1933 AD, 8363 от сотворения мира

Der Weg ist weit, der Wind ist kalt, Führe mich in deinem Wald, Hüterin von Baum und Tier, Nimm das Bärenkleid von mir.       © Faun Туша молодого оленя, взваленного на спину и плечи, нависает мордой над головой рыжего грешника, и кажется, будто это не оленьи рога вовсе, — его; рыжий грешник вздрагивает, когда рядом хрустит сухая ветка, оглядывается, сбрасывает добычу под ноги и, дёрнув наплечный ремень, щёлкает перезаряженным ружьём. Рози цокает, выехав верхом из кустов шиповника и хлопнув пегую ночную кобылу по шее, — не спугни, милая, — и, не моргая, заинтересованно смотрит грешнику в лицо, пока палец выжидает на костяном курке изготовленной на заказ пищали. Может, и неплохо, что рядом нет отца, с которым Рози договорилась встретиться к исходу лунного дня на тракте Коллис Доминиум? Тот бы всадил в рыжего грешника две пули, — в голову и в пах, — и лишь затем поинтересовался, откуда этот грешник вообще пришёл.       — О-о, я помню твоё прелестное личико. Ты Алистер? Американец?       — Аластор, госпожа губернаторша.       — Тот красавец, которого я видела с балкона? Который сказал, что я выгляжу как леди?       — А вы сказали, что я выгляжу как джентльмен… леди, — улыбается Аластор в по-своему очаровательной манере и элегантно переступает через подбитого оленя. Нет, пожалуй, для красавца он слишком тощ и жилист; рубашка из оленьей кожи, каблуки ботинок утопают во мху, на пальцах — следы от укусов, и в этих пальцах сжато кремневое ружьё.       — Пытаешься польстить? Я сержусь, лапушка. Ты отобрал моего олешка, А-лис-тер, я первая прострелила ему печень, — учтиво напоминает Рози, покачивая стремя носком расшитого сапога, и целится грешнику в плечо: он правша, сначала нужно перебить сухожилие. — А теперь будь так добр, соизволь отдать оленя мне. Аластор некрасиво прыскает смехом.       — Вы жлобка, мэм! Я выслеживал его два дня!       — Значит, сожру и твои потроха заодно. Беги, да поживее, и благодари всевышнего, что сегодня я без собак!       — Бежать? Ещё чего. Может, попросите повежливее, м-м? Рози щёлкает курком в ответ на его наглость. Над лесом прокатывается эхо первого выстрела, кобыла ржёт, Рози прижимается щекой к ложу пищали и целится уже в лоб. Обычно такие, — самоуверенные, наглые, — ползают перед ней на коленях, рыдают и молят о пощаде перед тем, как им расколют череп и вышибут тёплую жижу мозгов. Дурак. Аластор не бежит, да и о пощаде не упрашивает, — всаживает обе пули в палую листву под копытами, швыряет ружьё, рванувшись под вторую пулю, словно из хватки капкана, прыгает под вставшую на дыбы кобылу, повисает на узде, дугой уперевшись в землю и взрыв её каблуком, как на пашне. Рози бьёт прикладом по его простреленному плечу, но Аластор, гортанно-зло зарычав, вцепляется в стремя с подолом платья после неумелой попытки запрыгнуть в седло, — хотел столкнуть, значит? — а затем, когда Рози, вскрикнув и потеряв равновесие, соскальзывает, еле-еле удержавшись на своих двоих, — в локоть, по-звериному кусая за запястье. Рози вскрикивает снова, — теперь уже от возмущения, — и награждает грешника пощёчиной: как он посмел укусить губернаторшу?       — Ах ты, собака вшивая! Кобыла, заржав ещё громче, кидается прочь, и всё прежнее подобие любезности перерастает в незамысловатую некрасивую драку из-за добычи. Аластор и Рози сцепляются страстнее, чем муж с женой при соитии, — Рози бьёт его по щеке, запускает когти в волосы, норовит добраться до горла и вонзить зубы в кадык, Аластор тоже шлёпает её, некуртуазно сгребает, обхватив и сжав грудь, заламывает локоть, навалившись всем весом, — Рози быстро оказывается в ворохе листвы, а в лопатку впивается выступивший ребром корень.       — Моя взяла, леди, — хихикает Аластор, сев на её бёдра.       — Ты, мамзер, — скалит Рози клыки до дёсен, дыша полной грудью: всё произошло так быстро, что она даже не обижена, — даже не слезешь с меня? Совсем-совсем не жалко бедную леди?       — «Бедную», как же! Вы ведь не на того оленя охотились. Рози, раздражённая, уставшая и взмокшая, с привкусом железа во рту, хихикает в ответ, запрокинув голову и высматривая испуганную кобылу подле корней столетнего дуба, — не настолько она голодна, чтобы грызть его жилы, и не настолько пока что рассержена, чтобы звать отцу, который охотится на милю ниже.       — Много чести, другой олешек не настолько костлявый. Слезай с меня, живо, чёртов мужлан. Ты жалок. Аластор не возбуждён физически, но он разгорячён потасовкой и вжимает коленом подол платья в листву, — Рози не без интереса ждёт, раздвинет ли Аластор этим коленом её ноги, задерёт ли обе юбки выше бёдер вместе с бельём, расстегнёт ли ремень штанов: многие мужчины так делают, даже если женщина сопротивляется… почему, интересно, им это вообще нравится? Что ж, хорошо, пусть рискнёт, — тогда Рози оседлает его сама, ещё раз ударит по лицу, вцепится в горло, вонзит когти в дёсны и вывернет челюсть до хруста, а затем, сломав хрящи, вырвет язык с корнем. Ворот рубахи у Аластора расстегнулся, шея под ним — беззащитная, расцарапанная, с бьющейся яремной веной, рукав выше локтя — мокрый от крови, пропитавшейся до запястья: Аластор интимно выдыхает «дóбро» прямо в губы Рози, слезает с неё, встаёт и отряхивает штаны, после чего любезно протягивает ладонь.       — Вам помочь, мэм?       — Пф, — снисходительно кривит Рози рот, вытирая губы: Аластору бы куда больше пошла шкура, чем рубаха. — Опять строишь из себя джентльмена? Прекрати.       — Негоже леди лежать на земле, — с неподдельной учтивостью поясняет Аластор: зубы у него поставлены чуть-чуть неправильно, но это лишь придаёт его оскалу красоты.       — Ох, какой вежливый. Иди, поищи нежную куколку на людском рынке, дорогуша! Рози садится, — растрёпанная, в задравшемся платье: о, видела бы её сейчас Сью Маллиган, ворчливая карга! — возвращает на место шляпу, подвязав ленты, — в пылу возни они расплелись, — и сплёвывает изо рта волосы. Аластор подхватывает её под локоть, подсобляя встать, — он держит под руку не дольше и не меньше, чем положено по правилам приличия, и Рози принимает его галантность с будничным достоинством, словно они на светском приёме, не на охоте, а сам Аластор — слуга, сопровождающий её на раут к гостям. Так уж и быть, этого грешника она не съест… по крайней мере, пока что. Хотя, пожалуй, стоило бы дать ему ещё одну пощёчину.       — Благодарствую, дорогуша.       — Можно ли как-то уладить этот… м-м… инцидент?       — Это ты о моём чудесном охотничьем платье, которое только что извалял в грязи?       — Нет-нет, я об олене, — с нажимом уточняет Аластор, кивнув в сторону зверя, взрывшего рогом землю, полную мелких костей. — Раз уж мы охотились вместе, то как насчёт дележа? Берите бóльшее, у вас лошадь. Рози, по-мальчишески свистнув кобыле и деловито уперев кулаки в бёдра, обходит добычу, ворочая её под боком носком сапога, и трёт подбородок: олень вперил по-людски мёртвый взгляд ввысь, и его кровь протекает из печени в землю, обмывая кости. Хребет не разрублен, — значит, его срок ещё не пришёл.       — Хм-м-м. Хм! Знаешь, граф-губернатор накажет тебя, если я расскажу ему, что в его лесах охотится какой-то негодяй. Отрубит тебе голову, продаст в бойцовые ямы или запрёт в темнице его сиятельства Абигора.       — Намекаете на что-то, леди?       — По-твоему, ему нужно знать, что беднягу убил грешник?       — Знаете, — учтиво замечает Аластор, привалившись спиной к коре узловато-рыхлистого дерева, и, сцепив в замок пальцы, не глядя играет большими, — я уверен, что вы сговорчивы. Ворон каркает в ветвях над их головами, скосив чёрный глаз, но слететь на пиршество не спешит.       — Слишком у вас хорошее мнение о королеве каннибалов, молодой человек.       — Что я могу для вас сделать, госпожа королева каннибалов, чтобы меня не съели?       — Ну, не ухаживай и не пытайся меня соблазнить, для начала. Я могу сгодиться тебе в прабабушки, — снисходительно смотрит Рози свысока, подвязывает юбки, затянув шнурок под коленями, — так, чтобы ничего не мешалось, — и, склонившись над сплетением корней, роется в брошенной охотничьей сумке. — И с топором я хороша, знаешь ли. Сумку, впрочем, уже успели облюбовать, — оттуда выползает ржаво-красный жук. Рози тут же хватает его, суёт добычу за щеку, хрустнув хитином на зубах, и морщится: лесные жуки кислы до горечи, как гнилое яблоко.       — А если сниму с оленя шкуру? — примирительно предлагает Аластор, задрав рукава рубашки выше локтя и достав из сапога нож. Выслуживается. — Он тёплый и ещё дышит, вы испортите платье. И вы тоже мне потом поможете, ладно? Мы люди взрослые.       — Умеешь? Руки у тебя не очень-то жёсткие.       — Леди, я луизианский дикси! Я принёс первую добычу с болот Манчак, когда мне исполнилось девятнадцать.       — Хм-м. Тогда освежуй и вскрой брюхо. Рози решает обязательно разузнать, кто такие «дикси»: Рози любопытна, и порой это любопытство становится для грешников спасением, — и, сложив руки на груди, оценивающе наблюдает, как Аластор взрезает шкуру от середины грудной клетки до таза, обнажая сухожилия, связки и кости. Запах его потного немытого тела смешивается с оленьим, — скоро ли карие глаза перестанут различать цвета, по выпирающему хребту прорастёт шерсть, а по рыжей голове, начиная от надбровий, — корни рогов? Аластор распарывает оленю брюхо, показав миру сизо-розовые мокрые внутренности; Рози шепчет «тц-с» сквозь зубы, поняв, что чересчур засмотрелась, — уж очень ловко тот проделывает всё это, со знанием дела, — и тянется к ножу: негоже хорошему охотнику гнить в губернаторских угодьях, прячась от своры.       — Может, десять лет? Ровно десять. Вот тебе самое лучшее предложение.       — М-м?       — Десять лет службы, луизианский дикси. Ты будешь приносить мне добычу в обмен на покровительство, и никто в квартале каннибалов тебя не тронет. И я тоже пока что тебя не съем. Я даже прощу тебе то, что ты шлёпнул меня и укусил. Согласен?       — Нет, — отдёргивает грешник руку, крутанув в пальцах нож, сжав и подняв над головой, прежде чем передать. — Дай задаток.       — Ты ещё торговаться вздумал?       — Хочу столько, чтоб хватило на три дня, — практично отвечает Аластор, — и, может быть, язык. Я вырежу язык, вы возьмёте всё остальное в обмен на моё согласие и молчание. Согласны?       — Не-е-ет, я не согласна! Возьми что-нибудь другое, — капризно отнекивается Рози, отведя переднюю ногу оленя назад, и режет кольцом, оголяя натянутые суставы. — Мне тоже нравятся языки! Аластор, по-звериному фыркнув, смеётся неожиданно громко для всей его показной манерности:       — Может, мой хотели вырвать? То-то взгляд такой был… довольный. Понравился? Рози лишь закатывает глаза в ответ на грубую лесть. Если Аластор не дурак, то сам поймёт, что Рози загрызла бы его заживо в назидание, посмей тот её взять или хотя бы поцеловать, по дурости засунув язык меж зубов, — прямо здесь, на рыхлой земле, возле истекающего кровью оленя.       — Господи, что у тебя в голове за глупости? Лучше с ногой разберись.       — Мэм, — помолчав, спрашивает Аластор, с хрустом вывернув добыче голень, — откуда он сбежал?       — Мгм-м?       — Олень. Он ведь не губернаторский? Иначе вы бы на него не охотились.       — По-твоему, я учёт грешникам веду? Я не псарь и не егерь, но я королева каннибалов и имею право навещать охотничьи угодья. Я их ем, дорогуша, — без обиняков поясняет Рози, облизав губы и пальцы. — Натворил что-то, вот и расплачивается шкурой. В лесных угодьях много мотов и убийц. Аластор, не моргая, косится на наполовину разделанного зверя, — дольше, чем полагалось бы, — и, рухнув перед ним на колени, зарывается ногтями в шерсть холки. Хребет не разрублен, — значит, вскоре мертвец отрастит потроха, и его в очередной раз разорвут собаки: порой такова расплата за грех, и с ней дóлжно смириться.       — Нет-нет. Постойте. Это же просто олень, разве нет?       — В глаза посмотри. Не человеческие?       — Ерунда. Вы просто со мной играете, — хрипло говорит Аластор и прижимается носом к изгибу его шеи. — Он зверем пахнет, как и все прочие пахли.       — Прочие? Прочие, говоришь? — Рози оглядывает его с ног до головы и хохочет, с хрустом вонзив нож оленю меж лопаток. — Так ты тут уже не первый раз охотишься, что ли? Бедняжка! Вместо кивка Аластор жизнерадостно улыбается ей, отворачивается, согнувшись надвое в поясе, и его рвёт.       «Переваришь, дорогуша», — сочувственно думает Рози, дожидается, пока грешник перестанет сплёвывать желудочный сок со слюной, и хлопает его по спине. Волосы у Аластора совсем спутались, и он кое-как приводит себя в порядок, — нынче, во времена сухого закона и Депрессии, у людей принято их приглаживать. Помедлив, Рози хочет оправить Аластору волосы за ухо без какого-либо намёка на игривость, — слишком уж дрожат его руки, — но тот отстраняется, когда Рози касается ушного хряща.       — Леди.       — М-м?       — Знаете, вы напоминаете мне Артемиду. И охотничье платье вам идёт.