла: он крупнее и сильнее меня физически, а я обученный боевик. - Не подумай, что я сравниваю, - я снова поёжилась от посетившей меня мысли. - Но Йозеф Менгеле скрывался до конца своей жизни и жил вполне себе припеваючи. - Не в эпоху интернета, - вздохнул он и носом зарылся в мою шею, изучая её в вырезе своей рубашки. - На каждом столбе по камере, распознающей биометрию, спецслужбы обмениваются информацией за секунды, а международный розыск в течении двух часов будет на всех вокзалах и аэропортах. - Систему можно обойти, если знаешь изнутри, как она работает, - тихо утвердила я. - Сбежать предлагаешь, - хмыкнул Веня и поймал мою руку, поднося костяшки к своим губам. - Не стреляться - уже хорошо. Я смотрела в его глаза и понимала, что в течении всего этого разговора он просто подводил меня к такой простой мысли, как совместный побег. Его ресурсов и моих знаний хватит, чтобы укрыться в любой стране этого мира, забраться в самую дальнюю глушь или продать его разработки взамен на гражданство и что-то вроде программы защиты свидетелей. Главное - вытащить его из страны, а дальше мы с его гениальностью и моей изворотливостью что-нибудь придумаем. - Ты мне доверяешь? - я устроилась на его коленях верхом и опутала руками шею. Вопрос был странным, учитывая наши отношения, продлившиеся каких-то пару месяцев, но ключевым, потому что если мы сомневаемся друг в друге, то у нас ничего не выйдет. - Я знаю, мы... - Я сижу в твоей квартире, зная, что тебя поставили следить за мной, ты вырубила моего водителя, так что даже он не знает, что я здесь, я без сомнения пью из открытой бутылки и не слежу за языком, - его ладони скользнули по моим бёдрам, вольготно огладили ягодицы и поднялись к талии, скрываясь под чёрной тканью его же собственной рубашки. - Как ты думаешь, я тебе доверяю? - Либо пришёл меня убить, но тогда странно было бы отговаривать от самоубийства, - согласилась я внезапно охрипшим тоном и послушно прогнулась в спине под лёгким давлением его руки на поясницу. - А вот это уже говорит о том, что мне доверяешь ты, - хмыкнул Штейн и глядя мне в глаза принялся одну за одной расстёгивать пуговки своей собственной рубашки, надетой на моё тело. - Хотя я мог задумать сначала совершить с тобой пару-тройку непотребств, а уже потом, например, во сне, попытаться убить. - Тогда сделай со мной всё, на что хватит твоей фантазии, а там посмотрим, кто кого, - облизнулась я в ответ, точно также прогуливаясь пальцами вдоль ряда пуговиц, но уже той его рубашки, что надета на него. Два раза Штейна просить было совершенно ни к чему. Меня всё ещё удивляет то, насколько он силён физически, хотя всю жизнь живу в среде мужчин, способных поднимать даже два моих веса разом, но интеллигентный и уравновешенный Штейн был определённо из другой лиги. Впрочем, я феминизмом головного мозга никогда не страдала и не пыталась рвать на жопе волосы, мол, женщины и мужчины равны в физических способностях, просто потому что наглядно видела, насколько мы разные. Именно поэтому спецслужбы хоть в малом количестве, но предпочитают нанимать и женщин тоже: кроме того, что мы меньше физически и можем пролезть там, где матёрым огромным спецназовцам и не снилось, так ещё и мозги у нас работают по-разному, а в некоторых восточных странах этого мира женщин настолько считают за предмет обихода, что идеальнее шпиона и не придумаешь. Уверена, в отличии от меня, мой Штейн гендерные роли никогда не путал и мои специфические навыки были для него такой же занятной особенностью, как мои шрамы и татуировка под левой ключицей - есть и есть, просто я вот такая и это надо принять, но на его собственную мужественность это никак не влияет. У многих женщин моей профессии есть проблемы в личной жизни и я теперь понимаю, что берутся они именно отсюда: живя и работая в окружении мужчин бо́льшую часть времени, мы невольно начинаем с любым мужчиной мериться яйцами и характерами, и мало кто готов это терпеть. Рубинштейн ничем не собирался со мной мериться, и именно поэтому был сейчас здесь, был тем, на чьи поцелуи я отвечала с сумасшедшим желанием, чью шею опутывала руками, а талию ногами, и кому в ответ едва слышно скулила, задирая затылок повыше, чтобы дать его губам на моей шее больше пространства для умопомрачительных манёвров. Я - взрослая женщина, мне больше тридцати лет, но в его руках я чувствую себя ну, не девственницей, конечно, но точно юной и неопытной девушкой, которой взрослый мужчина показывает, как хорошо может быть в постели с мужчиной. Даже смешно. - Я... - я гулко сглатываю, чуть отстранившись. Он замирает, поднимает голову и всматривается в моё лицо, терпеливо дожидаясь, что именно я хочу ему сказать. Занятно. Некоторые мужчины не понимают десятки раз сказанное или даже выкрикнутое слово "нет", пока оно не подкреплено действием, а мой Штейн терпеливо дожидался, что именно я хочу ему сказать, и я уверена, что если сейчас заявлю, что передумала и не готова, он даже в лице не изменится. А я отчего-то замялась сказать, что просто хочу посетить ванную. Страстные порывы иногда разбиваются о суровую реальность, в которой перед сексом надо как минимум помыться, я уже не говорю о тех девчонках, которые, в отличии от меня, не прошли курс электроэпиляции. - Передумала? - мягко подсказал мне Веня и сел на диване, поджав под себя одну ногу, и подчёркнуто не опуская взгляд ниже моих ключиц, хотя его рубашка больше открывает взгляду, чем скрывает. - Нет, - я качнула головой и бросила взгляд на единственную, кроме входной, дверь в моей квартирке. - А, ты в этом смысле, - мужчина проследил мой взгляд и без труда понял, что я имела ввиду. - Конечно. Идём. Когда я делала ремонт в ванной, специально отказалась от ванны в пользу душевого поддона с низким бортиком: у меня бывают гости мужского пола и отчего-то в мужском сознании совместный душ - вещь крайне интимная и возбуждающая, а мне не хотелось ломать свой образ сексуальности неловким перелезанием через бортик ванны. Куда ведь более волнующе, если девушка стройной ножкой просто переступает низкий порожек, а не задирает ноги до подбородка, перешагивая через высокий выступ. Как показывал опыт, я не была не права в своём решении. Вот и сейчас, завязав на затылке гульку светлых волос, я легко шагнула под упругие тёплые струи и подставила потоку воды напряжённые плечи, из под ресниц наблюдая за раздевающимся Штейном. Хорош собой. Нет, правда, очень хорош. Крепкое, подтянутое тело, сильные руки и широкие плечи, узкие бёдра и внушительное количество растительности на груди, и... Ну да, ниже пояса тоже всё в порядке: средней длины член, довольно толстый в обхвате и с крупной красной головкой, как и полагается джентльмену, при виде дамы он встал, и одним своим видом обещал незабываемые впечатления от этой ночи. - Хм, - Штейн покосился на узкую скамейку вдоль стены, намекая на неочевидность такого дизайнерского решения. Господи, спасибо, что я не поленилась вчера спрятать в шкаф тазик и кипятильник, который ленилась убрать добрый месяц с момента окончания очередного двухнедельного отключения горячей воды. - Соболезную всем, кто не догадался сделать того же, - не смутилась я, а Штейн только коротко усмехнулся в ответ. Мне нравится его касаться. Он шумно дышит в ответ на оглаживающие его плечи мыльные ладони, я мелко дрожу, отзываясь на его руки на своём теле. Чёрт побери, как же хорошо. Я всхлипываю, когда его ладонь накрывает мои половые губы, пальцы пробегаются между складок, чуть проникают между, но, будучи врачом, Штейн не полезет в мою микрофлору щёлочью мыла, поэтому отвлекается на душевую лейку и заворожённо наблюдает, как струйки воды плавно смывают с моего тела островки пены, чуть задерживаясь на заострённых пиках возбуждённых сосков, но всё равно не справляясь с быстрым течением хлорированной воды. Я делаю шаг вперёд и он отступает, ещё шаг к нему и шаг от меня, я бы сказала, что это похоже на танец, но было бы крайне глупо начать танцевать на мокрой плитке в тесноте душевой кабинки. К счастью, дураками мы оба совершенно не были. Штейн опускается на скамью и запрокидывает голову, но я недостаточно наивна, чтобы возомнить себя ведущей, даже если он смотрит на меня снизу вверх. Нет, распорядитель этого парада - он, окончательно и бескомпромиссно, ему даже не нужно это утверждать невербально, за него всё делают реакции моего тела, мурашки проступающие на коже вслед за его пальцами, дрожь в глубине грудной клетки и судорожное дыхание, грозящее вот-вот сорваться на стоны. Он с удовольствием пользуется обширным доступом к моему телу, пока лейка в моих руках смывает пену с его, его рука под колено тянет мою ногу вверх, перехватывает за щиколотку и устраивает рядом с собой на лавке, а губы касаются кожи колена, чтобы проложить дорожку поцелуев по внутренней стороне бедра и заставить меня схватиться за вкрученную в стену душевую стойку устойчивости ради. О, он определённо знал, что делать с женщиной, но я в этом даже и не сомневалась. Его губы - причина прошивающей мой позвоночник дрожи, а язык, приласкавший чувствительное местечко под клитором - вполне законное обоснование для высокого стона, сорвавшегося с губ. - На слух ты также прекрасна, как на вкус, - его реплика вполне могла стать причиной для смущения, но то, насколько хриплым был его голос и насколько возбуждённым выглядел его член, превратило бы любое смущение в ужимку, а быть в его глазах тургеневской барышней мне точно не хотелось. - Но я предпочту наслаждаться тобой без риска раскроить голову о кафель. Это какое-то особенное Штейновское умение - говорить даже о самых развратных вещах не пошло, так, чтобы его речь украшала момент, а не резала слух неуместной похабщиной. Я так не умею, поэтому предпочла промолчать, только кивнула в ответ, соглашаясь, что секс в душе - затея весьма травмоопасная, и лучше всего нам переместиться на постель. Если Вениамина и смутило, что эта самая постель - это лежащий на полу ортопедический матрас, то виду он не подал, опустился на мягкие простыни вслед за мной, только совсем немного задержавшись, чтобы скользнуть возбуждённым взглядом ореховых глаз по моим изгибам от щиколоток до шеи. Я не настолько наивна, чтобы допустить мысль, будто бы в самом деле могу даже предположить, о чём он думает, но в этот самый момент мне казалось, будто бы в восхищении друг другом мы с ним едины, а его рука скользнула вдоль моей талии и накрыла половинку груди с тем же трепетом, какой зародился и во мне, когда я огладила ладонями широкие плечи и опутала шею, втягивая его в долгожданный поцелуй. Теперь в нём не было того привкуса отчаяния или смущения, нет, мы были обнажены друг перед другом в полном смысле этого слова, не только телами, но и обоюдным желанием, страстью, причиной которой мы не могли назвать ничего, кроме нас самих. Такие, какие есть, гениальный доктор, чей гений граничит с безумием, и хладнокровная убийца, чья хладнокровность граничит с психопатией, и всё же мы оба были здесь, целовали и жаждали друг друга в самом иррациональном и логичном союзе. - Сбежим - и никогда больше не найдём себе места среди людей, - лихорадочно шепчет он мне в губы, не открывая глаз, и я понимаю, что это - пиковый момент честности, самый уместный для обсуждения планов на будущее, последняя возможность отказаться и не переступать черту, но он даёт эту возможность только мне, потому что для него всё уже стало решено ещё в тот момент, когда нас обоих уведомили о будущем сотрудничестве. - А когда мы оба в последний раз оказывались среди людей? - задыхаясь от его откровенной ласки на тонкой коже моей шеи спросила я. - В какой момент ты вообще определил, что мы сами - люди? Наверное, его способность к высокопарным речам передаётся воздушно-капельным путём, но я считала, что подобрала максимально уместные слова. Подобно тому, как Сатана согрешил против Бога и пал с небес, так и среди людей, созданных по подобию божьему, были свои падшие, и определяется это не заповедями и даже не уголовным кодексом, нет. Падшим человек определяет себя сам, даже если себе в этом не признаётся, когда впервые примеряет на себя маску безусловного зла, причиняющего боль и страдания по своему желанию, только потому что может, вот тогда человек пал и больше недостоин называться человеком. - Всю свою жизнь я боялся только одного - потерять рассудок, - он говорит это глядя мне в глаза с интонацией человека, признающегося в любви. - Кто бы мог подумать, что у моего безумия окажутся такие красивые глаза. - Я буду убивать за тебя, - ровно с той же интонацией признаюсь ему я. Его пальцы внутри меня поглаживают переднюю стенку, а я кусаю губы и хнычу подобно маленькому ребёнку, которому не дают ложку к большой банке малинового мороженого с кусочками ягод. Он наблюдает за этим с той самой маниакальной одержимостью, изучает меня и не позволяет мне мешать ему играть с моим телом, распалять меня ещё сильнее, перехватывает мои запястья и вжимает в матрас над моей головой, второй рукой продолжая то входить в меня двумя пальцами и задевать волнующую точку внутри, то под разочарованный стон выходить, чтобы мучительно медленно и легко приласкать клитор. Но я не собиралась умолять об окончании этой пытки. Мы оба прекрасно знаем что мне мало, невыносимо мало, что я жажду большего, но точно также мы понимаем, что это пытка для нас обоих, ведь он тоже возбуждён до той степени, когда на головке его члена собирается капелька прозрачной жидкости. И чему посвящена такая медлительность я понимаю только в тот момент, когда моя киска начала хлюпать вокруг его пальцев, а я уже была не в силах сдерживать стоны и почти готова была начать сучить ногами по постели в капризном требовании прекратить, - мой Штейн хотел быть уверен, что моё тело не отзовётся на его немалые габариты болезненными ощущениями. Хорошо понимая физиологические нюансы, он чётко осознавал свои параметры, далёкие от миниатюрности, и предпочёл для начала раздразнить меня. То, насколько он был прав в такой подготовке, я осознаю только тогда, когда головка его члена раздвигает узкие стенки и входит в меня всё глубже и глубже, наглядно демонстрируя мне, насколько ошибочны влажные фантазии некоторых девочек о большом члене. Если честно, Штейн с трудом во мне помещался, и я даже невольно всхлипнула, когда он вошёл до конца и замер, давая мне привыкнуть. Чёрт, я взрослая женщина, но за все свои тридцать с хвостиком я никогда не чувствовала себя наполненной настолько, чтобы это было даже немного болезненно. - Смотри мне в глаза, - потребовал он, а мне, вот чёрт, так хотелось их прикрыть и запрокинуть голову. Я не отвожу взгляд, когда он начинает медленно двигаться во мне, но теряющееся самообладание выдаёт моё шумное дыхание, уже на третьем толчке превратившееся в стон. Каждый толчок его бёдер был резче предыдущего, но даже некоторый дискомфорт не мог заставить меня сдержать откровенные крики удовольствия, это был не просто секс, нет, это было единение физического и духовного, сводящего судорогой низ живота желания и иррациональной влюблённости, трепета, который он вызывал во мне одним только тоном своего голоса. - Господи, блять, боже, - на выдохе прошептала я, когда дыхание спёрло в ощущении приближающегося оргазма, и я могла только судорожно вдыхать, но не могла заставить себя выдохнуть раньше, чем кончу. Ёбаный рай. По напряжённым мышцам всего тела волна за волной пробегала дрожь, я невольно выгнулась в спине и сжала бёдра, едва ли не завывая от ощущений, но останавливаться Штейн даже не собирался, жёсткими толчками внутри сокращающихся стенок под аккомпанемент скудных аплодисментов одновременно продлевал моё удовольствие и приближал своё. Его оргазм тоже не заставил себя долго ждать, он вошёл на всю длину и, клянусь, если бы я только что не кончила, то меня бы заставило это сделать ощущение горячего семени, наполняющего мою киску, а низкий хриплый стон мне на ухо превратил бы процесс окончания во множественный оргазм. - Хорошо, что ты мне раньше не показал, что ты так умеешь, - лениво сообщила я, устроив голову на его плече. - Почему? - со смешком поинтересовался мой Штейн и чмокнул меня в макушку, а я потёрлась щекой и смирилась, что хоть сон сейчас и одна из худших идей, но сопротивляться ему после излишне длинного и эмоционального дня я не смогу. - Потому что у Софочки и так мало шансов выжить в этой истории, - философски продекламировала я, а он глухо рассмеялся. - А так я бы свернула ей её рыжую голову ещё раньше. - Ты - первая женщина в моей жизни, с которой я завёл отношения на работе, - фыркнул он мне в волосы. - Ещё скажи, что ты с ней не спал, - хмыкнула я и даже преодолела чудовищно слипающиеся глаза, чтобы посмотреть на него и то, как он покачал головой. - Она же так в тебя влюблена. - Вот именно поэтому и не спал, - объяснил Штейн. - Была бы она ко мне равнодушна, тогда, может, что-то и могло быть. - Чем тогда это отличается от меня? - поинтересовалась я. - Софья - моя бывшая студентка, она пришла работать уже будучи влюблённой, - хм, занятно. - А ты мной заинтересовалась только в ответ на мой интерес к тебе. Хотя, не стану скрывать, что мне приятна твоя ревность. - Изнемогая от ревности, мои руки бесятся, во мне ликует Сатана, - сонным бубнежом продекламировала я. - Пусть те, кто трогали тебя, повесятся. Или я повешу их сама. - Спи, ревнивый бриллиант, - улыбнулся Штейн. - Неизвестно, когда мы ещё сможем выспаться. - Слушаюсь, - улыбнулась я в ответ. Он был прав, в свете решения быть вместе и до конца, мы собирались нарушить пару десятков законов как минимум, и в свете предстоящей погони, привкус от адреналина которой чувствовался на кончике языка уже сейчас, действительно стоило поспать. Но чёрт, "мы" из его уст звучало просто потрясающе, настолько, что я действительно готова была убивать за то, чтобы этим самым "мы" мы и оставались. ***Мы не знаем, сколько у нас времени, поэтому я не уповаю на спокойствие этого утра, а Штейн не возражает и не путается под ногами, когда я хожу по квартире и собираю шмотки в большую спортивную сумку. Он пьёт кофе и наблюдает, а я не тружусь ничего пояснить на тему двух паспортов в моих руках с разными фамилиями и именами, но одинаковой фотографией, как и не объясняю собственный ноутбук и запасную батарею к нему, отличающуюся от моей повседневной одежду, собранную сумочку с предметами гигиены от зубной щётки до менструальной чаши, и некоторое количество якобы списанного оружия со спиленными серийниками. Процесс моих сборов лишь в малом отличается от привычных сборов в командировку, так что он меня даже практически успокаивает и настраивает на рабочий лад. По сути, ничего нового для меня не было, вот объект охраны, я знаю, как работает противник, и моя задача - вывезти своего подопечного в целости и сохранности. Только исходя из этого мне и следовало вести себя в сложившейся ситуации, потому что любые нервы или эмоции будут очень дорого мне стоить. Я не знаю, какая из меня получится возлюбленная, но чётко знаю, что я - хороший боевик, и наиболее эффективна в данной ситуации я буду именно в привычной для себя роли. Никак не комментирует Штейн и тогда, когда я одеваюсь в отличающиеся от обычных шмотки. Будучи его телохранителем, я одевалась в строгие брючные костюмы или спокойную однотонную одежду нейтральных тонов, как мне и обозначили ещё до первого рабочего дня в больнице, но теперь на мне были сугубо рабочие шмотки боевика и значительно увеличившееся количество оружия, от сдвоенной наплечной кобуры до чехлов с охотничьими ножами на предплечьях. Володи и Мерса у подъезда, само собой, уже нет, но оно и к лучшему. Мы со Штейном молчим и тогда, когда я скручиваю со своей машины номера и прикручиваю новые, зарегистрированные на пенсионера в Рязанской области, у которого и прав-то нет. Меня немыслимо радовало, что он не задаёт мне вопросов и не высказывает никакого недоверия к моим действиям - если делаю, значит, так надо. Каждому - своё, в нашем случае это было совершенно справедливо, а разговоры поговорить мы ещё успеем, и даже если у него будут какие-то вопросы к моим действиям, то я без труда поясню, но позже, а сейчас мне меньше всего нужно, чтобы кто-то сбивал мою концентрацию. - У нас есть определённая фора, но времени мало, - только и предупреждаю я, когда на пристани мы выходим из машины и идём к гидроциклу. Никакого личного катера или даже лодки, мы должны быть прагматичны ради количества времени в ущерб комфорту. - Подозреваю, Архипова приложит все силы, чтобы арестовать нас уже сегодня. Штейн не комментирует, только устраивается за моей спиной и обнимает за талию, позволяя мне выкрутить ручку газа, чтобы в считанные десятки минут доставить нас на остров. Если бы здесь был пришвартован хоть один катер с синими опознавательными знаками, я поспешила бы развернуться и свалить, но пока что в этой гавани всё было тихо. Штейна охрана пропускает и так, я же турникет просто перепрыгиваю, не желая никого уведомлять о своём местонахождении, да и утопившая свой пропуск в Неве. Когда срабатывает тревога, я понимаю, что мы не успели. Уходить придётся с боем и погоней. Штейн подхватывает свою сумку, а я вскидываю руку, молча призывая его оставаться в кабинете, чтобы самой выглянуть в приёмную и разведать обстановку. Ну, мечта идиотки не сбылась - я мечтала лично пришить Софочку, однако, эта дура решила нарваться на вооружённого человека в чёрном. Не сосредотачиваясь на её разбрызганных по стене мозгах, я проскальзываю в приёмную, закрываю за собой дверь и изучающим взглядом смотрю на человека в маске. Он не из органов, о, нет, совершенно не из органов. - Отдай мне его, - в коридоре за его спиной двое крепких мужчин уносят кого-то подозрительно рыжего, а я понимаю, что смерть Разумовского - очередной миф, какими полнится город на Неве. - Мой позывной - Мираж, - представилась я в ответ на невербальное представление моего соперника. Передо мной стоял Олег Волков и очень хотел добраться до моего Штейна. - И очень скоро здесь будет СОБР по наши с ним, - я кивнула себе за спину, - души. Ты хочешь отсюда уйти вместе с Разумовским, я с Рубинштейном, и если мы с тобой сейчас сцепимся, победителей не будет. Как и выживших. - Краями разойдёмся, - мрачно постановил наёмник и я согласно кивнула ему в ответ. Когда солнце приближается к зениту, мы уже выезжаем в Ленинградскую область, покинув Петербург. В машине тихо, не играет даже радио на фоне, потому что нам обоим нужно подумать о своём, что совершенно не мешает мне вести машину и рефлекторно отслеживать по зеркалам любую подозрительную машину, пристроившуюся за нами. К счастью, каждая такая машина не стремилась догнать мою, когда я увеличивала скорость и заставляла стрелку спидометра нервно цепляться за отметку в сто пятьдесят километров в час. - По сути, у нас есть только три варианта, - высказала я, перестраиваясь в левую полосу, что всегда движется быстрее правой по негласному автомобильному этикету. - Первый… - У меня уже есть план, - перебил меня Штейн, а я бросила на него короткий, но недовольный взгляд. - Не хмурься, драгоценная. Ты лучше знаешь, как нам уйти от преследования, а я лучше понимаю, кому и на каких условиях могу продать свои разработки. - Слушаю, - выдохнула я, соглашаясь с ним в последнем тезисе, но отказываясь принимать его план на веру, без возможности внести корректировки со своей точки зрения. *** «Мистер Хольт, я могу вам предложить кое-что больше, чем обычное оружие» - именно этой репликой мой Штейн прервал попытку Августа начать разглагольствования, а-ля, что мне может предложить обычный русский психиатр. - «Но и взамен хочу кое-что большее, чем просто деньги». Я до сих пор не знаю, что мой гений предложил оружейному магнату, но я и не хочу знать. Мне достаточно того, что в конечном итоге мы остались живы и вместе, а остальное уже условности. Разработки Штейна оказались достаточным аргументом, чтобы Хольт помог нам сымитировать свою смерть, сделал нам новые документы и помог затеряться, потому что лицо Штейна всё же имеет некоторую известность в медицинских кругах и мы были сильно ограничены в выборе нового места жительства. Было бы крайне наивно думать, что после этого Хольт сможет нас так просто отпустить. Нашим новым пристанищем стала его база, где Штейн сперва просто помогал людям Хольта с этими самыми разработками, а после и полноценно возглавил новый отдел. Меня же Хольт сперва расценивал только как придаток к гению Штейна, но долго на этой позиции я не задержалась: всё изменилось, когда я с психу начистила морду одному из людей Хольта, приголубившему меня ладонью по заднице в столовой. Оказалось, это был не просто рядовой служащий, а какой-то очень не последний командир, и наши разборки дошли до Хольта лично, из чего тот сделал правильные выводы: если я смогла отпинать одного из лучших его бойцов, значит, стоит присмотреться и к остальным моим талантам. Все эти прокручивания событий пятилетней давности в моей голове были посвящены только одному: моему заседанию на крышке унитаза, оперевшись локтями на бёдра, и мрачному взиранию на полоску теста в моих руках. Лучше прочих я понимала, что нам с ним лучше бы не размножаться, мы оба - зло в чистом виде, и наша работа - это культивирование, приумножение количества этого зла в мире, что абсолютно противоречит такому светлому событию, как рождение ребёнка. Впрочем, следует признать, что все мои глобальные помыслы только прикрывали банальный страх. Я понятия не имела, как Штейн к этому отнесётся. Мы оба не говорили о детях, словно оба без слов понимали, что этот вопрос решён отрицательно по умолчанию, но вот я здесь, сижу и смотрю на положительный тест, и, если честно, понятия не имею, что буду делать. Умом понимаю, что надо записываться на аборт и не испытывать на эту тему никаких сантиментов, а Штейну если и сообщить, то будничным тоном, как факт, словно я записываюсь не на извлечение из моего тела того, что могло бы стать нашим с ним ребёнком, а на какую-нибудь банальную флюрографию. Но меня убивала мысль о том, какой будет его реакция. Буднично ли кивнёт, словно на рядовое событие? Разозлится? Уж точно не обрадуется. Наверное, именно это меня и заставляло продолжать сидеть здесь. Мы с ним совершенно не вписываемся в рамки нормы, я хорошо это понимаю, и всё рациональное во мне совершенно отказывается понимать, почему меня так расстраивает и вышибает из колеи тот факт, что Штейн не обрадуется. Наверное, слишком сильны во мне концепции общественных устоев, что мужчина должен быть рад такому событию, как беременность жены. Мелькнула даже такая подленькая мыслишка, как вообще не сообщать ему, ну, или сказать уже постфактум, мол, милый, я решила эту проблему, тебе не о чем беспокоиться. Но тут же пришло и понимание, что реакцию на подобный фортель я предсказать не смогу вовсе, и даже если Штейн разозлится, то будет целиком и полностью в своём праве. Да-да, моё тело - моё дело, этот лозунг прекрасен точно также, как и все прочие феминистические лозунги, но мне давно уже не двадцать и даже не двадцать пять, чтобы проявлять такую наивность. Я не имею права так поступить с мужчиной, ради которого разрушила всю свою жизнь и который сделал ради меня ровно то же самое. - Что ты чувствуешь? - я вздрогнула и резко подняла голову, когда прозвучал этот вопрос, с которого у нас с ним всё и началось. Ненавижу, когда он мне его задаёт, потому что в ответ на него совершенно всегда приходится быть честной. - Страх, - честно призналась я, про себя даже немного радуясь, что он застукал меня за моим занятием и не нужно вслух ничего произносить. Штейн кивнул и прошёл по ванной, а мне даже не нужно было бросать взгляд на щеколду, чтобы знать, что я её не закрывала - его здесь не должно было быть в разгар рабочего дня, но и я из командировки вернулась раньше, чем должна была. - Почему? - любому другому человеку было бы крайне неуютно под пристальным взглядом ореховых глаз, у меня же на безымянном пальце правой руки красовался иммунитет. - Не знаю, как ты отреагируешь, - пожала плечами я и отвела глаза, когда его бровь вопросительно изогнулась, требуя пояснений. - Мы не говорили об этом. - Иногда я забываю, что некоторые вещи нам ещё нужно проговаривать вслух, - вздохнул Штейн и за подбородок приподнял моё лицо, непрозрачно давая понять, что его взгляд ищет мой. - Считаешь, для меня большая тайна, что такой сюжет возможен, когда двое взрослых людей не предохраняются? - Я бы не посмела так оскорбить твоё медицинское образование, - я дёрнула уголком губ в попытке улыбнуться. - Давай без реверансов, ладно? Да или нет? - Да, - Штейн не стал пытаться мотать мои нервы на карандаш, видимо, и без того понимал, что я на пределе. - Да? - не поверила я своим ушам и судорожно всмотрелась в его глаза, ища, но не находя издёвки или насмешки. Штейн легко усмехнулся и снял свои очки, чтобы ничего не мешало мне смотреть ему в глаза. - Да, - уверенно заявил мужчина. - После всего, через что мы с тобой прошли, с ребёнком мы точно разберёмся. В последнюю очередь я рассчитывала на такое решение, но сопротивляться не стала даже пытаться. Может быть, мы и не идеальная пара, но я в этой жизни чётко знаю только одно: если мы вместе принимаем какое-то решение, то не существует такой третьей силы, что способна нам помешать. Однажды мы приняли решение выжить ради друг друга и это решение привело нас сюда, значит, мы всё сделали правильно. И пусть мы оба слегка больные на голову в далёком от медицины смысле этого слова, но мы и не претендуем на рождение мессии. Если продолжением нашей больной и извращённой любви станет такой же больной на голову ребёнок, как его родители, значит, так тому и быть. Только в этот самый момент я поняла, что именно нас отличает от героев: мы не пожертвуем собой ради этого мира и не пожертвуем друг другом. Может быть, в этой истории мы с ним и злодеи, но нас совершенно точно устраивает позиция, при которой мы скорее пожертвуем всем миром ради друг друга. И наш ребёнок, возможно, и будет знать, что его родители - зло, но зато точно будет уверен, что за него они разнесут всю планету на атомы. Я долго пыталась жить как правильно, но счастливой стала только тогда, когда разрешила себе жить как хочется. Замужем за мужчиной, за которым хочу быть замужем, и с маленькой жизнью под сердцем, которой я хочу подарить жизнь. По сути, с Игорем Громом у нас одни и те же методы, только он поставил общее благо над личным, а я во главу поставила своё собственное счастье. Иронично, как иногда жизнь заставляет тебя поперхнуться собственными осуждениями, но я ни о чём не жалею - если тебе не досталось места под солнцем, то нет ничего предосудительного в том, чтобы в тени сжечь пару-тройку столпов морально-нравственных устоев, чтобы согреть себя и тех, кого ты посреди этой тьмы всё же сумел разглядеть. И я знаю, что все эти мои размышления - детище Штейна, что это он разглядел меня во тьме и вложил мне эти мысли в голову. Как я и думала в самом начале, он изменил меня и мою картину мира, сломал её под себя, а я даже не смогла этому сопротивляться. Но я считаю это соразмерной платой за удовольствие быть его бриллиантом, женщиной, на которую он смотрит, как на заветный приз, и за которую будет убивать точно также, как я схожу из-за него с ума.