Глава 2. Старые трещины

Эхо в Большом зале затихало неохотно: оно отскакивало от стен, путалось под сводами и растворялось в плотном воздухе. Где-то на сквозняке хлопали двери, и от каждого удара с потолка сыпалась мелкая, серая взвесь, которая оседала на мантию Гарри подобием пепла. Стоя в центре, он шепнул «Вингардиум Левиоса» и массивная доска у стены неохотно оторвалась от пола и поплыла к сломанной скамье. Дерево низко заскрежетало, зацепив край колонны, и брызнувшие во все стороны искры тут же погасли, едва не долетев до лица Джинни. — Держи крепче, Поттер! — она рефлекторно пригнулась. — Если нас тут завалит, МакГонагалл решит, что мы хуже троллей. Гарри судорожно дёрнул палочкой, спасая положение. Его аж передернуло от собственной беспечности — из-за своей задумчивости он чуть не покалечил её. Джинни работала в двух шагах от него. Её спокойствие было пугающим на фоне его собственной неуклюжести: пока Гарри воевал с непослушным брусом, она двигалась скупо и точно. Никакой суеты — только скрип ботинок по каменной крошке и резкие взмахи палочкой. Поднятый в воздух осколок витража поймал солнце и швырнул на пыльный пол горсть багровых, похожих на кровь бликов. Гарри невольно засмотрелся на эти алые пятна. Осколок повиновался ей безупречно. В этой точности было что-то гипнотическое, заставившее его забыть о следующей балке. Джинни хмыкнула, когда стекло с коротким звоном встроилось в раму. Она откинула волосы с лица, оставив на щеке серый мазок, и обернулась к нему: — Вот так. Не стой столбом, а то подумаю, что ты и снитч разучился ловить. — Не разучился, — буркнул он и резко вскинул палочку, перехватывая контроль над осевшим каменным сводом над окном. Камень отозвался низким, протестующим стоном. Тяжёлая глыба пошла вверх рывками, слишком быстро, словно Гарри пытался силой затолкать её на место. Джинни тут же скользнула в опасную зону: пока он удерживал нависающий вес, её заклинание ударило в основание витража, намертво впаивая стекло в освободившуюся от давления раму. — Тише, — она бросила на него быстрый взгляд, отступая. — Ты не бладжер отбиваешь. Здесь нельзя на одних рефлексах. — Я просто хочу закончить с этим пролётом. — Ты слишком давишь, — покачала головой Джинни. — Если будешь так вцепляться — всё рухнет. Камню нужно дать лечь на место, а не заставлять его. «Всё рухнет» — слова Джинни резанули по нервам, став тем самым щелчком, который тотчас сделал зал вокруг неважным, плоским. Дыхание перехватило. Гарри замер, глядя в одну точку, но видел он не пыльный пол Хогвартса, а крыльцо дома Андромеды. В ушах, перекрывая всё, зазвенел плач Тедди — тонкий, безутешный звук сироты, который ещё не понимает, что он сирота. Гарри почти физически ощутил, как крохотные пальцы цепляются за его мантию, как мягкий пух на детской голове меняет цвет от испуганного синего к каштановому. Тогда он шептал ребёнку какую-то чепуху, просто чтобы не молчать, чтобы заполнить пустоту там, где должны были быть голоса Римуса и Тонкс. Он чувствовал себя обманщиком. Он не знал, что делать с этим мальчиком, не знал, как заменить ему родителей. Единственное, что у него получалось — это держать крепче, пытаясь стать единственной точкой опоры в поплывшей реальности. Слов было не нужно, Джинни заметила, как плечи Гарри окаменели, взгляд остекленел — он был здесь, но одновременно где-то очень далеко, среди тех, кого они не смогли спасти. Она знала это состояние слишком хорошо: сама проваливалась в него посреди разговора, когда вдруг понимала, что больше никогда не услышит шутку Фреда. Ему не нужны были слова утешения. Ему нужно было вернуться. Она с силой хлопнула ладонью по крышке какого-то ящика. Резкий, грубый звук разорвал тишину, выдергивая Гарри из воспоминаний, как из трясины. Гарри вздрогнул, моргнул, и дом Андромеды растворился, снова уступая место полуразрушенному залу. — Ты ушёл, — тихо сказала она. Джинни не отстранилась, наоборот, подалась вперёд, цепко вглядываясь в его лицо, ища там признаки осознанности. — Вернись, Гарри. — Я здесь, — выдохнул он хрипло, и это прозвучало скорее как попытка убедить самого себя. Гарри резко вскинул палочку к потолку, пытаясь перебить наваждение. В этом жесте было слишком много злости для простых чар, и магический импульс ударил в своды тугой, тяжёлой волной. Камень отозвался низким стоном. Глыбы сдвинулись, вставая в пазы, стены дрогнули, стряхивая с себя слои старой извести, и где-то в темноте проёмов эхо не растворилось, а затаилось. Тишина в зале мгновенно изменилась, стала плотной и выжидающей. Хогвартс слушал. — Слышал? Хогвартс ворчит, что мы копаемся, как первокурсники. Но он её не слышал. Память была настырнее. Стоило ему начать двигаться, как в шуме осыпающегося камня почудилось, как низко и устало произнёс Люпин: «Ты сильнее, чем думаешь». А следом — тихий смех Тонкс. — Репаро! — рявкнул он, запечатывая трещину в стене, лишь бы не слышать этот смех. Гарри ускорялся. Он работал грубо, размашисто, не давая себе времени на вдох. Ему казалось: если он остановится хоть на секунду, они нагонят его. «Ты будешь крёстным? Согласен?» — звенел в ушах её голос, до боли живой, захлёбывающийся от счастья. — Мы слишком медлим, — пробормотал он, срывая связки, и взмахнул палочкой, вздёргивая в воздух сразу три каменных блока. — Надо быстрее. Надо работать. — Это Хогвартс тебе нашептал... или ты просто сбегаешь от своих мыслей? — её вопрос пробил шум в его голове лучше любого заклинания. Он резко повернулся к ней, готовый огрызнуться, но слова застряли в горле. Джинни на него даже не смотрела. Она застыла, хмуро и сосредоточенно разглядывая фрагмент витража в своих руках, и это странное оцепенение мгновенно погасило его вспышку. Что-то было не так. Стекло в её руках вибрировало, источая зыбкий, еле слышный гул. Этот звук напоминал скольжение когтя по льду — долгий, высокий и пугающий от которого сводило скулы. Край осколка вдруг налился неживым, белёсым свечением, будто стекло подняли с такого дна, куда никогда не пробивалось солнце. Гарри замер. Звон был таким чужеродным, что мгновенно стёр из головы голоса Люпина и Тонкс. — Что это? — тихо спросил он, не отводя глаз. — Не знаю, — пробормотала она. — Странный он какой-то. Да уж, не обычное стекло. Наверно, заклятие старое застряло. После войны всякое бывает. Она пожала плечами и сунула осколок в раму. Свет угас, растворившись в витраже, но ощущение тревоги осталось. Джинни вытерла руки о мантию и посмотрела на Гарри. Теперь, когда странный звон смолк, она увидела, как тяжело он дышит, как дрожат его руки. — Гарри, — её голос смягчился. — Что тебя тревожит? Ты же знаешь, мне можно рассказать всё. Он посмотрел на неё, и бешеная энергия, заставлявшая его швырять камни, исчезла, оставив его беззащитным. Тишина навалилась на плечи свинцовой плитой. В голове всё смешалось: странный, царапающий звон стекла, запах известковой пыли и тот, другой запах — гари и крови, который преследовал его с мая. Барьеры рухнули. Голоса Люпина и Тонкс, от которых он так яростно бежал, теперь нагнали его, ударив в спину с удвоенной силой. Он стоял посреди Хогвартса, но чувствовал себя на руинах, один на один с обещанием, которое не знал, как выполнить. — Он растёт без них, — выдохнул он. Перед глазами снова встал Тедди: неуверенные шаги по траве и вопрос: «Где папа?». Джинни шагнула к нему, хрустнув каменной крошкой под ботинком. Обняла сзади — не мягко, а требовательно, сцепив пальцы у него на груди в тугой замок. Уткнулась лбом ему между лопаток, замирая. Ей не нужно было ничего объяснять. Слова Гарри попали в цель, вскрыв её собственную, всегда готовую вспыхнуть боль. В темноте закрытых глаз мелькнуло: рывок за косу, щелчок прута по метле и знакомый, дразнящий смех Фреда: «Догоняй, сестрёнка». Джинни не всхлипнула. Она просто сделала вдох глубже, прижимаясь к Гарри сильнее, разделяя с ним эту тяжесть. Гарри не отпрянул. Он чувствовал не жалость, а живое, горячее давление чужого тела, которое не давало ему развалиться. На миг исчезли и Хогвартс, и магия. Осталась только голая правда: в одиночку этот груз не вынести. Но когда его держат двое, он становится легче. Джинни отстранилась первая — резко, словно отрезая момент слабости. Она взмахнула палочкой, подхватывая с пола ещё одну доску. Её пальцы дрогнули, но Джинни тут же перехватила древко жёстче, до белых костяшек, загоняя эмоции обратно под контроль. И только когда работа снова заговорила за неё, она коротко, без улыбки, взглянула на Гарри. — Давай, Гарри. Для Тедди.

***

Раньше воздух здесь пах сухой бумагой и пчелиным воском, и этот запах всегда действовал на Гермиону как успокоительное. Библиотека была её настоящим домом в Хогвартсе — единственным местом, где мир становился понятным, логичным и разложенным по полочкам. Сюда она сбегала, когда гриффиндорская гостиная давила шумом, здесь пережидала обиды и искала ответы, которые не могли дать люди. Эти стены были её защитным панцирем, отделявшим от разрухи снаружи. Теперь здесь был хаос. В нос ударил плотный дух застоявшейся воды и гниющей кожи. Сквозняк, гуляющий между рядами, шелестел тысячами страниц. Секции Заклинаний и Зелий были выпотрошены, а то, что для любого другого выглядело бы просто грудой мусора, требующей уборки, для Гермионы разворачивалось в настоящее кладбище. Книги, которые учили её первым чарам, тома, хранившие историю магии, теперь валялись в грязи, распластанные, с вырванными листами и переломанными корешками. Смотреть на это было физически больно, словно она видела не предметы, а изувеченные тела старых друзей. Пустота за кафедрой казалась неправильной. Здесь должна была стоять мадам Пинс, готовая испепелить взглядом любого, кто посмеет чихнуть рядом с книгой. Хранительница библиотеки сейчас находилась в палате длительного пребывания в Мунго — говорят, её нашли под завалом в секции Запретной магии, и прогнозы целителей были неутешительными. Поскольку профессора круглые сутки латали защитные контуры замка, кропотливая, пыльная работа по спасению книг легла на плечи тех немногих, кто вернулся в замок по своей воле. Проблема была лишь в одном: напарник Гермионы явно оказался здесь не по велению сердца. Он медленно брёл вдоль шкафов, демонстративно держа руки скрещенными на груди, всем своим видом показывая, насколько ему плевать на трагедию этого места. Его присутствие здесь ощущалось инородно. Один из томов соскользнул с покосившейся полки ему под ноги. Малфой остановился, лениво нагнулся и, даже не взглянув на название, с силой втиснул книгу обратно, сминая страницы. Его движения были механическими, лишёнными жизни. Он не восстанавливал разрушенное — он просто отбывал повинность, тратя все силы не на работу, а на то, чтобы вытерпеть сам факт своего нахождения здесь. Гермиона обернулась, чувствуя, как внутри тугой пружиной сжимается злость. — Малфой, если ты здесь только для того, чтобы ломать, — голос Гермионы дрогнул от сдерживаемой ярости, — лучше уйди. Просто найди себе угол и стой там. Драко медленно повернул голову. В его глазах читалась усталая насмешка. Он держал в руке массивный том в потрескавшемся переплёте — держал небрежно, за одну корку, так что страницы провисали под собственным весом, грозя вырваться из блока. — Не будь такой занудой, Грейнджер, — он лениво впихнул ещё одну книгу в узкую щель на полке. Впихнул с такой силой, что раздался жалобный хруст бумаги. — Это всего лишь старая макулатура. Ей плевать, как лежать. Гермиона дёрнулась, словно этот звук ударил её саму. — Это книги! — выдохнула она, взмахнув палочкой. Изувеченный том выскользнул обратно, расправил страницы и мягко встал на место. — Тебе правда настолько всё равно? Или ты просто разучился уважать хоть что-то? Драко отряхнул ладони, брезгливо сморщив нос от поднявшейся пыли. — Уважать? — переспросил он тихо, и в тоне проскользнул яд. — Я здесь по принуждению, если ты забыла. Я не нанимался реставрировать твои драгоценные святыни. Расслабься. Никто не умрёт, если пара томов будет стоять криво. — Это не про «умрёт». Это про порядок. — Ну разумеется, — он хмыкнул, прислонившись плечом к стеллажу. Взгляд его серых глаз стал колючим, внимательным. Он вдруг понял: — Ты ведь не ради книг это делаешь, Грейнджер. Ты просто до смерти боишься, что если перестанешь всё контролировать хотя бы на секунду, то твой мир снова рухнет. Гермиона замерла. Дыхание перехватило так резко, будто из комнаты разом выкачали весь кислород. Малфой попал в точку, которую она прятала даже от самой себя. Её контроль был не школьной привычкой, а единственным способом не сойти с ума, шлюзом, сдерживающим напор памяти. Стоило лишь на секунду ослабить хватку, позволить хаосу просочиться внутрь, и реальность начинала плыть. Она снова чувствовала холод мраморного пола щекой и металлический вкус крови во рту, слышала гулкую пустоту родительского дома, где её имя больше ничего не значило, и ту оглушающую тишину леса, в которой ушёл Рон. Порядок держал её вертикально, не давая скатиться обратно в состояние беспомощной жертвы, корчащейся под чужой палочкой. В груди болезненно сжалось, но Гермиона усилием воли заставила себя сделать вдох, загоняя панику обратно под рёбра. Она стиснула древко палочки до белизны в костяшках, возвращая себя в настоящее. — Может, и боюсь. Но мой страх заставляет меня действовать. А твой — искать оправдания. Она шагнула к нему, намеренно нарушая границы личного пространства, и этот жест был куда агрессивнее, чем наставленная палочка. — Стоять в стороне — это ведь всё, на что тебя хватает, верно? — она говорила почти шёпотом, глядя ему прямо в глаза. — Ты стоял на Астрономической башне. Ты стоял в углу собственной гостиной, пока меня пытали. И даже сейчас, когда мир нужно собирать по кускам, ты продолжаешь просто стоять и смотреть. Тебе удобно быть вечным зрителем, Малфой? Черты лица Драко заострились. Её слова резанули по живому, но вместо раскаяния вызвали лишь удушливую злость. Опять. Опять она лезет в его голову со своей гриффиндорской линейкой. Измеряет его поступки, делит мир на героев и трусов, на правильное и неправильное. Святая Грейнджер, которая всегда знает, как надо. «Знал же, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет», — пронеслось в голове. Нельзя ставить хищника и жертву в одну клетку и ждать, что они начнут вместе наводить уют. Она смотрела на него с этим своим невыносимым превосходством, даже не подозревая, какую чушь несёт. Легко быть героем, когда у тебя есть выбор. Легко быть смелым, когда за твоей спиной Дамблдор, а не Волдеморт, пьющий чай в твоей столовой. Она назвала его зрителем? Перед глазами не было картинок, была только тошнотворная память тела. Ощущение собственной ничтожности, когда он стоял на Астрономической башне, и палочка в руке весила тонну. Холодный пот, стекающий по спине, пока в Мэноре раздавались крики, а он молился только об одном: чтобы его не заставили смотреть. Он не герой. Герои красиво горят в Адском пламени, как Крэбб. Герои картинно падают с башен, как Дамблдор. А он — выжил. Он научился дышать, когда воздуха не было. Научился быть незаметным, быть удобным, быть никем, лишь бы сердце продолжало биться. И теперь она смеет упрекать его за то, что он всё ещё жив? — Думаешь, это был выбор? — его голос сорвался на хрип, в нём дрожал яд, за которым пряталась смертельная усталость. — Я выживал, Грейнджер. Я просто пытался не сдохнуть, пока вы с Поттером играли в спасителей мира. — Играли? — переспросила она. Это короткое слово разом перечеркнуло всё. Оно ударило наотмашь, заставив левую руку отозваться фантомным жжением — там, где шрам «Грязнокровка» навсегда врезался в кожу. Вспыхнула память о месяцах на сырой земле, когда они вздрагивали от каждого хруста ветки; о голоде, выворачивающем желудок; о запахе крови, который, казалось, въелся в мантии. Для него их ад был просто неудачной декорацией. Спектаклем, который мешал ему жить с комфортом. — Ты смеешь называть это игрой? — она шагнула к нему вплотную. В её глазах не было ни капли понимания, сейчас она смотрела на него с холодным отвращением. — Мы не играли, Малфой. Мы умирали. Мы ломали себя, чтобы у таких, как ты, вообще был шанс стоять здесь и дышать. Драко дёрнулся, желваки на его скулах заходили ходуном. — Я не просил меня спасать! — выплюнул он ей в лицо. — Конечно, нет! — рявкнула Гермиона, срываясь. — Это ведь слишком большая ответственность — признать, что ты жив благодаря тем, кого презирал. Куда проще убедить себя, что мы просто «играли в героев», а ты — единственная настоящая жертва! Драко задохнулся от ярости. Она загоняла его в угол, сдирала защитный слой цинизма, оставляя голым и жалким. Слов больше не было. Был только звон в ушах и желание уничтожить этот момент, стереть её правоту. — Да пошла ты со своим героизмом! — он резко развернулся к стеллажу. — Это твоя победа, Грейнджер. Твои руины. Вот и тащи их сама! Драко резко отвернулся, всем корпусом показывая, что разговор окончен. Ему плевать на её правду. Ему нужно было просто занять руки, создать видимость деятельности, чтобы она наконец заткнулась и исчезла. Он вслепую схватил с пола ближайший фолиант — массивный, в чёрной потрескавшейся коже — и с силой втиснул его в узкий зазор между книгами. Но полка словно выплюнула чужака. Том выскользнул из пальцев и рухнул на пол. Удар вышел тяжелым, плотным, будто упал не пергамент, а камень. Переплёт хрустнул. Обложка распахнулась. По библиотеке прошла вибрация — низкая, на грани слышимости, от которой заныли зубы. Страницы зашелестели, набирая скорость, хотя окна были закрыты. Из раскрытой книги поднялась мутная багровая дымка, пахнущая озоном и сырой землей. Чернила на страницах пришли в движение: строчки ломались, скручивались в узлы, и из этого хаоса вырвался гул. Словно стены замка, впитавшие в себя ужас битвы, вдруг решили разом выдохнуть всё, что накопили. Гермиона пошатнулась, хватаясь за край стола. Воздух вокруг стал ледяным и плотным, он давил на барабанные перепонки, мешая вдохнуть. Инстинкты взвыли, требуя бежать, но ноги словно приросли к полу. — Ты слышал? — голос Гермионы сел. Пальцы перехватили палочку удобнее, нацелившись в пространство — боевой рефлекс, оставшийся после войны. — Слышал. Она сглотнула. Страх ударил в солнечное сплетение, но она заставила себя дышать. Паника отключает мозг, а ей нужна логика. Причина. Книги не начинают выть сами по себе, у всего есть источник. Взгляд сам метнулся к Малфою. Он был единственной переменной в этом уравнении. Единственным, кто стоял рядом и касался полки. Может, он решил так развлечься? Запугать её, чтобы она сбежала и оставила его в покое? В его извращённое чувство юмора верилось куда охотнее, чем в пробуждение древнего зла. — Если это твоя шутка, Малфой, то у тебя больное воображение. Её обвинение было настолько нелепым, настолько обыденным на фоне того, что лежало перед ними, что это мгновенно выдернуло его из ступора. Липкий страх сменился привычным, спасительным раздражением. Только Грейнджер способна стоять в шаге от смертельно опасной дряни, но смотреть на неё с видом старосты, отчитывающей первокурсника. — Моя шутка? — переспросил он, и в голосе уже звучал не испуг, а ядовитый сарказм. — Серьёзно, Грейнджер? Книга едва не откусила мне руку, а ты решила, что я так развлекаюсь? — Тогда что это было? — она шагнула к нему, не опуская палочку. — Ты единственный здесь, кто мог это спровоцировать. Драко скривился. Ему стало физически тошно от этого места, от запаха озона и от её пронзительного взгляда. Ему нужно было уйти. Сейчас же. Он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и двинулся к дверям, стараясь не бежать, хотя инстинкты орали об обратном. — Ты же у нас всезнайка, Грейнджер. Вот и разбирайся. Напоследок он опасливо покосился на книгу, где ещё пульсировало багровое марево, и вышел в коридор. Его тень скользнула по стене, и тяжёлая дверь хлопнула, отсекая его от проклятия и оставляя Гермиону одну разбираться с тем, что они разбудили.