Часть 1

— …так что, думаю, мы больше выиграем, если вы будете сотрудничать.  Топаз, вопреки своей обыкновенной внимательности, слушает вполуха. Когда Алмаз заканчивает объяснять, она кое-как вытаскивает себя из непонятного ступора и смотрит на него взглядом каким-то отчаянно-вопросительным, хотя и почти пустым, будто не может поверить в реальность происходящего — всё кажется таким сюрреалистичным.  — Топаз, Авантюрин, нет никаких вопросов?  У неё были вопросы. Нет, по заданию у неё, конечно, тоже была куча вопросов, потому что она толком не слушала, но сейчас это нисколько неважно. Важен лишь один вопрос, нацарапанный в сознании алыми буквами — «Почему?» — Да, конечно, — ответил чужой, такой неродной, такой незнакомый голос. Топаз тоже рассеянно кивнула.  Когда они шагали по пустому просторному коридору, Топаз понуро опустила голову.  — Надеюсь, мы сработаемся, — наконец, молодой человек заговорил, пытаясь, как ему казалось, скрасить неловкость между ними.  Он обернулся и улыбнулся. Топаз остановилась, уставившись на него. Она не видела этого человека — Авантюрина; нет, перед ней будто всё ещё стоял Какавача. У него улыбка другая — пусть раздражающая и нахальная, но успевшая стать родной, отпечататься в самом сердце. Сколько раз они шли по этому коридору из кабинета Алмаза — после поражения ли, после победы ли — столько раз он вот так вот улыбался. Так, как никто другой. Так, как улыбался только ей. Улыбался искренне.  Она вновь рассеяно потрясла головой, пытаясь вернуться в реальность. Перед ней был чужой человек с фальшивой улыбкой.  — Что-то не так? — Авантюрин изобразил беспокойство, но, конечно, в его голосе не было и толики волнения. А Какавача всегда за неё волновался. Не показывал — гордый ведь — но она знала, что ужасно волновался.  — Надеюсь, я не потрачу своё время впустую, работая с Вами, — огрызнулась она, неосознанно вложив в эти слова весь яд, всю боль, что пропитывала её, боль, которую по венам и артериям тяжело качало покалеченное, израненное сердце. Опустив голову, она прошла мимо него и ускорила шаг, оставив недоумевающего новичка позади. Она прекрасно понимала, что этот молодой человек ни чем не заслужил её ненависти — он был ни хуже, ни лучше других Каменных Сердец: так же лицемерил, шёл по головам — ничего необычного для людей, забравшихся так высоко по карьерной лестнице. Но почему-то она ничего не могла с собой поделать, потому её чувства бурлили, переливались через край и выплёскивались прямо на него. Для неё он был — и, скорее всего, навсегда останется — лишь заменой.  «Незаменимых камней не бывает», — как-то сказал он ей. Она тогда толком не поняла, к чему это он, а он лишь таинственно улыбнулся. И, как бы горько ни было это осознавать, он тогда был прав — его заменили довольно быстро. Не сразу, конечно — надо признать, что достойную замену найти было не так просто — но спустя пару лет. И вот, кресло Авантюрина за столом для общих собраний вновь занято, как будто и не пустовало никогда. Как будто и не существовало вовсе никого, кто бы сидел там, рядом с ней, и, пока никто не видит, легонько задевал бы рукой её ногу, как бы случайно, или шептал бы ей на ухо свои глупые шутки, заставляя еле-еле сдерживать смех, пока Алмаз рассказывал об очередной планете, ещё не попавшей в цепкие лапы КММ. Будто все забыли о нём. Будто не существовало никогда Какавачи.  Топаз, нарочито громко цокая каблуками сапог, направилась к лестнице. Она рассеянно оглянулась и вдруг вспомнила, что ей, вообще-то, нужно занести кое-какие документы Яшме.  Да, глядя на Яшму, она и правда часто задавалась вопросом: она так хорошо скрывает свои истинные чувства, что ни на миг её маска не сползла и не треснула, или же Авантюрин действительно всегда был для неё лишь ресурсом? Он приносил выгоду, потому Яшма ему помогала — это очевидно, но сейчас… От трупов не очень много выгоды. Особенно, когда они гниют в земле какой-то Клипотом забытой планетки на краю Вселенной. Были ли у Яшмы другие причины помогать ему? Кажется, это так и останется тайной — никто и никогда не мог понять, что на самом деле творится в её голове и какие мотивы ей движут.  А вот Топаз, напротив, часто выдавала свою скорбь, за что себя мысленно корила, но не могла иначе — слишком уж прямолинейной она всегда была. «Честность — твоя слабость, ты знаешь это? — звучал в голове мягкий голос из пыльных кадров воспоминаний, — Хотя, конечно, я не назову это плохой чертой. Она мне даже нравится», — говорил он и смеялся. Его смех звучал в голове, раздавался эхом, что, казалось, он и сейчас смотрит на неё откуда-то и точно так же смеётся. Да, она бы сейчас всё отдала, лишь бы вновь услышать этот смех.  Когда Топаз подходит к кабинету Яшмы, она похлопывает себя по щекам, пытаясь отогнать все чувства и мысли. Она стучит и, услышав ответ, входит. — О, Еленочка, — вкрадчиво и сладко, как всегда, протянула Яшма, увидев Топаз, — Ну что, вы поладили с господином Авантюрином? — она произнесла его имя, как ни в чём не бывало улыбаясь, отчего у Топаз по коже пробежался холодок, а губы на секунду чуть приоткрылись в немом вопросе, но она быстро их поджала и отвела взгляд, проглотив этот самый вопрос: «Как Вы можете?» вместе со слезами. Горько.  — Да, мы с… этим человеком неплохо поладили, — Топаз же, напротив, не могла заставить себя произнести его имени. «Авантюрин» — сколько раз это слово слетало с её губ? В разных ситуациях, с разной интонацией… Оно уже стало привычным и не могло ассоциироваться ни с кем, кроме этого нахального блондина.  — Я же вижу, что это не так, — Яшма продолжала улыбаться, — Елена, тебе всё ещё нужно учиться лучше скрывать свои эмоции.  — Я не хочу, — вдруг выпалила она, сжав челюсти до дрожи, — Я, что, тоже должна вести себя так, будто ничего не произошло, будто всё по-старому… будто… будто его никогда с нами не было?! — вскрикнула она и, вспылив, с громким шумом швырнула папку документов на пол. Всё-таки сорвалась. В тот момент, когда она выплеснула это всё, она ужаснулась, но было уже поздно — все её чувства окончательно вырвались наружу, плотина рухнула, и поток было уже ни чем не сдержать. Она всё ещё очень уважала наставницу, потому не хотела вести себя так перед ней, но ничего не могла поделать — слишком долго она держала это всё в себе. Яшма терпеливо вздохнула.  — Если ты будешь так открыто проявлять эмоции, то твоему противнику будет куда легче ранить тебя и выбить из колеи, — холодно говорила она, — Это очевидно, и ты прекрасно знаешь это, однако… — Мне всё равно, — сухо ответила Топаз, покачав головой, — Мне уже всё равно…  — Елена, подумай: понравилось бы ему, если бы он видел, как ты опускаешь руки из-за его смерти?  — Нет… — вздохнула она, а затем села на корточки и принялась собирать бумажки, которые раскидала по полу, — Нет, не понравилось бы. — Видишь… — Однако, — перебила она, —Будь он на вашем месте… Он бы… чуть-чуть посмеялся, конечно, надо мной. И над моими прошлыми промахами. А потом бы подбодрил. Ну так… по-своему, конечно, — хмыкнула она, едва заметно улыбаясь, — Сказал бы вроде: «О, неужели наша красавица Топаз даёт слабину? Как же так?» или ещё какую глупость в этом роде, но… — собрав документы, она положила их на стол Яшмы, — Он бы не стал так давить на меня. Яшма молчала, глядя в блестящие от подступающих слез глаза. Она не могла отрицать, что Топаз была права. — До свидания, госпожа Яшма, — она удалилась из кабинета. Почему она опускала руки из-за смерти друга? Топаз не знала. Для неё всегда работа была самым важным — она отдавалась без остатка своему делу, порой даже перерабатывала, на что Авантюрин часто ворчал и сердился, хоть и в привычной шутливой манере. Так поначалу и было после его смерти: она стала работать больше, куда больше прежнего — чтобы заглушить боль, конечно, но и потому, что остановить её было уже толком некому. Однако всё в работе — каждая деталь, каждая мелочь — напоминало о нём. Так, перерабатывая, она только усугубляла ситуацию, потому со временем она сама не заметила, как остыла, как иногда начинала посвящать работе меньше времени. Она пыталась не думать о нём. Забыть, само собой, у Топаз не получилось бы, но она старалась не зацикливаться на прошлом, каким бы счастливым оно ни казалось сейчас, старалась лишний раз не притрагиваться к пыльной полке с воспоминаниями о днях, проведённых с ним. Однако с появлением нового Авантюрина её попытки «отпустить и жить дальше, не оглядываясь» — как советовали ей некоторые — потерпели полневший крах. И вот в её сознании вновь всплывает множество воспоминаний. А самое отчётливое — перед его отправлением на ту проклятую миссию. «Эй, ну не кисни. Что такого там может со мной случиться? — в который раз в голове звучал его голос, чуть искажённый памятью спустя столько времени, — Топаз, послушай. Всё будет хорошо. Я вернусь, обещаю.» Всё-таки лжец он. Был. Топаз завалилась в свой кабинет и дрожащими пальцами заперла дверь на замок — и уже даже всё равно, если сейчас к ней придёт кто-то с каким-то делом — подождут. Она хотела было сесть в кресло, ведь голова почему-то кружилась и болела, но когда она поволочилась в его сторону, ноги вдруг ужасно ослабли и задрожали, и она упала на колени посреди кабинета. Счетовод, услышав, что хозяйка вернулась в кабинет, сонно приподнял голову, а затем тут же взволнованно спрыгнул с дивана и подбежал к ней, очевидно, поняв, что ей плохо и она плачет. Он положил лапки ей на колени, видимо, пытаясь утешить, но Топаз лишь слабо улыбнулась ему, небрежно проведя рукой по его голове, а затем закрыла лицо руками. Быть может, Счетовод даже понимал, почему его хозяйка плачет? По его хрюканью было не совсем понятно, но в любом случае эмпатией он обладал уж точно большей, чем многие люди. Вообще, Топаз не раз замечала, что Счетовод тоже скучал по Авантюрину. Оно и понятно — эти двое всегда ладили. Первое время после смерти Авантюрина Счетовод часто скрёб дверь в его кабинет, а затем забегал внутрь и озадаченно оглядывался по сторонам, не обнаружив Авантюрина. Ещё он иногда запрыгивал в кресло в её кабинете, где любил сидеть Авантюрин, и смотрел в окно как-то тоскливо-тоскливо. А когда Топаз нашла у себя дома его пиджак, который он как-то забыл у неё и так и не забрал, то Счетовод, видимо, учуяв знакомый запах, начал что-то пищать и вопросительно смотреть на Топаз. «Он больше не придёт», — сказала она ему тогда. Однако сейчас Топаз даже не обращала внимания на любимого питомца. Слёзы, сдерживаемые неделями, месяцами хлынули из глаз сами собой, и их было уже не остановить. Топаз хотела закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Что-то душило её. Боль будто охватила всё её тело, заставляя его кривиться в непонятных судорогах.  Рука рефлекторно потянулась к груди, сжимая, чуть ли не разрывая ткань рубашки, чтобы хоть как-то успокоить источник боли. Под её ладонью трепыхалась её жизнь — измученное сердце колотилось о рёбра. О, эоны, как же ей сейчас хотелось это сердцебиение отдать ему. Она упала на пол, свернувшись клубком. Она будто надломилась. Раскололась на много маленьких кусочков, как хрупкий драгоценный камень.  Сколько она так прорыдала на полу? — Топаз не знала. Она устало подняла голову. Может уже ночь? Хотя неважно. Уже неважно абсолютно ничего. Она медленно поднялась, крупно вздрагивая. Тело болело, будто её побили. Она подошла к окну. Влажные от слёз пальцы коснулись стекла, оставив кривые мокрые следы. Она прильнула к нему щекой, пытаясь остудить горящую кожу. Холодное. Воспоминания и сожаления нахлынули новой волной — ностальгично-тёплой. В конце концов, она слишком много не успела. Не успела сделать, понять, сказать… не успела выдавить из себя, казалось бы, столь простое слово — «люблю», всё думала: «потом, потом, успеется…» Однако всё имеет финал. Порой самый неожиданный.  Кажется, только сейчас — спустя уже где-то пару лет — её настигла одна простая до боли очевидная мысль: его не вернуть. Всё это время она где-то глубоко в подсознании надеялась, что он каким-то образом ещё вернётся, что снова улыбнётся ей и весело махнёт рукой. Надеялась, что они ещё встретятся. Но его больше не существует. Какавачи больше больше не существует в этой Вселенной. Она больше никогда — совсем никогда — не увидит его. Вообще, странное это слово — «никогда». И страшное. Вроде бы, так долго, что практически бесконечно, но так абстрактно и непонятно, что, кажется, всего лишь мгновение. А если они не увидятся лишь мгновение, то это не так уж ужасно, верно? Можно и потерпеть.  В конце концов, какое вообще значение имеет время? Она вытерла слёзы, глядя на далёкие звезды — лишь те единственные свидетели, как они порой вдвоём молчали и держались за руки. Она улыбнулась. В конце концов, они всё равно встретятся где-то там, где миллиарды огней отражаются в его прекрасных глазах и в хрустальных каплях её слёз. Ведь их сердца и души связаны, они всё равно рано или поздно найдут друг друга. Их путям суждено было пересечься когда-то, значит, они пересекутся опять. — Мы ещё встретимся… обязательно встретимся.