***

“Печальное нам смешно, смешное - грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя”. - М. Ю. Лермонтов Нельзя помочь тому, кто сам умирает внутри, не желая цепляться за жизнь и бороться до конца. Это не является лучшим развлечением для тех, кто пережил подобное, но не стал спасателем, а наоборот, искренне возненавидел людей с таким же отношением к своей жизни. Кто находился один, лежал в маленькой и старой кровати, доверяя тёплой подушке свои холодные и до безумия болезненные слёзы, прокручивая в разболевшейся от истерики голове все тёплые воспоминания, никак не желающие уходить и даровать желанный до дрожи покой. Кто внушено и в последствии искренне верил, что останется совершенно один в этом большом холодном мире, не имеющего смысла и чётких очертаний. Кто постоянно сомневался в самом себе из-за своих близких, которые постепенно отдалялись, где-то, будто нарочно, врали, что-то скрывали, говоря при этом, что все в порядке, что не стоит так сильно переживать, что все будет хорошо. Кто чувствовал себя лишним во всех ситуациях и местах до дрожи в руках, желая быстрее уйти домой и остаться в насильно излюбленной тишине, в своей привычной одинокой атмосфере среди книг, заглушенного шума телевизора, чтобы хоть что-то создавало иллюзию полноценности, и среди музыки, болезненными смысловыми текстами запирающейся глубоко в мысли, вороша самые забытые и бережно хранимые в глубинах сознаниях моменты. Кто всегда знал, что ничего не получится, за что бы не взяться, ведь такого мнения были родители, с насмешкой критикуя любые мечты, с ядом выплёвывая слова беспечности и неприспособленности, но с гордостью размышляющие на философские темы, предоставляя себя самыми умными людьми, на самом деле просто пытающиеся казаться лучше, чем они стали за все годы. Кто перестал ощущать любые эмоции, теряясь в собственных мыслях, путаясь в собственных суждениях, где расплывается добро и зло, где не понимаешь, что чувствуешь, поэтому всячески вредишь телу в надежде ощутить хоть что-то, уловить ту самую, еще еле живую искру, чтобы превратить ее в самый настоящий пожар, способный погубить целые леса и города, застилая воздух едким дымом, отчего невозможно даже вздохнуть. Кто потерялся, словно в холодном и одиноком лесу с густо населенными высокими деревьями, массивные стволы которых нагоняли ужас в груди, что из-за них не видно драгоценного голубого небосвода, где не водится ни одного живого существа, даже птички или паучка, где совершенно один перед неизвестным, один перед кромешной тьмой, что постепенно поглощает душу, пробирается в самые светлые места и пожирает их, создавая такой ком на сердце, от которого никогда не избавиться. Кто просто устал от рутины одинаковых событий в жизни, которым все равно — зима сейчас или лето, наступил день или уже давно сменилась ночь, они все равно повторяются каждый раз, словно проклятое колесо сансары, чертов бумеранг, что выстреливает снова и снова, целясь куда-то далеко в горизонт, но прилетающий опять обратно. Нет, такие люди не смогут быть спасателями для других жизней, как бы сами не хотели. Если они и станут таковыми, то погубят всех, кто будет рядом, всех, кому будут пытаться помочь, без шанса на спасение, ведь они просто не знают как это - спасать. Не спасаться, а спасать, других, а не себя. Рейн как раз и был из таких людей, что не умели спасать. Ему едва хватило сил вытащить себя, беззащитного, нуждающегося в помощи, да даже просто в добром слове, из грязного и мерзкого ада, который будто цепями сковывал его тело и тянул, тянул все ниже, в самую глубь, в самое небытие, словно очередную жертву. Он с самого раннего детства знал, какого это, быть грязным, порочным, виновным во всех грехах мальчишкой, которого все ненавидели, смешивали с грязью, считали самым настоящим чудовищем и уродом. Знал, какого это, быть грушей для битья, живым мясом, которое использовали другие, лишь бы вымесить свою злость на ком-то, чтобы стало легче, и на котором потом оставалось множество кровоточащих ран, глубоких ссадин, темных и больших синяков, что угрожали не зажить в будущем. Знал все это, все самые страшные пороки и темные желания и все равно пытался выбраться, словно бабочка, что отчаянно трепещется и рвется в чистое небо из липкой паутины, которая повредила и оборвала ей все крылья. Как ему удалось сделать это, он и сам не знал, не помнил, ведь память — это сложный механизм, который стирает самые страшные и морально тяжелые воспоминания, чтобы не перегружать нервную систему, чтобы тело могло функционировать дальше, пусть и в другом, но в темпе. И он не думал, что когда-нибудь встретит человека, которому будет нужна помощь, который точно так же оказался на месте Рейна, желая увидеть лишь лучик уходящего солнца в алом закате. Они не были знакомы, и этим все сказано, и это и была причина, и именно это и было еще лучшим исходом для них обоих. Их встреча произошла случайно, в один из теплых, еще не жарких вечеров раннего лета, когда ночная тьма не выглядит такой устрашающей, когда на улицах появляется все больше и больше людей и компаний из подростков, со смехом и весельем проходящих мимо, когда город оживает, дышит лунными лучами и наслаждается прохладным легким запахом только наступившего лета. В этот вечер Рейн оказался на пляже, где только-только скрылись последние лучи, последний свет яркого солнца, оставляя после себя лишь красноватый участок неба, который постепенно темнел, бесследно исчезая под напором подступающей ночи. На самом краю берега, где шелковистая и переливающаяся в лунном серебре вода мягко врезалась в нежный песок, образуя пузырчатую пену, какая-то компания из нескольких высоких мужчин угрожала одинокому юноше, приставляя к горлу нож, как понял Рейн, увидев металлический отблеск от света луны. И он собирался тихо пройти мимо, так как это его не касалось, это была не его история и жизнь, а значит можно было не обращать внимание, и ни одна ниточка не дернулась в его душе. Возможно, он просто не хотел вмешиваться, дабы не навлечь на себя лишней беды и приключений, которых в прошлой жизни явно хватало с головой. Но его сгребли чисто случайно к этому юноше, угрожая еще одним укороченным ножом прямо в спину, а все потому, что Рейн просто проходил мимо и оказался свидетелем, которых быть не должно, этой грязной истории. Он не боялся за собственную жизнь лишь потому, что еще не нашел в ней смысла, и именно поэтому Рейн оставался спокойным даже в такой опасной ситуации. Казалось бы, сама жизнь и есть ее смысл — живи сам, как тебе хочется, сделай лучше жизнь других людей, и наконец, дай жизнь своему будущему потомству. Но это все было слишком простым, слишком обыденным. ؅؅Рейн не слушал бандитов, которые что-то объясняли ему, вероятно то, что именно они сделают с его телом, и их сильно раздражало: парень не обращал на них никакого внимания, уставившись куда-то на водную гладь. Но со временем страх начинал пробиваться, пробиваться из самых глубин души, будто внутри комнаты кто-то ломал тяжелым молотком стены, снося их до самого основания. Страх медленно охватывал и разливался по всему телу, словно наслаждаясь мучениями своего хозяина, от чего грудь застыла на месте, не в силах сделать вдох, а голова переставала соображать, отчетливо слыша лишь стремительно увеличивающиеся в скорости удары сердца. Это конец, конец моей бестолковой жизни, пронеслось в голове у Рейна, который теперь чувствовал, как дрожали пальцы его рук. Как бешено стучал в ладонях пульс, как сильно обжигал кожу смертельный ледяной ветер, унося куда-то в море его грешную душу с проблесками надежды. Любой человек боится за свою жизнь, особенно тот, кто спасался сам, ведь уже знает, какого это, находиться на грани смерти, тьмы и конце всего, конце жизни. Но Рейн видел лишь море, в свете луны переливающееся самым настоящим серебром или даже похожим на ртуть свечением, и все проблемы, переживания, опасность за себя, уходили, уплывали за горизонт. Дрожь била все тело, будто несколько мелких насекомых бегали под одеждой, кусали до боли, щекотали тонкую кожу, прогрызали плоть и грызли внутренние органы. Внезапно Рейн почувствовал, как что-то холодное прислонили к его горлу, к шее, которую не смогла удушить даже толстая веревка, заставляя вздрогнуть от страха, ведь он понял, что это был нож, тонкий и острый нож, который мог в миг лишить его жизни, стоило лишь немного надавить. Глаза Рейна тут же опустились вниз, а грудь перестала дышать, ведь одно неловкое движение, и падут на чистый песок алые капли, заливая все собой, словно морем. Он поднял испуганный взгляд вперед, глаза метались от одного мужчины к другому, от другого к третьему, но он не мог унять эту лихорадку, хотелось лишь бежать, кровь в венах и артериях забила буйным водопадом, взывая к каким-то действиям. — Твои последние слова перед смертью, — послышался грубый голос за спиной, Рейн осознал, что именно этот человек и приставил к его шее нож, и тогда последняя надежда рассыпалась в дребезги. Бежать было некуда. — Я не виноват! Отпустите, молю, отпустите! У меня ничего нет! Именно в тот момент Рейн, до сих пор почти не замечавший своего спутника по несчастью и даже виновника этой ситуации, не желающий даже знать его, наконец обратил на него свой взор. В темноте мало что различимо, но отблеск мягкой водной глади и свет металла перед чужим лицом смогли показать этого юношу. Симпатичный парень, где-то ровесник Рейна с вьющимися светлыми волосами, которые на ветру беспощадно врезались в его худое лицо, полное слез и гримасы мучения, чье тело было скрыто под темной толстовкой и штанами, а ниже Рейн рассмотреть не мог, мешал ледяной металл над адамовым яблоком. И если раньше оно было просто не приятно, то теперь приносило острую боль. — Последний раз спрашиваю, где деньги? — вновь раздраженный голос за спиной, вероятно уже уставший задавать один и тот же вопрос множество раз. — Не брал! Клянусь! Все, что было, я отдал вам! Больше ничего нет! Клянусь! — такой отчаянный голос, будто молитву повторяющий – клянусь - безусловно заставил что-то шевельнуться, что-то проснуться и отодвинуть страх за собственную жизнь Рейна. Слезы градом стекали с избитых кулаками щек из красных глаз, которые ужасно щипали и даже не думали проходить. Парень весь извивался, словно змея, так и хотел выбраться из смертельных лап смерти, что тянули его глубоко-глубоко, на самое дно. Тот мужчина, что стоял впереди всех, чьи плечи были больше, чем у остальных, вызывая ассоциации какого-то тигра или большого медведя, шумно и прерывисто вздохнул, резко отворачивая голову к горизонту тихо переливающейся воды, будто та могла дать ответы на все его вопросы. Но юноша продолжал молвить - клянусь, падая на колени, шумно тревожа гладкий песок, и припал лицом к ногам мужчины, что-то неразборчиво шепча куда-то вниз, будто и обращаясь к кому-то потустороннему, не к миру сего. Этот мужчина вздрогнул, резко повернув голову обратно, и пихнул с силой ногой в грудь юношу, отталкивая его от себя, словно отмахнулся от противного насекомого, что жужжало над ухом. — Хорошо, попробуем поверить тебе, — брезгливо произнес он, отвлекаясь от спокойствия воды. — Тогда поступим так. Через неделю ты либо возвращаешь мне мои деньги или говоришь мне того, у кого они могут быть. Мне без разницы, каким образом ты сделаешь это, но иначе я просто убью тебя, как ненужного человека и этого вместе с тобой. Помимо своей жизни ты заберешь еще и чужую. Ты понял меня? — Да! Спасибо! Я все сделаю! — А тебе, парень, если решишь хоть кому-то рассказать о том, что с тобой здесь произошло, то просто знай – у нас есть твои документы, и мы знаем, где ты живешь. Не советую рисковать своей жизнью понапрасну, — спокойно высказался мужчина, едва удостоивши Рейна взглядом. Весь побитый юноша снова припал в коленях к ногам, но теперь не касался их, ведь знал, что иначе просто получит болезненный пинок, словно дворовая собака. Главарь кивнул головой, и вся компания из четырех человек поспешно покинула пляж, скрываясь под покровом ночи, будто им покровительствовала сама тьма. Рейн выдохнул еще в тот момент, когда смерть убрала свою косу у него из-под горла и как показалось, стало даже теплее, будто исчез этот противный, пронизывающий до костей ледяной воздух, и дышать стало намного легче. Теперь тело болело, ломило от такого выброса эмоций, что устроили настоящий ураган внутри. И теперь он хотел домой, хотел лечь на кровать и заснуть, представляя, что это — лишь один из многих кошмаров, что мучали его все годы и не давали спать, что все это не происходило с ним на самом деле в эту роковую ночь. Рейн даже не успел осознать и, куда важнее, понять то, в какой именно момент у него отобрали его водительское удостоверение, которое он всегда носил с собой, чтобы не было никаких проблем, если решит сесть за руль. Он быстро ощупал карманы своей кофты, но те оказались совершенно пусты: пропал даже бумажник, уже долго хранивший в себе несколько марок на проезд или бутылку воды. Теперь нужно было идти домой и размышлять над тем, как придется восстанавливать свои документы, что займет немало времени, учитывая оплату штрафа за потерю и создание новых фотографий для подтверждения личности. Но стоило Рейну развернуться, устало вздохнув из-за сложившийся ситуации, и настроится на быстрый ход, как его схватили за руку, принуждая обернуться. — Вы спасли меня сегодня... Спасибо вам. Тихо пролепетал голос того юнца, который недавно стоял между жизнью и смертью, которого так и стремились утащить под землю цепи ада. Теперь Рейн видел его лицо полностью. Заплаканные глаза, что сильно опухли, вздутые губы, тихо и постоянно что-то шепчущие, немного вздернутый нос, шмыгающий после прошедшей истерики. Но один его вид напоминал Рейну беспризорного юнца, за которым нужно следить и следить, будто за опасным преступником. И эти глаза, сбившие его с мыслей, что с такой благодарностью и нежностью смотрели на него, будто он был самым дорогим человеком на свете, выбили из Рейна всю спесь. Все это вводило его в глубокий ужас, кошмар, который закончился очень давно, который не должен был возвращаться. — Не могли бы вы проводить меня, пожалуйста? Безусловно, это был один из самых глупых вопросов, однако Рейн не знал, что ему ответить на это. Его ждала куча новых дел и проблем, так внезапно свалившихся за несколько часов и не требующих отлагательства, но юноша, стоящий перед ним, может, действительно избежал сегодня смерти лишь потому, что Рейн оказался рядом, спугнув преступников сделать страшное. Он был благодарен ночи и тому, что на пляж не падал свет от фонарей неподалеку, а значит спутник не мог видеть его растерянного лица. Но, посмотрев с другой стороны, был ли он и вправду благодарен? Из-за стоящего напротив человека Рейн чуть не лишился своей жизни, которой пусть и не дорожил, но еще не планировал исчезать из этого света так рано, к тому же, он лишился денег и документов, благодаря которым его дом могли запросто найти. Быть может ему стоило злиться, выплескивать на юношу свою злость, которая под действием адреналина и мягкого взгляда внезапно превращалась в глупую растерянность, заставляя совершенно забывать о том, что произошло несколькими минутами раннее. И эта встреча, которой не должно было быть, и стала переломной в жизнях этих двух юношей, отчаянно ищущих спасения. Рейн, вопреки своим делам и желаниям, согласился проводить беднягу до его дома, просто, чтобы очистить себя от грехов, которые были уже в прошлом и мысленно прийти в себя, но вскоре он пожалел об этом решении. Юноша, что стал жертвой и живым мясом, молчал всю дорогу, немного прихрамывая на левую ногу, лишь изредка и рассеяно роняя слова, боясь, что они могут быть не в тему, что Рейну чисто из любопытства пришлось самому задать несколько вопросов, дабы не чувствовать неловкости и давящей тишины. Беднягу звали Эрихом, красивым немецким именем, в возрасте семнадцати лет, что было на пару лет меньше, чем возраст Рейна, и был он художником, который отдавал все этому искусству, не жалея ни себя, ни денег, ни окружающих людей. Он позволял творчеству проходить через него, выплескивая взбушевавшиеся эмоции разных спектров на холст с помощью кистей и красок. Тонкая душа, способная улавливать малейшие детали в природе, в окружающем ее мире, обладала бескрайним талантом и свободой, стремилась очень высоко, словно вольная птица, расправившая свои крылья после долгого сна. Эрих совсем не желал изменить мир, как это делали множество художников, наоборот, он желал познать его, увидеть всю его суть, заглянуть внутрь, а не наблюдать за пустой оболочкой. Ему просто не нужно было что-то менять, он наслаждался тем, что его окружало, и поэтому создавал свои картины, набравши и впитавши в себя эмоции и атмосферу всего того, что было рядом. Не нужно было ни славы, ни известности, чтобы потом картины скупались на самых огромных и громких аукционах за бешенные деньги, а люди требовали автограф или фотографию на память с именитым художником. Все это было материальное, нужное только для алчных людей, для эгоистов, которым всегда всего мало, которые никогда не избавятся от этого смертного греха, ведь он на то и грех, запретный плод, что всегда сладок. Бедному художнику нужна была свобода, такая свобода, чтобы можно было горы свернуть, осушить океан, жить на других планетах, и разве это не самое замечательное чувство счастья? Человек — мечтатель, которому не нужно ничего, только краски, холст и кисти. Человек — для которого весь мир — дом родной. Но как же такая чистейшая и яркая душа оказалась в цепких лапах тьмы и всей этой грязи? Рейн не мог даже представить себе того, что мог сделать этот бедный художник, чтобы за его жизнь пришлось побороться, чтобы смерть дышала ему в спину, закинув свою старую, но опасно острую косу юноше на шею. В тот вечер, в ту самую переломную и роковую ночь Рейн не ночевал дома, как бы он сильно ни хотел туда пойти и поскорее забыться в своих делах, ставшими уже привычной и неотъемлемой частью жизни. Проводив испуганного бедного художника до его дома, что-то разгорелось в черствой и черной, словно уголь, душе Рейна, который уже не чувствовал усталость под напором времени, однако он был не в силах заметить то, насколько был напуган Эрих, пока тот не предложил зайти к нему и показать его мастерскую, в которой он жил еще с ранних юношеских времен. И оба юношей поднимались по этажам многоэтажного дома, лестницы которого едва освещал уличный свет, до самого чердака, где и была своеобразная комнатка юного художника. Он включил свет, и Рейн поежился, даже сам не поняв от чего - от непонятно откуда взявшегося холода в теплую летнюю ночь или от самой комнаты, что оказалась слишком маленькой для такого творческого человека. Однако, все стены были увешаны разными картинами: большими, как целое квадратное окно, и маленькими, размером с тетрадь, с яркими, динамичными пейзажами или с аккуратными и спокойными натюрмортами простых фруктов, а где-то виднелись мрачноватые портреты весьма симпатичных людей уже старшего возраста либо во весь рост, либо по плечи. Углы комнаты тоже не остались одинокими, их украшали самодельные деревянные мольберты с еще незаконченными картинами, будь то простой набросок или неаккуратно написанный акварелью маяк на все еще белом холсте. На полу, куда Рейн смотрел намного чаще, чтобы случаем на что-то не наступить, валялись куча прекрасных набросков природы простыми карандашами, цветными мелками более теплых тонов или черным углем. Лишь серый и старый потолок оставался нетронутым рукой бедного художника, хотя, кто знает, будет ли этот холст пустовать слишком долго? Живые картины занимали едва ли не все место маленькой комнаты, что Рейн чуть не пропустил маленькую, но аккуратно заправленную кровать, невысокий потрепанный временем шкаф, вероятно, с одеждой, и предметы кухонной мебели: небольшой холодильник, совсем старый и раскладной стол с двумя стульями, на удивление, выглядевшими еще сносно. Заметив интерес к своей комнате и картинам, Эрих решился осторожно начать рассказывать историю всего, что у него было, будто бы забыв о едва не случившейся трагедии недавно, будто бы они с Рейном уже были старыми друзьями, не видевшимися долгое время. И эти рассказы добрались до глубин разбитой души Рейна, который сидел на стуле и не упускал ни единого слова бедного художника, стараясь даже не дышать, лишь бы слышать и запомнить все, что было сказано. Оба погрузились в отдельное, совершенно далекое от мира сего и сказочное пространство путешествий и ярких воспоминаний, в котором оба забыли о том, что произошло недавно, забыли, что их окружает летняя ночь, забыли обо всех проблемах, какие только могут существовать. Сейчас вокруг них были лишь просторные зимние горы, еще покрытые белёсым снегом, от которых веяло настоящим холодом, большие луга и поляны полные разноцветных цветов, которые купались в золотистом море только уходящего теплого солнца, бескрайний синий океан с умеренно поднимающимися полупрозрачными волнами, своим шумом притягивающие сердце, и в которых дрожало белое солнце на горизонте. Вокруг них было множество птиц, что летали повсюду, распевая свои, будто тонкие ручьи, песни ранним утром, когда еще все спит и никуда не торопится. Вокруг них были и суровая зима и знойное лето, безжизненная палящая пустыня и прекрасный огромный водопад внутри чащи, величественные холмы, покрытые зеленью и венецианские каналы в лунном свете. Вокруг них был весь мир. Рассказы были настолько интересными, что оба юношей не заметили, как на горизонте начало подниматься утреннее солнце, потихоньку вытаскивая свои проснувшиеся лучи. Рейн неосознанно узнал истории происхождения и вдохновения почти всех картин и замыслов юного художника на будущее, но он не жалел о потраченном времени, ведь почему-то ему и вправду было интересно слушать все это. Это настолько отличалось от его собственной жизни, в которой он мог позволить себе всего, что хотел, что ненароком задумался - а нужно ли это ему теперь? Какой был смысл в том, что не приносит удовольствия лишь от того, что не знаешь, чего хочется? А хотелось либо многого, либо вообще ничего. И бесконечный круг замыкался вновь, заставляя бедного парня крутиться в этом чертовом колесе, как белку, не желая выпускать из своей замкнутости. А теперь, когда он услышал истории о путешествиях, то будто сам неосознанно прожил все это, будто это он видел все своими глазами. И даже, может быть, дело было совсем не в историях, сколько в человеке, который их рассказывал. Но самое главное узнать так и не получилось, о чем Рейн вспомнил, когда уже под греющим землю солнцем возвращался домой, задумчиво рассматривая свои едва загоревшие под лучами руки. И чувствовал, как должен был спросить о том, почему в тот вечер художник на коленях просил сохранить его яркую жизнь у совершенно незнакомых людей, и о каких деньгах все же шла речь, если сам юноша не жил богато, позволяя себе все на свете, как это мог бы сделать Рейн. Деньги порождают алчность и эгоизм, самые страшные пороки человечества. Вмиг забывается все - и семья, и друзья, и близкие люди, и окружающая природа, и самое ужасное, забывается собственное я, что и дает основу человеку, что и создает ту личность, которая живет всю будущую жизнь. Человек теряет сострадание, которое стимулирует на то, чтобы помочь, пусть даже не финансово, но морально, поговорить по душам, показать тому, кому нужна помощь, что он не один, что у него все получиться. Деньги становятся едва ли не центром всего для человека, и он пойдет на все, даже на самые аморальные действия, чтобы получить их, чтобы вновь ощутить себя властным, главным над всеми, лишь бы потешить свое грязное эго. Все это начинает порождать коррупцию, одно из самых ненавистных для многих людей слово, которое сломало не одну жизнь и сломает еще множество судеб ни в чем неповинных людей. Даже если и смотреть на ситуации с разных сторон, то можно найти закономерность, что одной стороне всегда от этого будет плохо, а другой хорошо, и эти отношения едва ли можно назвать симбиотическими или сказать, что это нахлебничество - нет. Это самый настоящий паразитизм, когда одна сторона буквально наносит ущерб другой с целью выгоды только для себя. Сколько людей уже погибло в автокатастрофах, а виновников аварий так и оставляли безнаказанными? Это лишь малый и самый небольшой процент коррупции на всей земле. А все это потому, что люди не хотят себе проблем, хотят жить долго и счастливо несмотря на то, какие страшные вещи они совершили, и все потому, что они имеют слишком много денег, чтобы позволить себе такую роскошь или, если быть точнее, золотой билет в райскую жизнь. Деньги творят зло, давая власть страшным людям, не имеющих простых качеств, чувств и эмоций живого человека. И если раньше за деньги мало, что можно было купить, то теперь за деньги можно приобрести все, что хочется, вплоть до людей и чувств, которые уже не будут настоящими никогда. Когда Рейн слышал по телевизору, как один из богатых людей с чистой улыбкой на лице пожертвовал большую сумму в приют или нуждающимся людям, он никогда не верил этому, слишком хорошо знал, что богачи никогда не станут за просто так помогать бедным. Никто не узнает всей правды - были ли пожертвованы деньги или они так и остались на банковском счету грязного лицемера, что притворялся хорошим человеком на камеры. Рейн знал, что это все ложь и игра в чужие жизни, поэтому недовольно вздыхал и нервно выключал телевизор, чтобы не утонуть в той лжи, которую выдавали людям за чистую монету. Он ненавидел богачей с детства, хмуро косившись на них, когда проходил мимо в школе. Это было первое место, в котором Рейн узнал, что деньги решают абсолютно все, вне зависимости от того, кто ты и что из себя представляешь. Если и богатые дают деньги бедным, то лишь с одной целью - получить с них выгоду, пусть и совсем небольшую. Интерес накалял, Рейн не мог понять, какую выгоду могло представлять это юное дарование, не имеющее лишней марки в запасе. Он мог лишь писать великолепные картины, вкладывая в них всю свою душу и больше ничего, что могло привлечь внимание куда богатых людей. В том, что им были нужны картины художника - он сильно сомневался. Ближе к вечеру, когда лучи уходящего солнца начали дрожать на шелковой глади моря, лениво проваливаясь за волнующийся горизонт, Рейн вновь оказался на том самом пляже, медленно шагая вдоль побережья, слушая как волны мягко врезаются в песок и оборачиваются пеной. И расслабленный взгляд случайно скользнул по худой фигуре, сидящей прямо в воде, откинув руки назад и опираясь на них. Светлая одежда давно уже промокла насквозь, неприятно прилипая к телу, но юноша не замечал этого, его внимание привлекало что-то далеко за горизонтом, что-то явно несуществующее. Море, как море - думалось Рейну, когда он проследил за взглядом незнакомца, сидящего в далеке, - самая простая вода. Он был слишком далек от полетов творчества и размахов фантазии, поэтому совершенно естественно не мог понять, что такого люди находят в простых вещах, чтобы придавать им куда больший смысл? Когда фигура дернулась, будто почувствовав, что на нее смотрят, и обернулась к скучающему парню, медленными шагами мерящему расстояние берега, Рейн едва ли не застыл на месте, встретившись с глазами цвета свежей зелени, что купалась в лучах солнца, в которых диким пламенем горели огни, готовые устроить масштабный пожар. Эрих скромно махнул рукой, улыбаясь все шире, тоже узнав своего нового знакомого и приглашая его к себе любоваться восхитительным закатом. — Садись рядом, не бойся, — он тихо посмеялся, рукой проводя по прозрачной теплой глади. — Я и не боюсь, — Рейн нахмурился, не решаясь переступать границу мягкого песка и воды. — Откуда такие мысли? — Ты просто ходишь по берегу, почти не смотря на море, даже близко не подходишь, — заметил художник, озорно косясь на хмурившегося парня неподалеку. — Чем оно так тебя обидело? Просто взгляни на него, разве это не прекрасно? Когда вода переливается под солнцем миллиардами оттенков, когда тихо шумят волны, почти в такт сердцебиению. А небо? Если бы ты пришел раньше, то увидел, каким сказочным оно бывает, будто ненастоящее. Сколько раз смотрю, но даже сейчас не верю, что природа способна на создание чего-то настолько прекрасного. Неужели, ты пришел сюда не из-за этого? Взгляд перестал хмуриться, пытаясь всматриваться на мирно волнующееся море, словно желая быстрее найти ответ на этот слишком, как показалось Рейну, философский вопрос. — Не могу понять, что в этом красивого. И он не врал. Понятие красоты для Рейна, что вырос в страшных и грязных местах, сильно отличалось от понятия красоты для Эриха, который видел нечто красивое даже в простой травинке. Для стоящего на берегу юноши, слепо всматривавшимся куда-то вдаль, не существовало особенных мест или людей, ведь он просто не верил в это, с детства разоблачивший всех во лжи. Все, что было создано руками человека, так же не имело для Рейна никакой красоты, если только некую необходимость, нужду в этом предмете. Может быть, он просто не умел правильно наслаждаться природой, ее творениями, потому что в этом не было никакого смысла, никакой пользы, которая могла бы хоть как-то помочь окружающим, которая могла бы помочь самому Рейну в далеком прошлом. Поэтому он не мог искать в каких-то вещах то, чего он не видел, и врать о том, что наблюдает это и чувствует. — Твои картины и то намного лучше и красивее, — только сказал Рейн, решив, что этого объяснения будет достаточно. То ли это был комплимент, то ли вскользь сказанные слова, не несущие в себе никакого подтекста, но Эрих все равно почувствовал, как запылали его щеки от самой первой своеобразной похвалы в сторону его работ. — Но на них я изображаю ту же природу, что мы видим сейчас, — он вновь повернул голову к темнеющему небу, уже почти не различая горизонт из-за подступающей ночи. — Да, но в твоих картинах что-то есть, — он вспомнил вид заснеженных гор и едва улыбнулся. — Что-то отличающееся от реальности. И оба юноши любовались небом, пока оно не потемнело полностью, отражая свет миллиард ярких звезд, будто кто-то рассыпал что-то блестящее в темноте и посветил фонариком, заставляя переливаться всю эту красоту тысячами оттенков. Но ночью ветер не щадил никого, особенно вблизи тихого моря, ощущаясь настолько прохладно, что все люди старались уходить оттуда, лишь бы не заболеть, даже несмотря на то, что ночью становилось куда красивее и загадочнее. А заключалась эта загадочность в том, что по полупустым улицам, едва освещаемые фонарями, шли двое юношей, один из которых был полностью промокшим, сидев какое-то время в теплой воде и укрытый чужой кофтой, чтобы не замерзнуть, а другой в одной легкой майке, почти не чувствуя перемен в погоде. Их вторая встреча, причем случайная, заставила Рейна глубоко задуматься о том, судьба ли их сводила вместе или простое стечение обстоятельств без всяких замыслов. Он вообще не планировал этим вечером вновь идти к тому злосчастному месту, где едва не оборвалась его и чужая жизнь, но в последний момент его будто что-то притянуло туда, что-то по-настоящему магическое и необъяснимое, что подталкивает каждого человека делать то, чего нельзя. Быть может, он просто засмотрелся небом, наблюдая, как смущенное солнце спешит быстрее скрыться за горизонтом, оставляя все небо краснеть вместо нее, а может быть он решил дать судьбе второй шанс, ведь так и не задал самый главный вопрос, с которого и стоило начать все. Дома у бедного художника все так же было прохладно из-за сквозняков и достаточно мрачно без света, но никто не обращал на это внимание. Оглядев мастерскую будто в первый раз, Рейн решился сесть на стул, дожидаясь, пока Эрих переоденется в сухую одежду, чтобы не простыть. Все те же картины висели на стенах и стояли в углу, лишь только на полу стало намного свободнее, однако теперь можно было заметить, что они были написаны разными материалами, будь то объемное масло, изображавшее небосвод, или полупрозрачная акварель, которая спряталась в кристально-голубом озере. Но Рейну было все равно на то, чем были написаны эти картины, ведь он видел в них ту самую жизнь, ту самую свободу, в коих так нуждался, как в глотке свежего воздуха после едкого дыма. И он четко помнил, зачем пришел сюда, ведь еще одного подарка судьбы просто может и не быть. — Что за деньги ты должен тем людям? — прямо спросил Рейн, поджимая губы и осознавая, что назад свои слова он взять не сможет, а потому нужно идти до конца. Показавшийся из шкафа Эрих, уже переодетый в простую светлую кофту, внезапно замер на месте, плотно сжав челюсти и отводя встревоженный взгляд куда-то в угол комнаты, чтобы на его лицо не падал свет, выдавая его истинные переживания. Он больше всего не хотел начинать затрагивать эту тему, хотел забыть ее как страшный сон, что приснился когда-то однажды, но за который однозначно придется отвечать. От нахлынувших ощущений холодного металла на лбу и обжигающего лезвия возле шеи, Эрих вздрогнул, слишком сильно сжав в кулаки ладони, пальцы которых до боли впились в кожу. Эти ощущения забыть очень трудно, когда постоянно напоминают о них, поджидая либо на углу дома, либо в мастерской, либо на берегу ночью, когда людей становиться мало и свидетелей не остается. — Эрих? — тихо позвал Рейн, испугавшись такой реакции юного художника. Собственное имя казалось чужим, и Эрих качнулся, почувствовав, как в груди неожиданно что-то стянуло. Рейн успел только стремительно встать со стула, как юноша сдержано улыбнулся, закрывая глаза, и выставил перед собой руку, что помощь не нужна. От такой улыбки дурно стало всем, ведь оба понимали, что ничего хорошего она не значила. В ту ночь Рейн был вынужден уйти по просьбе Эриха, который сослался на то, что ему стало внезапно плохо, и он желал бы остаться в одиночестве и поспать, чтобы восстановить силы. Он не соврал, ему действительно стало плохо: в голове предательски шумело, что почти перекрывало окружающие звуки, все плыло перед глазами, размываясь в причудливые очертания чего-то неизвестного, а собственное тело отказывалось слушаться, отчего подгибались колени, стоило только встать. Нечто, похожее на панику, одолело бедного художника, трясущегося в собственной старой кровати, словно осиновый лист, с натянутым до головы тонким потрепанным одеялом, чтобы как-то согреться и успокоится. Лютый холод теперь путешествовал по его телу, навеивая ощущения прикосновений тонкого лезвия к мягкой и тонкой коже рук, голому торсу и пульсирующей от страха шее. Каким-то чудом удалось заснуть ему той ночью, вспоминая, как он увлеченно рассказывал своему последнему спасителю истории своих ярких путешествий, забывая обо всем, что их окружало. Пустая квартира выглядела угрюмо даже в присутствии своего хозяина Рейна, который мрачной тучей явился в свой дом. Он рывком стянул с себя майку и всю остальную одежду, направляясь в ванную, с грохотом закрывая за собой дверь, что задрожали стены. Рейн не мог избавиться от чувства гнева от недоверия в свою сторону, хоть и понимал, что ему никто не обязан был что-то рассказывать, даже если он и попросил об этом. Они виделись лишь второй раз за всю жизнь, и их первая встреча казалась такой правильной, судьбоносной, как признали оба, что будто два совершенно чужих человека были самыми близкими друг для друга людьми. Что же могло так сильно помешать всему этому чуду? Теперь Рейн возненавидел слово “деньги” настолько, что не хотел даже слышать его, не то, чтобы их видеть. В нынешней реальности деньги занимали самую центральную позицию в жизни всех людей, заставляя их быть зависимыми, заставляя идти на ужасные вещи для их получения. И, по всему видимому, Эрих не был исключением, хоть Рейн и верил в подобное с большим трудом, потому что видел, как сверкали его глаза свежей зелени при рассказах о картинах, и когда он сидел на берегу, смотря на убегавшее от луны солнце. Эти глаза и сам взгляд не могли быть ложью, ведь именно глаза никогда не врут, а тем более те, что сверкают детской радостью при виде каких-то простых и бытовых вещей. Рейн знал лучше всех остальных, как выглядят глаза и взгляд отчаявшегося человека, человека, чей пожар был уже давно потушен и не думал разгораться вновь. Но очень теплая вода мигом унесла своими каплями и шумом лишнюю злость и безграничное любопытство. На следующий день Рейн не планировал никуда идти, ведь за пределами дома с самого утра нескончаемыми потоками лил сильный дождь, погружая весь город с его улицами в мрак и апатию. Юноша решил заняться своими потерянными документами, пока разбушевавшаяся природа давала такой шанс. Проходя мимо окна на кухне с чашкой теплого кофе в руках, Рейн мельком оглядел то, что творилось снаружи, где было совсем безлюдно. Никто бы не вышел в такую погоду из дома, и дело тут далеко не в том, чтобы не простыть. Но проблема была в том, что Эрих помнил о кофте, которую любезно дал ему Рейн, чтобы тот не замерз, и которую нужно было вернуть в скором времени, потому что чужую вещь нельзя было держать у себя. Однако, стоило художнику открыть свои глаза ранним утром под звонко теребящие по крыше холодные капли, как в глазах все темнело, расплываясь в неразборчивую кучку. Он даже не смог сглотнуть или что-то произнести: горло обжигало зверским пламенем, от которого, казалось, спасения не было. Медленно встав со старой кровати, художник направился в ванную, где несколько минут простоял над потресканной и едва работающей раковиной, держа закоченелые руки под горячей водой. Согреться удалось слабо, и Эрих решил просто накипятить горячей воды для чая в пакетиках, что лежал в сыром, от протекающей крыши, столе уже который месяц. И вновь он вспомнил о кофте и решил, что ему все же придется отнести ее, чтобы больше не было поводов для встреч. Но где же жил Рейн? Этого бедный художник знать не мог, ведь только он приглашал к себе в гости, чтобы воспоминания о холодном ноже на тонкой коже, едва разрезающим плоть и заставляющим появляться кровь алого цвета, притупились на столько, что можно было и забыть про них. И так и вышло: он на какое-то мгновение совсем забыл, что он что-то кому-то должен, что его жизни угрожает сама смерть, ходящая за ним по пятам с приготовленной косой. Голова начинала болеть от долгих размышлений, Эрих просто решил пойти к берегу, когда дождь поутихнет, что случилось ровно к вечеру. Тучи все еще опасно нависали сверху, награждая всех жителей холодным моросящим дождем, но на горизонте уже виднелось белевшее в отражении шумевшей воды солнце, спешившее скорее спрятаться. Бедный художник, чье тело горело изнутри, маялся перед самым выходом, пытаясь разобрать, где была дверь из его мастерской. Дождь неприятно капал ему по голове, но теперь он чувствовал, как его тело начинало остывать, а в голове становилось яснее, будто убрали пелену перед глазами. Тонкая и наспех надетая одежда неприятно прилипала к телу непонятно от чего: от холодных капель воды или от пота, стекающим по всей груди и спине. На безлюдный берег едва светило солнце, почти полностью вышедшее из-под власти иссиня-черных массивных туч. Бессильный взгляд Эриха прошелся вдоль всего побережья, но так и не нашел места, куда можно было бы сесть и отдохнуть, поэтому художник рывком опустился на мокрый, слипшийся песок почти возле прибивающейся воды моря, аккуратно приподымая над собой пакет со сложенной кофтой. Несмотря на холодный бриз после сильных осадков, Эриху казалось невыносимо жарко, сидя на берегу и глядя далеко за бескрайний горизонт. Он откинулся назад, теперь всем телом заваливаясь на нечто влажное, что приятно охлаждало кожу, и положил пакет себе на грудь, закрывая глаза. — Что ты вытворяешь? Прозвенел знакомый недовольный голос наверху, а после что-то с силой потянуло за руку вверх, вынуждая подняться на ноги. Медленно открывшиеся светлые глаза внезапно столкнулись с такими же яркими лучами солнца, от чего весь мир поплыл перед художником, ощутившим как стягивало и ломимо все тело, будто выкачали весь воздух. И он бы упал, если бы чьи-то руки крепко не подхватили юношу под грудь, давая возможность опереться на себя. Тепло чужого тела так странно клонило в сон, что Эрих вновь едва не заснул, не в силах отдавать отчет своим действиям в таком состоянии. — Твое тело... Да ты весь горишь. Бедный художник не чувствовал ничего, что делали с его легкой тушей, но чувствовал, как правый бок начал гореть еще сильнее от чужого тепла. — Пакет... — слабо сорвалось с его губ. Внезапно тепло исчезло и потом появилось вновь, а потом уже Эрих не помнил ничего, впадая в забытие от высокой температуры. Зато все помнил и красочно ощущал Рейн, который нашел художника, лежащего на мокром песке в легкой футболке в такую прохладную погоду, и который ясно ощутил жар чужого тела. Эрих был настолько слаб, что позволил тащить себя до самого порога чужого дома, но вряд ли он отдавал отчет если не своим, то чужим действиям в таком состоянии. Настолько слаб, что даже не почувствовал, как его переодели в сухую одежду и напоили теплым молоком, от которого боль в горле заметно притупилась, позволяя хотя бы нормально дышать. А вот Рейн, которому ухаживать за кем-то было несвойственно и непривычно, не знал, что ему нужно было делать дальше. Пить молоко при больном горле он приучился еще с детства, так как такой напиток хорошо снимает воспаление при болезнях, и на этом его знания по оказанию медицинской помощи заканчивались. Сам юноша всегда покупал таблетки, про которые вычитывал в интернете, в разных аптеках, даже не запоминая их названий, лишь бы они помогли ему отвлечься от боли. Но сейчас таблеток в доме не было, и чем помочь - Рейн просто не знал, а бездействовать было нельзя. Он хотел спросить про то, как Эрих лечился в таких случаях, но тому удалось заснуть на кровати Рейна, маясь и ворочаясь от высокой температуры, что рука юноши остановилась в воздухе, не став будить больного. — Жарко... — тихо и измучено шептал во сне Эрих, переворачиваясь с одного бока на другой на большой постели, будто ища себе место. Знаю, думал Рейн, болезненно косясь на художника, знаю, потерпи. Единственным, что дало информацию, был интернет, где Рейн заказал кучу жаропонижающих лекарств быстрой доставкой, заплатив за нее лишние марки, потому что в ночное время большинство курьеров не работали. Оставалось теперь ждать, тихо и спокойно ждать. Холодное полотенце мягко вытирало лоб Эриха от капель пота, которые образовывались слишком быстро, почти что стекая по вискам. Свободной рукой Рейн убирал прилипшие к лицу, едва потускневшие от влаги светлые пряди волос, легко собирая их назад, на подушку. Он не умел заботиться о чужих людях, но, почему-то, сейчас его действия казались ему правильными и естественными в такой ситуации, словно так и должно быть. Но Рейн так сильно боялся ошибиться, что руки дрожали, как если бы он делал что-то не так. Бледное лицо бедного художника в свете полумрака казалось прекрасным, каким-то естественным, что Рейн просто не мог не смотреть на него. И в который раз он задавался вопросом - что же это дарование сделало не так? Природа одарила его всем, благодаря чему можно было собирать бескрайние аудитории вокруг себя: симпатичной, едва ли не кукольной внешностью, безмерным талантом к искусству написания картин, располагающим к себе характером, где внимание уже привлекали доброта и скромность. Но если такой ангел жил в совсем не райском месте, значит что-то шло не так, как должно было бы. Жизнь поистине не справедлива, давая шанс тем, кто его даже не пытается получить, вместо тех, кто делает для этого все, что может. Возможно, стоит ничего не делать, чтобы получить то, что так отчаянно желаешь. Или же сыграть в покер, чтобы проверить свою удачу того, насколько жизнь благосклонна. Но стоит ли игра свеч? И быть может, не стоило ставить их изначально, чтобы потом не пришлось убирать. Случайно на глаза попался пакет, который Рейн взял на пляже и уже успел благополучно забыть про него, оставив где-то возле входной двери. Было бы некрасиво лазить в чужих вещах, но любопытство брало вверх, поэтому он осторожно протянул в него руку, стараясь не шуметь, и вытащил что-то мягкое. Вмиг будто что-то остановилось в груди Рейна, который с удивлением глядел на свою кофту, не в силах поверить в то, что сейчас складывалось у него в голове. Ты пошел в такую непогоду, чтобы... отдать мне кофту? Звучало не очень, и юноша быстро согласился с этим. Но какие могли быть другие причины выйти из дома после сильного дождя к берегу, где холодный ветер не щадил никого, едва ли не въедаясь в кожу, и лечь на мокрый ледяной песок, что адски сковывал внутренние органы, он не знал. Принести жалкую кофту, про которую Рейн уже и забыл, что кому-то давал, было самой глупой идеей, ведь таких кофт у него было слишком много, чтобы запоминать про каждую. Как... глупо. Пару часов спустя наконец приехал курьер с лекарствами, громким звонком в дверь потревожив нервную тишину внутри. Рейн, который не любил читать инструкции к таблеткам, потому что - и так сойдет, не умрем - на это раз несколько раз перечитывал, как нужно их принимать и с какими другими препаратами совместимы. Он думал, что проблемой станет то, как он будет давать эти лекарства Эриху, не знавшему куда себя деть и вновь вспотевшему, но проблемой стало ожидание, как скоро все это подействует. Всю ночь оба не спали: один из-за жара, что прожигал тело изнутри, другой из-за долгого ожидания чуда, которое случилось лишь под самое утро. Лишь к этому времени Эрих перестал ворочаться и смог спокойно заснуть, расслабившись на мягкой кровати и перестав обильно потеть. Собственные руки плыли перед покрасневшими глазами Рейна, мечтающего поспать хотя бы час, и он не смог сдержаться, когда в его доме наступила полнейшая тишина без лишней возни и тяжелых вздохов. Он лег на другую сторону кровати, накрываясь тонким одеялом и тут же почувствовал, как сознание начало куда-то затягивать. Оба юношей проспали до самого вечера на одной кровати, для всех оказавшейся будто райским уголком, оазисом в жаркой пустыне. Эрих первым с трудом открыл разболевшиеся глаза, кладя руку на лоб, который теперь был не горячим благодаря лекарствам. Кожа все еще была неприятно липкой, да и волосы оказались влажными и сальными, собранные назад на подушку. Он не помнил, как оказался здесь, в чужом месте, помнил только невыносимый жар, разливающийся по всему телу и приятную охлаждающую влагу. Осторожно поднявшись на локтях, Эрих испуганно замер, с беспокойством осознавая, что он находился без верхней одежды в совершенно незнакомом ему месте. Не только лицо, все тело было липким, что захотелось снять с себя эту мерзкую кожу. А потом изумрудные глаза поймали в лучах уходящего солнца спящего рядом Рейна, который сладко сопел, по шею укрывшись одеялом, и беспокойство бушующей волной охватило бедного художника - судьба преподнесла ему не самый лучший сюрприз. Он тут же вскочил на пол, едва не запутавшись в простыне, что грозило опасным падением, и тревожно начал оглядываться по сторонам со стремительно краснеющим от негодования и страха лицом в поисках своей одежды, но заблудился взглядом в этой унылой серой и большой квартире. Три комнаты, что находились в распоряжении Рейна и вправду были очень мрачными хотя бы потому, что стены и потолок были выкрашены в серые тона, что с одной стороны расширяло комнату, но с другой сильно давило на подсознание. Самая большая комната была спальней и кабинетом одновременно, где Рейн и отдыхал на кровати за прозрачной перегородкой во всю стену, и работал за современным столом, где были компьютер, ноутбук, принтер и вся другая необходимая для работы техника. Случайно проскользнул Эрих взглядом по ровно лежащим тетрадям на столе и не удержался провести по ним пальцами, обнаружив, что они были вовсе не пыльными. Собственно, самой пыли не было нигде: все рабочее место Рейна было настолько чистым и убранным, что становилось не по себе. Рядом был темный высокий шкаф, элегантно вписывающийся в интерьер комнаты, будто его подбирали специально под этот серый полумрак, и больше в ней не было ничего. Только окна были украшены по бокам плотными темно-серыми шторами. Средняя комната была гостиной, но так как Рейн не любил гостей и мало с кем был знаком, то он называл ее комнатой релаксации. В таком смысле слов серые стены приносили лишь плюсы, так как обладали успокаивающим свойством, позволяя расслабиться, особенно на большом мягком диване, напротив которого висела большая плазма последней модели. Где-то стояла гитара на подставке, где-то красовался электрический синтезатор, сбоку висело баскетбольное кольцо, в углу стояли велосипедная и беговая дорожки, пара книг, лежащих скромно на тумбочке, прибитый на стене турникет для подтягиваний. На первый взгляд может показаться, что здесь живет достаточно интересный творческий человек, который каждый день занимается чем-то новым, но если присмотреться лучше и заметить пыль, а также и очень хорошее состояние всех перечисленных предметов, то можно догадаться, что это далеко не так. И самой маленькой комнатой оказалась кухня с небольшим обеденным столом в центре, где воцарились ужаснейшие пустота и порядок. Эриха, у которого уже начинало рябить от количества серого в этой квартире, а может от недавней лихорадки, едва замечал планировку комнат, ведь все, что он так отчаянно хотел найти - были его вещи. Он обнаружил их аккуратно сложенными, чистыми и лежащими на стиральной машине в ванной. Теперь в его голове начинался твориться настоящий бардак от всего увиденного и произошедшего, особенно после того, как дверь за спиной неожиданно скрипнула. Эрих дернулся, испуганно разворачиваясь, будто обнаружили дикого зверька, и тут же его лоб ощутил приятную прохладу чужих пальцев. Взгляд Рейна был затуманен из-за долгожданного сна, но он отчетливо смотрел на потерянного художника в своей ванной. — Ты все еще горячий, нужно померить температуру, — он опустил руку и повернулся к полочкам, доставая оттуда пару полотенец. — Можешь принять теплый душ, но только быстро, иначе станет хуже. Одежду я тебе подберу. Или можешь надеть свою. Дверь закрылась и Эрих вновь остался один, все еще не понимая, что же все-таки произошло. Он переживал, что мог заявиться в этот дом в алкогольном опьянении и устроить здесь настоящий погром. Так я заболел... От внезапно пришедшего понимания произошедшего, Эрих не знал, радоваться ему или начинать беспокоиться. Опять они встретились, и если это была не воля судьбы, то какой-то явно злой рок. Тем вечером бедный художник спокойно принял теплый душ, наконец-то освобождая себя от противной липкости, и переоделся в свою чистую одежду, решив, что просить чужую будет некрасиво. Вспомнил про кофту и рассказал про нее, но Рейн уже обо всем знал, сказав лишь короткое - не стоило. Тот признался, что, прогуливаясь по холодному вечернему берегу, когда уже солнце едва отражалось в лужах, увидел лежащего на песке юношу и даже не сразу признал в нем своего нового знакомого. Рассказал и про его ночной жар, который утих лишь под удивительно теплое утро, и пару раз осадил, что не нужно было из-за такой ерунды так себя мучить. Бедный художник начал чувствовать, как неприятное чувство вины обволокло его душу, заставив опустить голову и насильно молчать, даже не сумев извиниться за то, что поступил так нелепо, за то, что нагло занял место в чужом доме и за то, что заставил малознакомого человека беспокоиться и тратить на себя ценное время. Но он ничего из этого не мог высказать, лишь медленно дул на горячий чай, грея лицо от поднимающегося пара. Но вот молчать не мог Рейн, который вновь решил завести разговор про бандитов, отбросив свой внутренний голос, который говорил, что так поступать совсем неправильно. И этот вопрос вновь сбил весь и так уже унылый настрой бедного художника, сначала молчавшего, но все же решившего начать рассказывать все, что с ним на самом деле приключилось. Он говорил тихо, обрывисто, будто их мог кто-то подслушать, сжав в руках кружку настолько, что побелели пальцы. Несколько месяцев назад Эрих и его друг, а по совместительству еще и старый коллега по подработке, решили открыть свою мастерскую в центре городе, где они могли бы писать новые картины и размещать все свои работы на общее обозрение, чтобы люди могли наслаждаться их творчеством. Но им не просто не хватало денег, их было ничтожно мало, чтобы оплатить аренду здания с последующим ремонтом в нем и закупкой всех необходимый материалов. Кредит в банках не одобряли, потому что у них не было постоянного дохода и долг они просто не смогли бы возвращать. Эрих чувствовал, что их затея, безумная и недостижимая мечта не удается, поэтому предложил отложить эту идею, а пока работать над новыми картинами, выставляя их на улице, чтобы привлечь хоть какое-то количество зрителей, быть может найдутся те, кому будет по душе их творчество. Его друг не признавал поражения, хоть и согласился сконцентрироваться на другом деле, а через какое-то время он объявил, что знает, где взять все недостающие деньги. Наивному бедному художнику, что так яро верил в добро и в честность по своей природе, досталась самая грязная работа, о которой он и не догадывался. Друг внезапно оказался больным и в день важной встречи попросил юного художника встретиться с людьми, которые дадут нужную сумму. А когда те попросили данные для связи, то Эрих, не раздумывая, назвал свои, поняв, что полных данных друга он не знает. Деньги были уже на руках, и художник, вновь чувствуя некое оживление в своей душе, активно присматривал здание для будущей мастерской, уже во снах видел ее грандиозное открытие при большой толпе людей. И в один из прекрасных дней его друг просто исчез вместе со всеми деньгами, не оставив после себя ничего: ни записки, ни письма. Вскоре Эриха нашли те самые люди, что давали ему деньги, требуя вернуть их вместе с накопившимися процентами, почти составлявшими ту сумму, что была взята. И после этого вся жизнь беззаботного художника, мечтавшего показать людям всю красоту искусства, превратилась в настоящий кошмар. — Его можно найти, — произнес Рейн после долгого рассказа и последовавшей за ним паузой. — Если знать основные приметы... — Я не знаю о нем ничего, кроме имени, — горько усмехнулся в ответ Эрих, с сожалением смотря на дно пустой кружки у него в руках. — Искать его - настоящее безумие. А ту сумму, которую я должен вернуть... У меня ее просто нет. Тишина обрушилась на обоих юношей самым тяжелым камнем, но каждый нес его по-своему. Для каждого это было свое бремя, для кого-то более тяжелое, для кого-то менее, но вес осознания ощущали оба. Бедный художник не поднимал взгляд после всего того, что наговорил, все еще рассматривая дно стакана, в котором ловил свое слабо выраженное отражение. Он был обречен, обречен даже больше, чем тогда, когда без марки в кармане переехал в новый город, чтобы начать новую жизнь; когда он не смог поступить в художественный университет; когда взял в долг деньги, которые ему не по силам вернуть обратно. Был обречен от собственных мыслей, что безумно появлялись и исчезали в ту же секунду у него в голове. — А в прочем, забудь о том, что я тебе сказал сегодня, — Эрих осторожно поставил стакан на стол, но взгляд так и не поднимал. — Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. В первый раз я же не успел рассказать тебе про все картины. Помнишь, в углу над озером висел вечерний сад? Это место находится во Франции... И вновь вокруг юношей был воссоздан тот маленький уютный мир их полной изоляции от страшной внешней действительности. Рядом не было ни одной картины, но они были и не нужны: бедному художнику достаточно было просто описать словами то, что он творил на холстах в своей мастерской, как это тут же воплощалось перед их глазами, обретя краски и форму. Ту ночь Эрих провел в доме Рейна, чувствуя, что жар и простуда все еще брали над ним вверх, да и возвращаться домой ему впервые как-то не захотелось. Пусть то место и было заполнено цветными рисунками с пола до потолка, но они никогда бы не смогли заменить присутствие живых людей, то тепло, что могут дать лишь сами люди друг другу. Здесь же было совсем иначе: до ужаса серые стены, мрак и идеальный порядок, будто что-то бездушное; но общество Рейна делало все таким незначительным и таким несерьезным, что на какое-то мгновение Эрих перестал что-то замечать вокруг, увлеченно рассказывая свои истории тому, кому и вправду было интересно их слушать. Конечно же Рейн их слушал, не забывая вовремя давать лекарства, привезенные курьером днем ранее, записав на листочке, когда их нужно принимать. Но его сознание было занято не совсем тем, что пытался донести до него бедный художник, почти ни на мгновение не замолкая. В голове все еще была история про деньги, про которую юноша попросил забыть и больше не возвращаться к ней, однако не так просто что-то выбросить из памяти, когда оно требует соображения и раздумий. Он пережил такое предательство, но не выглядит отчаянным, Рейн удивлялся, смотря на пляшущие искры в зеленоватых глазах художника, я бы так не смог. Почувствовать нож в спине, ощутить невообразимую боль, увидеть, что рукоятка находиться в руках человека, который никогда бы не мог оказаться на этом месте. И главное - осознать, что это бы произошло в любом случае, ведь все шло к печальному исходу с самого начала. Предать доверие может лишь тот, кто никогда не доверял. И Рейн слишком хорошо знал эту истину, казалось, с забытых ему времен. Утром, когда теплое солнце уже было в зените, раскрывая весь мир, бедный художник вернулся в свой дом с целым пакетом лекарств, что дал ему Рейн, едва ли не настойчиво впихнув ему в руки. За эту ночь Эрих тоже немного разузнал о своем товарище. Например то, что его полное имя было Рейнольд, но сокращенная форма полюбилась почему-то больше и он стал использовать именно ее; что в его владениях было еще два дома в других частях страны, куда он ездил, когда наскучит здесь; а также имел машину с личным водителем, с которыми редко, но путешествовал по странам. Рейн был лишь в Швейцарии, когда поправлял свое здоровье, в Лондоне, являясь учеником по обмену, и в Афинах, когда перепутал и купил не тот билет на самолет ночью, поэтому кратко описал то, что успел увидеть там. Он не был мастером слова, не мог так же красиво вести рассказ, как это делал художник, он рассказал лишь про то, что в Кюснахте было очень много всякой природной живности и в целом довольно спокойно; в Лондоне, на удивление, было достаточно солнечно и тепло, что можно было позволить себе прогулку по Тауэрскому мосту до Собора Святого Павла; а в Афинах было слишком прохладно для такого жаркого города, что позволило ему взять небольшую экскурсию и увидеть театр Диониса, в котором на представлениях в свое время присутствовал сам император Рима Адриан. Свободное время Рейн проводил дома, занимаясь работой в компьютере, из-за чего его осанка давно стала не совсем идеальной, хоть он и старался контролировать себя и держать спину во время работы ровно. Рейн тонул в рутине бесконечных дел, что едва не сошел с ума, печатая одни и те же документы под ярким холодным светом лампы глубокой ночью, когда за окном стояла гробовая тишина. И наступление лета, когда наконец смог взять себе заслуженный отпуск, показалось ему просто благословением судьбы. Прогулки по городу, и, в частности по пляжу того самого судьбоносного моря стали для него настоящим отдыхом. Рейн почувствовал себя живым, впервые за очень долгое время. Разговоры с бедным художником будто вновь раскрасили его серую жизнь цветными оттенками, добавили яркости и сочности, пробудили забытые эмоции и ощущения, которые практически растворились на фоне одиночества. И вечером Эрих наведался к своему новому знакомому, никак не ожидающего такой встречи, с небольшим чемоданчиком в руках. Пропустив художника к себе в дом, Рейн пригласил его в гостиную, все еще не понимая, зачем тот пришел снова, даже если на душе становилось немного спокойнее от чужого присутствия. — Я хочу попробовать нарисовать тебя, — озвучил Эрих с задором в глазах, разместившись в середине комнаты на стуле. — Может, мы больше и не встретимся, но пусть хоть так тебе останется память обо мне. Извини, я не предупредил заранее о своем приходе. — Не встретимся? — переспросил Рейн, восприняв только самую середину диалога и чувствуя, как внутри что-то зашевелилось, неприятно сжимая легкие. — Ну, дороги людей часто расходятся, особенно неожиданно. Никогда не знаешь, когда это произойдет. Я взял самое необходимое, думаю, закончу за два дня. Если занят, то не обращай на меня внимание, мне достаточно просто держать тебя в поле зрения. — Сколько будет стоить твоя работа? — Рейн сел на диван, заглядывая взглядом в окно, находящееся за юношей. — Стоить? Это подарок, не нужно ни за что платить, — Эрих слегка улыбнулся, будто этот вопрос его позабавил. Хоть Эрих и сказал, что не стоит обращать на него внимание, сделать это оказалось куда сложнее. В такое время Рейн был совершенно ничем не занят, поэтому мог просто спать, но сейчас уж точно не позволил бы себе так просто лечь на кровать, да и заснуть под таким пристальным взглядом у него вряд ли бы вышло. Художник достал из чемоданчика складной мольберт, по всему видимо самодельный, и раскрыл его, попутно вытаскивая криво натянутый холст с подрамником небольшого размера. Затем он неторопливо достал целую кучу тюбиков разных цветов, скорее всего красок, как подумалось Рейну, и напоследок вытащил палитру, расположив ее на подставке перед собой. Взгляд художника задумчиво прошелся по белому холсту, от волнения его ладошки вспотели настолько, что кисточка была готова просто выскользнуть из его рук. И всеми силами он старался не смотреть на своего знакомого, лишь бы не зацепиться за выжидающе смотрящие на него же темные глаза. — Почему именно два дня? Я думал, опытные художники рисуют не так долго, — решил прервать неловкую паузу Рейн, отводя взгляд куда-то в сторону. — Я просто хочу, чтобы портрет получился идеальным, чтобы каждая деталь была изображена. Это требует куда большего времени, чем ты думаешь. Да и я не настолько опытен, чтобы быстро рисовать. Все зависит от настроения: могу одну картину написать за пару часов, а могу и вовсе на месяц растянуть. Просто я так устроен. Не могу заставлять себя что-то делать, если не хочу. Художник все же слегка смотрел на своего натурщика исподлобья, поспешно отводя смущенный взгляд обратно на холст. Ему нечасто выпадала возможность писать людей, можно было сказать, что художник старался избегать подобного всеми силами. Он видел много взглядов, но совершенно не мог выносить, когда кто-то слишком долго пытался смотреть ему прямо в душу, будто пытаясь разгадать его секреты и тайны. Незаметно выдохнув, он выдавил пару красок на палитру и приступил к написанию. — Почему ты живешь в такой нищете, если можешь продавать свои картины и нормально зарабатывать? — Рейн слегка облокотился на спинку дивана, чтобы не чувствовать напряжение в теле. Рука с кисточкой на мгновение остановилась в воздухе, не давая сделать очередной темный мазок фона. — Я никогда не хотел продавать их, — рука двинулась вновь, и работа была возобновлена. — Я хочу, чтобы любой желающий мог смотреть на них и представлять, будто сам находиться внутри картины, чувствует природу, погоду, климат. Чтобы человек мог путешествовать, просто смотря на пейзажи. Чтобы чувствовал то, на сколько прекрасный вокруг него мир, чтобы он обратил внимание на него. Разве не чудесно смотреть на небо и осознавать, что самое красивое всегда окружало нас, нужно было всего лишь поднять голову. Вот ты, ты же видел мои картины. Ты же почувствовал что-то когда смотрел на них? Рейн дернулся, будто его ударили под дых. Чувствовал ли он что-то, когда смотрел на картины? Соврал, если бы сказал, что да. Он не понимал творчества, никогда не интересовался им, для него - что пейзаж, что натюрморт или портрет - все бессмысленно и одинаково. Подумаешь, лес он нарисовал, вспомнились Рейну слова его покойной матери, выйди на улицу, там такой же лес стоит и что? Что необычного то? После этого мальчик больше не мог интересоваться творчеством, перестал понимать толк в картинах и вообще теперь не видел в них смысла. Поэтому и картины юного художника не могли заставить испытать его то, что он никогда не чувствовал и не ощущал. Однако, как и сказал Эрих, ему удавалось путешествовать с ним по мирам, но не смотря на картины. Эрих, это юное дарование, был центром творчества, центром того маленького мира, что он сам и создал. И что бы он ни делал, каким бы образом он ни пытался показать свое мировосприятие, он бы достиг своей цели любыми путями, потому что его романтическая душа была просто переполнена ощущениями, поэтому и делать каких-то грандиозных вещей не нужно было. Художник незаметно выглянул из-за холста, все так же ждущий ответа, и одного выражения лица Рейна было достаточно, чтобы узнать ответ на свой вопрос. — Да даже если ничего не почувствовал - ничего страшного, — но рука задрожала еще сильнее, создавая на холсте ненужные разводы, пока взгляд наблюдал за чужими сомнениями. — Даже известные всему миру картины не всем нравятся. Но Рейн не мог ничего ответить, как бы не хотел, ему оставалось лишь молча сидеть, смотря куда-то в стену и поджав губы. Вопреки своим действиям, ему симпатизировало творчество Эриха, хоть и не в отдельных картинах, а в общем и целом. Он впервые так заинтересовался кем-то, что хотелось узнать эту загадочную личность подробнее, глубже, чем он мог увидеть. Оставшийся вечер пролетел незаметно для всех. Юноши в процессе своего занятия делали перерыв, в котором Рейн включил свет в доме, потому что солнце уже давно упало за горизонт, погружая небо в полумрак, и предложил Эриху выпить чаю на кухне, от чего тот не отказался. Рейн внимательно следил за каждым движением художника, замечая даже то, как он дышал. Заметил, когда тот держал кружку, что его пальцы были в глубоких мозолях, вероятно от твердой кисточки. Поднял взгляд и наткнулся на усталую улыбку, которая держалась из последних сил, слегка покусанных губ, что недавно едва ли в агонии шептали - холодно - и с большим энтузиазмом рассказывали историю своих картин. И эти яркие зеленые глаза, искра в которых сияла только ярче с каждым днем, сейчас тоже были уставшими, полуприкрытыми, смотрящие куда-то в кружку. Пока что-то не капнуло на идеально чистую поверхность гладкого деревянного стола. Рейн тут же поднял взгляд выше, ощущая, как неприятное чувство вновь начинало стягивать грудь, ноя, будто что-то вороша внутри. Эрих сразу прикрыл глаза рукой, как только понял, что дал волю своим эмоциям, пытаясь безуспешно остановить внезапные слезы. — Прости, я... — Эрих начал глупо оправдываться, стараясь быстрее привести себя в порядок. — Я не хотел. Оно само, я просто... Улыбка медленно уходила с его лица, на нее уже просто не осталось сил. Руки начали содрогаться, в любой момент готовые отпустить пустую кружку, чтобы наконец выпустить то напряжение, скопившееся за последнее время в молодом сердце. Слезы тихо падали на стол, стекали по бледным рукам на штаны и кофту, оставляя на одежде потемневшие неровные круги и другие причудливые формы. Он поставил кружку, помогая себе второй рукой вытереть слезы и что-то бесполезно шепча себе под нос, будто вновь о чем-то моля. Рейн сидел напротив в полной растерянности, почти с жалостью смотря на юного художника, как на маленького ребенка, которого сильно отругали. Не умел утешать таких людей и даже не предполагал, как это делается, но так неприятно тянуло где-то в груди, такое ощущалось за долгое время впервые, что Рейн неосознанно и с некой опаской потянул руку и мягко положил ее на плечо Эриха. — Мне нравиться твое творчество, — Рейн хмурился, подбирая слова. — Но я ничего не чувствую, когда смотрю на картины. Я вырос таким и вряд ли смогу измениться. Утешать плачущего человека тому, кто не умеет помогать и сочувствовать другим, который и сам недавно выбрался из бесконечной тьмы небытия, где забываешь собственное имя, даже сложно было представить. Рейн никогда не помогал другим, потому что вокруг него либо были уже сильные люди, которые могли помочь себе сами, либо его помощь злостно отвергали непонятно по каким причинам. Люди должны помогать себе сами, однажды сказал он своим одноклассникам, иначе, какой смысл в жизни, если даже за собой не можешь присмотреть. Если ты не можешь до себя достучаться, - никто не сможет. Но его точку зрения ровесники не разделили и перестали общаться с ним, отделив его от всего класса. Однако он всегда придерживался сказанных слов - вытаскивал из различных проблем и трудностей себя только он сам, никогда не прося ни у кого помощи. — Дело не в твоих словах... — тихо шептал художник в почти идеальной тишине, если бы не всхлипывал постоянно. — Я... Сейчас это пройдет... Извини. Чувство чего-то страшного будто только усиливалось, нагнетало, заставляя переключать все внимание только на себя. Что-то не так... И Рейн чувствовал, как тряслось плечо художника под его рукой, как дрожало его тело, будто наперекор его успокаивающим словам. Могла ли подводить его интуиция, или же то была просто игра его разума от таких перемен, вызванных юношей, что сидел и не мог успокоиться, с отчаяньем, мертвой хваткой цепляясь за руку хозяина дома, где они находились? Могло ли все это быть просто игрой, чтобы вызвать к себе сочувствие, так необходимое для человека одинокого и эгоистичного? Цепляться за других людей, убеждая себя, что они нужны, но не осознавая, что только для того, чтобы потешать свое собственное эго, утопая в их бесконечных комплиментах и похвалах. Не есть ли это один из главных пороков человечества - эгоизм? Как мало нужно, чтобы оказаться в нем, и как нужно много, чтобы его избежать. Но, смотря на бесчисленные картины и слушая столько же бесчисленных рассказов, Рейн не мог даже думать о том, что художник перед ним плакал только потому, что хотел получить сочувствие и признание с другой стороны. Так не мог себя вести человек, который ни разу не сомневался в том, что он делал, особенно пытаясь донести из лучших помыслов свое мировоззрение окружающим людям. Не эгоизм двигал Эрихом, далеко не он. По крайней мере, таковы были мысли Рейна. Когда Бедный художник немного успокоился, он попросил остаться на ночь в доме Рейна, на что тот согласился. Ближе к ночи Рейн разобрал кровать и приготовил для гостя спальную одежду. — Ты когда-нибудь задумывался о том, насколько огромная наша вселенная? — спросил Эрих, укрывшись по голову одеялом, лицом к хозяину дома. — Конечно, — ответил он, едва повернув голову к собеседнику. — По сравнению со всей вселенной даже наша галактика кажется каплей в море. — А мы, по сравнении со вселенной, еще меньше, — художник чуть улыбнулся, умиротворенно закрывая глаза. — Так получается, чтобы мы не сделали, это все равно не будет иметь никакого значения в пределах галактики, и тем более, вселенной. О нас даже никто не вспомнит через года после смерти, а через века даже не будут знать, что такие люди вообще были. Может и нет смысла к чему-то идти, если все равно ничего не измениться? Рейн тоже закрыл глаза, представляя масштабы изученного им космоса. Он не разделял точку зрения своего знакомого, ведь знал множество людей, которые совершили открытия, значительно продвинувшие сферы наук, взять даже то же изучение космоса. Если бы люди не стремились к чему-то, то невозможно было бы что-то создать, и никакого прогресса на земле так и не случилось бы. Да и зачем жить лишь для того, чтобы совершить какое-то грандиозное открытие, влиявшее на вселенную, если нужно жить в большей степени для себя? И не важно, имеют ли цели в жизни смысл или нет, если это именно то, что хочется делать. Художники, что стали знаменитыми, тоже не создавали свои шедевры для того, чтобы изменить что-то за пределами Земли, нет, они делали это для себя и других людей. Если это то, чего они хотели, то почему бы просто не следовать своим желаниям? — А ты хочешь изменить весь мир? — в ответ спросил Рейн, мысленно кивнув своим рассуждениям. Но Эрих промолчал, лишь только губы дрогнули, стирая с лица улыбку. После достаточно длительной паузы Рейн подумал, что юноша больше не желает продолжать разговор и хочет спать, поэтому не стал дожидаться продолжения диалога. — Я думал, ты ответишь иначе. Эрих поспешно развернулся, поворачиваясь спиной к хозяину дома, и Рейн не стал его больше донимать. Оставшуюся ночь они просто спали, отвернувшись каждый друг от друга. Теплая вода едва касалась голых ступней Рейна, смотрящего куда-то далеко за горизонт моря, что казалось таким бесконечным. Он чувствовал, как в его лицо врезался острыми шипами ледяной ветер, но почему-то закрыться от него руками юноша никак не мог - тело просто не слушалось его. Солнце, казавшееся неестественно огромным для его привычных размеров, освещало все так же неестественно алым, багровым светом, что даже вода перестала имеет свой привычный бирюзовый оттенок, раскрасившись в страшные цвета. Даже небо было будто залито красными красками. Рейн нагнулся, опуская руки в воду и черпая ее в ладони, но ужаснулся, когда заметил, что это была даже не вода, что-то вязкое, неприятно стекающее по рукам алой жижею. Лицо юноши побледнело, когда он уловил запах чего-то металлического и тогда, наконец, до него дошло, что это была не морская вода, а кровь. Едва солнце коснулось глади воды, как она тут же начало выходить из своих берегов из-за внезапных приливов. От захлестнувшей в один миг паники Рейн споткнулся, отходя назад, и упал на песок, тут же оказавшись по пояс в огромном море крови, что только продолжало пребывать. Страх нагонял, бился так сильно, как птица в лапах смерти хищника, но Рейн не мог ничего сделать, только сидел и смотрел, как вода становилась все выше, пока его самого не затянуло под нее. Настойчивый и отчаянный стук обо что-то стеклянное заставил Рейна медленно открыть глаза в самый сумрак ночи. Теперь перед ним было не море и даже не кровь, что затянула его на дно, а потолок его квартиры и мягкое одеяло. Звук стука привел сонный взгляд юноши к окну, где уже стоял силуэт, что-то пытающийся сделать, вытянув руку за стекло. — Давай же, — едва слышно прошептал Эрих, будто пытаясь что-то поймать. — Как же тебя угораздило-то? Рейн же просто наблюдал, не в силах произнести ни слова из-за тревоги, как будто дикий зверь пытался выбраться из клетки. Внезапно художник что-то поймал, а в следующий миг отпустил обратно в небо. Только он повернул голову, как столкнулся с взглядом сверкающих в темноте карих глаз, что наблюдали за каждым действием. — Рейн, я думал, ты спишь, — растерянно, но чуть громче произнес Эрих, заведя руку за шею. — Значит, птица разбудила и тебя? Я хотел тихо ей помочь, но, видно, у меня не получилось сохранить тишину. — Птица? — переспросил Рейн и собственный голос показался ему ужасно отчужденным. — Птица, наверное, потеряла ориентир и билась в это окно, но я помог ей улететь. Но птицы не бьются просто так в окна. В темноте Рейн ничего не видел и знал, что его лицо тоже не было видно. Его пальцы были заледеневшие от ужаса, что сейчас медленно поглощал юношу, затаскивая в свои мрачные мертвые глубины его безвольное тело, в самую тьму, откуда, казалось, нельзя было выбраться. Рейн словно тонул посреди океана, где не видно берегов, а вокруг только темнота. Ужасный сон, который медленно становился реальностью. Когда во всеобщем спокойствии юноша единственный, кто с отчаяньем пытается спастись. Лишь холодная вода обволакивает тело все сильнее, все крепче завлекая в свои вечные объятия. Той ночью Рейн так и не спал, с тревогой смотря в потолок. Он никогда не испытывал подобной тревоги, а потому весь тот ужас нахлынул на него сильнее обычного. Что-то произойдет, думал он, слыша, как гулко ритм сердца отдавался в висках и ладонях, что-то точно произойдет. Повернув голову, он заметил, что Эрих спал, свернувшись и плотно укрывшись одеялом. Светлые волосы растрепались на подушке, закручиваясь в непонятные фигуры, что Рейн едва подавил в себе желание потрогать хотя бы прядь, чтобы удостовериться, что ему не мерещится тело художника, что это не тот мрачный сон. Обветренные губы были слегка приоткрыты, слышалось тихое сопение, и теперь казалось, что все в порядке, что нет никакой угрозы или ощущения чего-то страшного. Не это ли было спокойствием и гармонией? Эрих казался таким несуществующим, что дотронься едва, и он окончательно исчезнет, отчего Рейн и сам не заметил, как почти незаметно поднес ладонь к губам безмятежно спящего художника, ощутив теплое дыхание, что приятно грело кожу, лишь бы развеять иллюзию хрупкости. Он вздохнул, отвернув голову к окну, где уже начинало едва светлеть, предвещая начало нового дня. Стоило Эриху встать, когда солнце уже начинало греть его лицо, как он тут же принялся доделывать портрет Рейна, отказавшись от завтрака, но хозяин дома заставил художника хотя бы перекусить теплыми тостами с чаем. Утро начиналось хорошо, даже во многом лучше, чем все предыдущие дни. Спокойно, никуда не торопя никого, будто само давало шанс продлить те прекрасные мгновения, которые воцарились в гостиной. Художник что-то писал на холсте, на удивление, постоянно смотря на Рейна, которому становилось еще больше неловко от таких прямых взглядов, что буквально будто видели его насквозь. Но для Эриха теперь все это не имело никакого значения, он внезапно стал спешить, чтобы быстрее дорисовать портрет и подарить его своему знакомому. Он не замечал даже быстро бегущее время, которое уже показывало неизбежно приближающийся вечер. — Мне нужно вернуться домой, — художник внезапно встал со стула, потянувшись от усталости, чтоб размять мышцы. — Я забыл взять лак, чтобы покрыть картину. Только не смотри ее! Она еще не закончена. — Хорошо, — Рейн спокойно кивнул, тоже встав, чтобы проводить своего знакомого. С его уходом Рейн стал ощущать какую-то пустоту. Но теперь задавался вопросом - была ли она раньше, что он ее не замечал или же это было нечто иное? Нечто новое и такое смешанное чувство, но юноше оно нравилось. Быть может, что-то впервые за долгое время шелохнулось внутри него, будто мир стал совсем другим, не таким, каким был раньше, и даже не таким, каким он представлял его себе. Все было совсем другим. Если бы подобные встречи и разговоры происходили бы чаще, раз уж судьба сама давала этот крохотный шанс на спасение, то возможно, Рейн бы вновь обрел краски этого мира, реального, а не вымышленного. Надежда разгоралась в едва бьющемся сердце вместе со страхом. Все практически нереальное начинало казаться возможным до того момента, пока бедный художник не вернулся совсем пьяный с баночкой лака в руках, едва ее держа. Улыбка расцвела на его лице, словно первые цветы после холодов при появлении солнца, а в глазах плясали озорные огоньки, которые расплывались в теплых лучах уходящего светила. Он, шатаясь, дошел до холста, что стоял возле окна, едва не повалив окружающие вещи, стоявшие на достаточно приличном расстоянии. Рейн даже не рискнул зайти в комнату, уже полностью пропахшую перегаром, стоя на пороге и не понимая происходящего. — Зачем ты выпил? — спросил он, наблюдая, как художник почти уронил картину, поймав ее перед самым полом, едва самим не упав. — Все в порядке, картина цела, — казалось, Эрих вообще не слышал ничего вокруг, лишь неприятно растягивал гласные, что резало слух. — Эрих! — жестко прервал хозяин дома. Сердце Рейна снова стянуло металлической леской, что тяжело было даже дышать, не то, чтобы внятно говорить, хотя пьян был здесь далеко не он. Что-то опять нагнетало, было странным, начиная с прошедшей ночи и заканчивая запахом терпкого алкоголя, быстро распространившегося по комнате. Даже улыбка не походила на что-то искреннее, как тогда, когда бедный художник вел паутину рассказов о картинах, что хранились в его мастерской. Это была фальшь, которую Рейн научился распознавать слишком рано. Художник поднял на юношу удивленный взгляд мутных глаз, будто не понимал, о чем речь, а после звонко рассмеялся, облокотившись руками на спинку стула, чтобы не упасть. — Я просто выпил, что такого? — его брови поднялись так, будто он говорил совсем обыденные вещи, при этом его глаза не теряли напускной задорности. — Неужели я не могу отпраздновать завершение этой чудесной картины? — Эрих, что произошло? — Рейн с опаской оглядел знакомого, чувствовал, что что-то было не так. Он еще не видел художника пьяным, но предполагал, что тот не притрагивается к алкоголю, словно он сам противоречил тому, что мог употреблять спиртные напитки. Но Эрих продолжал смеяться, как если бы ему рассказывали кучу смешных анекдотов, все еще облокачиваясь на стул. Смех, который резал уши Рейна, ведь он так неискренне звучал, словно кто-то насильно заставлял его улыбаться, словно от этого зависела его жизнь. — Скажи мне, что случилось? — Рейн пытался достучаться до художника, но все было тщетно, тот будто не слышал ничего вокруг, продолжая тихо смеяться. Пока Рейн не подошел в плотную и как следует не встряхнул знакомого за плечи, что тот перестал улыбаться, смех затих, и он недовольно скорчился от боли. Теперь растерянные карие глаза, ищущие хоть какой-то ответ, смотрели на мутный зеленый, что почти что пылал гневом. Художник попытался вырваться из хватки, не стесняясь показывать свою силу, но в пьяном состоянии не мог сделать этого, оставалось лишь грубо оскорблять Рейна, надеясь, что тот опустит его сам. Эрих начинал психовать, будто малое дитя, пока буря эмоций, испускаемая гнев, не утихла спустя какое-то время, давая волю внезапным слезам. Он перестал сопротивляться, наоборот, невольно размяк в чужих руках, ладонями закрывая глаза. — Я хочу жить... — ноги бедного художника подкосились от слабости и влияния алкоголя, и он осел на пол, чувствуя, как непрерывно билось в нем еще живое сердце. Мягко присев Рейн еще сильнее почувствовал шлейф алкоголя, но все же аккуратно дотронулся до плеча Эриха, которое еще секунду назад с силой сжимал, и тот ухватился за эту ладонь настолько крепко, насколько позволяла его сила сделать это. Его руки были мокрыми от слез, но Рейн не стал сопротивляться, он не понимал, что происходит. Не понимал, почему его сердце так ненормально билось, что-то предвещая, что-то страшное. Не понимал, почему же так невыносимо было потерять то, что давало ему тысячи историй, которые были интереснее, чем сама его жизнь. — Пожалуйста, не приходи в мою мастерскую больше, — художник словно умолял об этом, глотая свои слезы и сильнее сжав чужую ладонь. — Что? — Рейн растерялся от таких слов. — Забудь меня, слышишь? Меня никогда не было, никогда... А после он неожиданно резко поднялся на ноги, отпустив руку хозяина дома, едва не упав, и быстро поплелся к выходу, что даже громкий выкрик его имени и почти схваченная Рейном рука не остановили его. Рейн чувствовал, как все начинало выходить из-под контроля, который он никогда не имел. Его утешала только одна мысль, что Эрих повел себя так потому, что пьян, и что завтра осознает, что наговорил и наделал. В любом случае, картина была все еще не закончена и Рейн не хотел нарушать данное художнику обещание. Ему стало тревожно, когда он вновь один засыпал в своей спальне. Страх былых времен не покидал его слишком давно, чтобы даровать спокойную жизнь. Так еще и истерика на пустом месте Эриха, напившегося без причины и наговорившего всего непонятного. Тревога будто лежала с Рейном рядом, нежно нашептывая всякие ужасы ему на ухо, заставляя вздрагивать и просыпаться в поту всю ночь. И осознание страшной силой пробилось в его разум лишь ближе к вечеру следующего дня, заставляя рушиться всему, что было возведено за такой короткий срок где-то глубоко внутри, когда в дверь неожиданно постучали, но на пороге Рейн обнаружил только конверт. Моему новому другу, Рейнольду, (или, лучше будет, Рейну) В тот вечер, когда мы с тобой встретились, я думал, что судьба решила просто пошутить надо мной. Я знал, что мне не прожить и недели из-за долгов, но ты дал мне гораздо больше, чем простую надежду. Ты дал мне смысл, осознание того, как я должен жить. Я никому так в жизни не благодарен, как тебе. И я никого так сильно не ненавижу, как тебя. Из-за тебя я не захотел умирать, ведь ты открыл мне глаза, ты был первым, кто так внимательно слушал мои истории. Ты был добр со мной, как никто другой. Но теперь я должен оставить все это, потому что нельзя претендовать на то, что никогда мне не принадлежало. Я ни о чем не хотел жалеть перед смертью, но из-за тебя я начинаю осознавать, сколько всего должен был сделать и сколько не успел. Знаешь, я не хочу умирать. Это страшно. Я ничего не оставил после себя, ничего не сделал, не добился, обо мне даже никто не вспомнит. А я ведь столько всего хотел сделать для людей. Ты, наверное, думаешь, что я жалкий, но, возможно, оно так и есть. Я не способен бороться за себя, ведь даже не смог сказать тебе обо всем этом в глаза, лишь стыдливо отправил это глупое письмо. Друг из меня вышел тоже весьма никудышный, но мне правда понравилось проводить время с тобой. Спасибо за то, что спас меня, что позволил выговориться, что показал мне шанс и надежду, что не бросил меня и был мне другом. Напоследок лишь попрошу позаботиться о моих картинах. Можешь забыть про меня и мастерскую, только, пожалуйста, ничего с ними не делай. Время само распорядиться их судьбами. Надеюсь, я оставил не сильный след в твоей жизни, так что не стоит горевать по мне. Лучше начни беспокоиться о себе, твоя жизнь навсегда в твоих руках. Ты был случайным свидетелем, и если я сам все сделаю, то тебя не должны будут искать. Возможно, так оно будет лучше для всех. Твои документы я нашел на берегу моря, наверное, обронили, поэтому возвращаю их тебе. Если будешь приходить к берегу, то постой там чуть дольше обычного. Спасибо за все, Рейн. Твой художник, Эрих Пальцы Рейна разжались, невольно выпуская помятый лист бумаги, который, покачиваясь в разные стороны, начал падать на пол. Что-то сжалось, туго стянуло грудь, что отдавалось болью где-то под ребрами, не давая возможности даже вздохнуть, не то, чтобы нагнуться и поднять теперь уже столь ценную вещь с пола. Ком лишь рос и рос, перекрывая остатки здравого смысла, который подавал сигналы, что не все в порядке, что стоит успокоиться и все проанализировать, но это ускользало от юноши, как теплая вода сквозь пальцы, что начинала биль дрожь, расплескивая воду все сильнее и сильнее. Осознание и воспоминания тут же яркой вспышкой пронеслись в его голове, и все начало сходиться, складываться целостным пазлом в одну общую и страшную картину, которая, на самом деле, была изначально собранной. Рейн вспомнил их первый вечер, их самую первую встречу и холодное дыхание смерти на своей коже, обжигающее, от чего мурашки бегли по телу, лихорадочно пытаясь спрятаться. Вспомнил о долгах и о той самой злосчастной птице, что ночью билась в чужое окно. Рейн знал, что птица - дурной знак, что его ужасающий сон - дурной знак, что поведение Эриха - дурной знак, что его слова - дурной знак. Он знал это, чувствовал, будто испытывал все сам, на себе. Страх перед тем, что будет дальше, как жить, как выживать. И у самого горла ледяное лезвие, которое настолько больно впивалось в кожу, что нельзя было вдохнуть спокойно, оно так и норовилось войти глубже, перерезая тонкие сосуды, обнажая алую кровь, стремительно вытекающую и капающую на влажный песок. Рейн и сам не заметил, как, быстро накинув что-то на себя, вышел из дома и устремился лишь к одному месту, что его притягивало в этом городе. Вечер не уступал, будто нарочно соревнуясь, перекрывал улицы и переулки своим темным шлейфом, закрывая их от зорких и лихорадочно ищущих глаз. Рейн ускорялся в темпе, уже начиная шумно дышать, в какой-то момент переходил на бег, в панике оглядываясь по сторонам в надежде зацепиться взглядом за знакомый силуэт. Мелькало множество домов, ярких фонарей, высоких, будто скрывающих что-то деревьев, пустых улиц и несколько людей, совсем не похожих на того, кого искал юноша. Он добежал до берега, когда солнце наполовину скатилось за горизонт, окрашивая небо в багровые оттенки. Кровь била в висках на слишком большой скорости, дыхание постоянно сбивалось, легкие отвратительно болели, щипали, но взгляд все равно бегал по берегу. Рейн тяжело дышал, пока искал мутнеющим от усталости взглядом лишь одного человека, рукой подпирая сводящие ребра. Опоздать было нельзя, иначе вернуть назад ничего не получиться. Но на берегу было пусто. Лишь прохладный ветер тихо напевал свою мелодию на ухо. Песок своим холодом прожигал ступни Рейна, заставляя вздрагивать при каждом шаге. Вокруг стало неестественно тихо, только ветер теребил одежду и разносил влажный воздух. На берегу никого не было. Даже волны едва подымались, окрашенные в красные тона из-за затухающего солнца , будто прощавшегося с милым голубым небом. Рейн внезапно застыл, когда увидел в постоянно покачивающемся прибое нечто, похожее на тело человека. Оно поднималось и опускалось в такт пульсу моря, будто его ничего не тревожило, будто так и должно было быть. Некое спокойствие, некий порядок вещей в мире хаоса. И будто бы та самая птица пролетела над ним, что еще совсем недавно билась в окно, кружа над телом, словно коршун над своей добычей. Да и вода была даже не нежно-голубой, не синей или бирюзовой, как бывало в обычные дни, а алой, неестественно красной, какие оттенки не могло оставлять уходящее солнце. Рейн не спешил подходить ближе, он стоял, испуганно взирая в сторону того, что так походило на его сон. В глазах мутнело окончательно, грудь болела так, что дышать было тяжело или, скорее, страшно. Ветер подул ему в спину, словно подталкивая идти вперед, и он неосознанно начал рассеянно делать шаги, как идет пьяный человек по темной улице, не разбирая дороги. Сердце безумно стучало в груди, тяжестью отдаваясь в голове и висках, хотелось упасть на колени и больше никуда не делать нежеланных шагов. Хотелось закрыть глаза, хотелось уйти отсюда как можно дальше, хотелось, чтобы этого вообще не происходило. Но мокрые потускневшие светлые волосы, бутоном раскрывшиеся под водой, выбили из Рейна последний воздух. Шаг, еще один неуверенный шаг. А после Рейн неуклюже побежал к воде, не ощущая под ногами жгучего до крови песка. Море встретило его добродушно, теплом обдавая его голени, что он без труда пробежал под водой несколько метров, не наткнувшись ни на какой мусор. Брызги шумно летели во все стороны, Рейн спешил, осталось совсем чуть-чуть. Море поддавалось его рукам, позволяя внести этот раздор в тихий круг спокойствия и гармонии. И вот, лицо, что совсем недавно улыбалось и светилось от радости, предстало перед Рейном и теперь не выражало ничего, стало по-настоящему кукольным. Глаза, что настолько ясно видели этот мир, теперь были закрыты навсегда, Рейн больше не сможет увидеть огненные искры в зеленых цветах, так чисто сиявшими. Где-то в районе груди, на кофте виднелся красный след, пятно, разливаясь все шире, поглощая Рейна собой. Это была не его кровь, но она была на его руках, которые он поднял, чтобы закрыть лицо от ужаса, но так и не смог. Ладони затряслись, и все внутри юноши посыпалось, как замок из песка, ненароком задетый чьей-то рукой. Он с опаской дотронулся ладонью вечно молодого лица, проводя пальцами по еще едва теплой щеке, ощущая, как стало пусто, как вновь стало тяжело, как нить выскочила из его хватки, которую он не успел поймать. Рейн потерял что-то важное, что-то, что было смыслом или давало его, что смогло направить в нужную сторону, что смогло помочь открыть глаза и увидеть все, что окружало его вокруг. Рейн не отважился продавать картины Эриха, которые находились в его мастерской. Он бережно, стараясь ничего не повредить, собрал их и передал в открытый бесплатный музей, где заплатил за аренду одного из залов. Но он никогда больше не приходил туда, только перечислял деньги на счет музея, лишь бы не было повода появиться там снова. После этой кошмарной встречи с бандитами и, как оказалось, найденными документами, Рейн решил переехать в другой дом, находящийся в самом далеком от нынешнего района месте страны, желая, наверное, спрятаться от всех опасностей. Свой портрет, написанный невероятно детально и точно, Рейн оставил у себя, повесив в угол, куда его взгляд падал реже всего. Если бедный художник видел юношу именно таким, каким изобразил на холсте, то это объясняло достаточно многое. Этот портрет был для Рейна и тяжелым камнем, сидящем на сердце и неким стимулом, чтобы никогда не забывать про то, что его окружает. Рейн принял эту пытку и борьбу с собой, это был его своеобразный крест. На берег он больше никогда не ходил. Ты сделал для этого мира все, что смог - думал Рейн, вновь зацепившись взглядом за свой портрет, почему-то ощущая, что он лжет самому себе. На душе стало неприятно, он отвернулся от картины, показавшейся в этот раз ему какой-то изменившейся, и ушел в свой кабинет, пытаясь больше не думать о прошлом.