...

—I think of you all the time. Now that you're gone. Сумерки медленно спускались на старое кладбище, окутывая его мягким, словно бархат, туманом. Ветер, холодный и пронизывающий, шуршал листьями на деревьях — высоких и кряжистых, что тянулись к небу, словно тщетно пытались схватить уходящий день. В этом застывшем безмолвии было что-то зловещее, неуловимо тревожное. Каменные кресты и покосившиеся памятники, обросшие мхом, казались тенями, притаившимися среди ночи, каждый со своей историей, давно забытой и никому не нужной. У одной из могил, под крестом с потемневшей от времени табличкой, сидел Алиаскар. "Может в другой вселенной..." неизменно гласит эпитафора. А Али хотел в этой. Гитара — старенькая, с потрескавшимся лаком, стёртыми и выцветившими глупыми наклейками, что так любил Али — отзывалась на его касания как бы с пониманием, будто тоже знала, что такое одиночество. Проржавевшие струны звенели, отзываясь меланхолией, и звук их рассыпался по пустому кладбищу, заполняя эту могильную яму тишины атмосферой, в которой было что-то невыразимо тягостное и, одновременно, утешительное. Только ради него он научился играть. Столько времени прошло, а гитара всё таже, как и в те вечера, когда счастье казалось чем-то вечным и неизменным. Он сидел, чуть сгорбившись, его пальцы дрожали, когда он касался струн, выводя простую мелодию. Глаза его были полуприкрыты, взгляд устремлен куда-то вдаль, туда, где, возможно, скрывалось утешение. Печальная песня, которую он напевал едва слышным голосом, была как тихая молитва, обращенная к тому, кого больше нет. Это была не столько песня, сколько душевный монолог, прерываемый долгими паузами, в которых раздавалось только тихое дыхание ветра и едва уловимое пение птиц у подножья холмов. —And it breaks my heart. Голос его, едва уловимый, словно звук ветра, расплывался в сумерках, терялся среди могил, уходил в ночное небо. И гитара, его старый верный друг, отзывалась на каждое прикосновение с той же нежностью и печалью, с какой он когда-то смотрел в глаза Тэкео перед его последней миссией. В этих звуках, в этих простых нотах было больше, чем слова могли бы выразить, — вся его любовь, вся боль утраты, все то, что не уместилось в короткой человеческой жизни. —So i'll just drift away. And disappear for a while. Он играл, не замечая, как слезы скатывались по щекам, как ночь обнимала его, прижимая к холодной земле. В тот момент ему казалось, что это не он поет, а сама земля, впитавшая в себя память о его любимом человеке, о тех днях, что уже никогда не вернуть. И, возможно, эта песня была последним, что он мог дать тому, кто навеки заснул молодым. Теперь только ветер, пробегая меж надгробий, шептал что-то на своем древнем языке, как будто разговаривал с теми, кто лежал здесь, под холодной, влажной землей. И кладбище вновь окутывает тишина.