I

Выпад. Удар. Блок. Удар. Атака за атакой. Когда-то ему говорили, что его бой похож на танец. Что он изящен в своих движениях, что подобен ветру в скорости, подобен ласточке в лёгкости, что меч в его руках становится лишь атрибутом для баланса. Сам себе он казался тараном. Не верил ни единому слову. Быть может тогда, на заре дней, когда не было реальной угрозы, он был и лёгок и красив, но сейчас… Сейчас он сам был мечом в руках смерти, а смерть не танцует. Смерть серьёзна и сурова, как и он. Он занёс меч для удара, но застыл, услышав оклик. — Господин глашатай! Эонвэ секунду подождал и с недовольством опустил оружие. — Ты мог бы выбить меч из моих рук, — сухо сказал он эльфу, с которым тренировался. — Не упускай шанса. — Вас отвлекли, — запротестовал эльда. — Это было бы нечестно. — Честь… — Эонвэ кивнул. — Хорошо. На сегодня всё. Он кивнул оппоненту и направился навстречу ожидавшего его Майа. — Сэр! Подождите, сэр Эонвэ! Эонвэ обернулся. — Мы ещё… Вы ещё…будете кого-нибудь тренировать? — Да, я ещё потренируюсь с тобой, раз ты хочешь, — улыбнулся Эонвэ, но улыбка вышла вынужденной и вымученной. Он уже давно не улыбался по-настоящему. Эльф же воссиял. Юнец, он был искренне рад. Эонвэ не понимал, как можно было радоваться предстоящему сражению, пусть даже и тренировочному. — Я слушаю, — наконец обратился он к терпеливо ждавшему Майа свиты Оромэ. — Вас ожидают на смотр войск. — Эльдар? — Майар. Эонвэ кивнул. — Дайте мне немного времени, я приведу себя в порядок, и приду. Охотник согласился — нехотя, было видно. У глашатая не было и минуты покоя. Чем ближе была война, тем больше требовалось его присутствие во всех местах одновременно. Это, безусловно, выматывало, но Эонвэ был рад, что времени остаться наедине с собой не оставалось. Все стремились впечатлить. Показать себя в лучшем свете, показать свою силу, свою храбрость, преданность. Готовность сразиться с силами Тьмы. Готовность убивать. На смотре войск всё прошло гладко. Как полководец, Эонвэ был удовлетворён. — Вам понравилось? Эонвэ обернулся. Всё тот же Майа, что и отвёл его сюда. Иомал. Он был похож на лань, изящный, быстрый, энергичный. —Да. Вы двигаетесь очень слаженно. Некоторым лучше не торопиться, но в целом, я доволен. — Некоторые очень рвутся в бой, — слегка пренебрежительно усмехнулся Иомал. — А ты? — Нет, — категорично покачал головой Майа Оромэ. — Если позволите, я вообще не вижу смысла в этом нападении. — Правда? — голос Эонвэ был спокоен. Он не хотел спугнуть собеседника. Не каждый был готов доверить свои мысли глашатаю Манвэ. — Это война эльфов, разве нет? — Иомал пожал плечами. — Много ли телери захотят сражаться за нолдор? За тех, кто связан с Феанором? Вот и я не хочу. Я не участвовал в тех событиях. Лицо Эонвэ потемнело. — Мы будем сражаться не за нолдор, мы будем сражаться против Моргота, за Валинор, — отчеканил он. — Мы нападаем, чтобы предотвратить распространение Тьмы, разрушение Арды — и разрушение Амана. Будет ли лучше, если Моргот нападёт первым? Иомал поджал губы, глаза его забегали. Думает, не сказал ли он лишнего. Потом вытянулся в струнку и поклонился. — Я пойду. Извините, что отнял Ваше время, сэр. Эонвэ остался один. Он тоже не хотел сражаться. Насилие — не путь Валинора. Эонвэ не считал правильным решение о нападении, но не мог пойти против Короля Арды. Раз за разом он говорил одними и теми же фразами, с трудом не теряя себя в собственной должности. Кто будет лучше сражаться, возбуждённые боевым энтузиазмом эльфы, помнящие о чести, или Иомал? Кто будет милосердней? Лайрэно. Его имя значило поэт. Лайрэно был молодым ваниа, сильным и амбициозным. Когда Эонвэ согласился провести с ним тренировочный поединок, Лайрэно буквально светился от счастья. Он вертелся вокруг глашатая, смотря на него влюблёнными глазами, как смотрят юные ученики на искусного наставника, мечтая когда-нибудь постичь хотя бы крупицу его мастерства. Лайрэно любил не Эонвэ. Он любил рыцарство. Он горел рыцарством. Самым большим его желанием было стать таким, как Эонвэ, нести меч и знамя, получить оружие из рук прославленного воина. Эонвэ смотрел в эти сверкающие глаза, и каждый раз его сердце сжималось. Тебя назвали поэтом, не тебе быть окружённым холодной сталью клинков, не тебе сжимать рукоять. Возьми перо и прославляй рыцарство словом, а не делом, песней, а не собственной кровью. Улыбка не сходила с лица Лайрэно, даже когда Эонвэ журил его, исправлял старые ошибки, а Эонвэ… Он не мог заставить себя отказать юному эльда. Но ему так болезненно не хотелось видеть Лайрэно разочаровавшимся. Несколько Майар помогали Эонвэ надеть доспехи. Эонвэ приготовился к определённому дискомфорту, когда пластины сомкнулись вокруг крыльев, но его не наступило. Свет ламп скользил по узорам на нагруднике, отражался от рукавицы, ослепив на секунду глашатая своим бликом. Эонвэ поднял руку и медленно согнул пальцы, наблюдая, как скользят чешуйки на фалангах. Он не ощущал тела под этим металлом. Он чувствовал себя пустыми доспехами, двигавшимися сами по себе. Как давно его кисти превратились в латные перчатки? — Вам удобно? Движения не сковывает? — Всё хорошо. Он снова держит в руках меч. Возможно, не стоило сражаться до потери памяти. Пот стекал со лба на ресницы, глаза застилала пелена глухого гнева. Он больше никогда не сможет полюбить фехтование снова. Он не выносил это жестокое искусство, хоть и не мог остановиться в его оттачивании. Чтобы никогда не проиграть. Чтобы не проиграть теперь. Чтобы не проиграть ему. Удар. Блок. Удар. Удар. Удар. Он больше не парирует, только атакует, безжалостно обрушивая клинок на оппонента. Он не слышит ничего, кроме собственного тяжёлого дыхания, не видит ничего, кроме фигуры перед собой. Она слабеет, жалобно пятясь, с трудом отражая удары. Ну же, покажи лицо, не прячься. И сквозь туман проступает лицо Майрона. Искажённое ужасом, непониманием. Эонвэ не в силах сдержать яростного крика, он взлетает на несколько метров, чтобы нанести противнику последний сокрушительный удар. — Эонвэ! Это не его голос. Это не его голос. Клинок вонзается в землю в ладони от лица Лайрэно, и Эонвэ тяжело опирается на меч, промаргиваясь и пытаясь отдышаться. Эльф под ним мелко дрожит, глядя наверх круглыми от страха глазами. Эонвэ провёл ладонью по лицу и отшатнулся. Что он натворил? — Прости, — глухо выдавил Майа, пытаясь понять, что на него нашло. — Прости, мне не следовало так наседать. Он подошёл к эльда и протянул дрожащую руку. Лайрэно принял помощь с опаской, потому что не мог так просто отказать глашатаю. Эонвэ это понял и быстро отошёл. — Ты в порядке? Лайрэно кивнул. — Я тебя не задел? Покачал головой. Эонвэ привалился спиной к дереву и закрыл глаза. Туман всё никак не хотел отпускать сознание. Когда он открыл глаза, он был один. Эонвэ вошёл в тронный зал и опустился на одно колено. Кроме него и Короля Арды никого не было. — Вы звали меня, милорд? — Да, звал. Эонвэ не поднимал головы, но по тому, как зашуршали одежды, понял, что Манвэ поднялся со своего места и подошёл ближе. — Оставь формальности, Эонвэ. Встань, посмотри на меня, — Манвэ ласково коснулся пальцами подбородка Эонвэ, заставляя того поднять голову. — Я хочу поговорить с тобой не как король с глашатаем, а как Вала со своим Майа. Эонвэ послушно встал. Сердце бешено колотилось. Говорить со своим Вала официально было гораздо проще, чем так, доверительно. — Пойдём. Манвэ отвёл его в небольшой кабинет, находящийся через стену от тронного зала, и приглашающе указал Эонвэ на один из резных, обитых шёлком кресел. Эонвэ сел напротив Вала только после того, как сам Вала занял своё место. — Как ты себя чувствуешь? — голос Манвэ был мягок, глаза добрые и спокойные. Как всегда со следами измученности от постоянного наблюдения за всей Ардой. — Ты выглядишь встревоженным. — Всё хорошо, — вежливо кивнул Эонвэ. — Ты никогда не умел врать, — улыбнулся Манвэ. — Я вижу, как ты устал. Эонвэ слегка покраснел и опустил голову. — Извините, милорд, я… Я действительно устал, я стараюсь, как могу, я… — Я знаю, что ты стараешься. Ты всегда стараешься. Ты делаешь даже больше, чем я могу просить, — слова Манвэ звучали немного печально. — Но я не хочу, чтобы ты выжимал из себя последние силы, ради меня или ради чего-то ещё. — Я понимаю. Манвэ молчал, вероятно раздумывая, продолжать ему разговор или отправить глашатая отдохнуть. — Вы же не об этом собирались поговорить, верно? — тихо спросил Эонвэ, поднимая голову. — Да, — Король Арды вздохнул, нахмурив тонкие белые брови. — Я хотел поставить тебя в известность моих планах насчёт крепости моего брата и всех тех, кто последовал за ним, осознанно или насильно. Эонвэ напрягся. — Моему взгляду не пробиться через завесу дыма и магии, которую наложил Мелькор на свою твердыню, так что я не могу сказать, насколько эти земли пострадали от искажения. Пока я не увижу это своими глазами — или ты не увидишь, — я не могу решить, восстанавливать эти земли или, — Манвэ сделал паузу, слова давались ему с трудом, — уничтожить. Уничтожить. Эонвэ похолодел. Сама вероятность такого исхода повергала в шок. Насилие не путь Валинора. Разрушение не путь Валинора. — Мне тяжело далось это решение, но невозможно просто бросить эти земли. Будет больно стирать их с лица Арды, а я люблю её не только, как творение Эру, но и как своё творение, и я буду во что бы то ни стало пытаться сохранить это место, но… Боюсь, влияние Мелькора необратимо. Мы должны будем это сделать, если потребуется, ради спасения всей Арды, чтобы Тьма не распространилась дальше. Я должен. Эонвэ кивнул, но кулаки его непроизвольно сжались. Это было неправильно. — А как же те, кто там живут? Пленники? — Мы в любом случае выпустим всех пленников до единого и позаботимся о каждом живом существе. Я был бы счастлив, если бы мы могли исцелить созданий Мелькора. Прежде чем решать, что делать с его крепостью, нужно попытаться обратить процесс искажения вспять в его…чудовищах. — А Майар? — слова сами сорвались с губ Эонвэ. — Не все Майар под властью Мелькора по своей воле. Надо спасти всех, в чьих душах ещё не угас Свет. Они не согласятся вернуться к Эру сразу, но я не собираюсь сдаваться. Эонвэ немного расслабился. Он не был готов сражаться с такими же, как он. — Но меня беспокоят те, кто принял форму…противоестественную и ужасную, — продолжил Манвэ. — Чем дольше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что их придётся…развоплотить. Эонвэ резко вскинул голову и посмотрел на Вала большими взволнованными глазами. — Вы имеете в виду, только балрогов? — осторожно уточнил он. Манвэ молчал, и с каждым мгновением этого растягивающегося молчания Эонвэ становилось всё страшней. — Я предполагаю, что балроги слишком сильно привязались к своей хроа, так что лишить их физического тела будет милосердием. Но не только балроги впустили Тьму чересчур глубоко в свои фэа и хроа. Далеко не все примут Свет. Они будут сопротивляться. Яростно. Они будут ранить, убивать, не глядя, лишь бы остаться во Тьме. Их будет лучше развоплотить. — А как понять, кого… — Эонвэ не договорил, его голос упал до шёпота и пропал совершенно. — Я доверяю твоим чувствам, Эонвэ. Я знаю, ты понимаешь Свет лучше других моих Майар. Нет. Нет. Эонвэ чувствовал, что не заслужил этого доверия. Кому угодно, но не ему нужно было решать, кого развоплотить, а кого спасти. Манвэ даже не подозревал, какой Эонвэ, на самом деле, предатель. Как сильно он чувствовал себя таковым. — Вы хотите, чтобы я был судьёй? — горько усмехнулся Майа. — Нет. Судья — Намо. Он будет решать, что делать с пришедшими к нему духами. Ты лишь будешь решать, кто готов прийти к Свету без помощи Намо. Эонвэ низко опустил голову. Он не способен на это. Он не готов лишать других хроа, он не готов убивать. В голове крутилось одно единственное имя, из-за которого он совершенно не доверял сам себе. Имя Майа, на которого он не сможет поднять руку. Он не выдержит, если его придётся развоплотить. — Я знаю, что это очень сложно, но я верю в тебя, Эонвэ. Эонвэ давно потерял веру в себя. Манвэ встал со своего кресла и подошёл к глашатаю. Он протягивал своему Майа белоснежный платок. Эонвэ удивлённо уставился на него. Осторожно взял. Он даже не заметил, как начал плакать. — Извините, — прошептал он. — Спасибо. — Не нужно извиняться, Эонвэ. Я понимаю, что взвалил на тебя слишком много. — Я оправдаю ваше доверие, клянусь, я сделаю всё, что будет в моих силах. Манвэ взял Эонвэ за руки и помог встать. Эонвэ был не в силах поднять взгляд на Вала. Как он мог расплакаться при нём? — Я знаю. А теперь, я хочу, чтобы ты отдохнул… Нет, я приказываю, чтобы ты отдохнул. Не хочу, чтобы мой знаменосец потерял сознание прямо на поле боя. Эонвэ кивнул, нервно сминая платочек пальцами. Манвэ заботливо положил руку ему на плечо и улыбнулся. Эонвэ судорожно вздохнул, молча поклонился и практически выбежал из кабинета, а потом и из тронного зала. Ноги едва держали его, и ему пришлось опереться о стену, чтобы не упасть на холодный пол. Воздух терялся где-то в горле, и Эонвэ почти не мог вдохнуть. На чистом нежелании, чтобы его кто-то увидел в таком состоянии, Эонвэ добрался до покоев и обессиленно рухнул на кровать. Айнур не нуждались во сне, но сейчас он был готов проспать несколько лет, нет, вечность, лишь бы не слышать собственных мыслей. Как мог он подавлял воспоминания о Майроне, особенно перед неумолимо надвигающейся войной, но с каждым днём это становилось всё сложнее. Он не сможет даже поднять меча, когда увидит его. Он не заслуживал того доверия, той ответственности, которую на него возлагали, кто угодно был бы лучше предателя, который всё ещё любил Майа, ушедшего к Мелькору. Любил безнадёжно, глупо, болезненно. Эонвэ сжался в комок и беззвучно закричал, сжимая в руках покрывало. Его трясло, вся комната наполнилась всё нарастающими рыданиями. Ему хотелось что-то сломать. Покрывало треснуло под сильными пальцами, и Эонвэ бездумно дёрнул расходящиеся куски в разные стороны. Его горечь в этот раз была невыносимо разрушительной. Он встал, чтобы свалить на пол стойку для доспехов. Он ненавидел доспехи. Отшвырнул в угол меч. Он ненавидел мечи. Сбросил со стола бумаги с редкими стихами. Он ненавидел свои стихи, потому что писал о том, о чём не следует. Он ненавидел себя, ненавидел всё, но не мог, никак не мог заставить себя ненавидеть Майрона. Он повторял это имя, как молитву, как заклятие, и каждый слог отдавался болью в груди. Он жаждал хотя бы увидеть Майрона снова. Он мечтал ощутить его прикосновение, его тепло. Хотел снова взять его за руку, оказаться в его объятиях, уткнуться лицом в грудь, и чувствовать себя любимым. Просто снова почувствовать себя любимым. Он был готов на что угодно, только бы Майрон вернулся. Он упал, ударившись коленями об пол, потом прижал их к телу и обернул себя крыльями, пытаясь отгородиться если не от собственного разума, то хотя бы от мира. Ему хотелось исчезнуть. Эонвэ сам не помнил, как в итоге добрался до постели и уснул. О том, что он сделал это самостоятельно, говорило присутствие его сестры, которая уж точно была не в состоянии даже поднять его. Эонвэ свернулся калачиком, не желая открывать глаза. Ильмарэ тихо сидела рядом и гладила его по волосам. — Проснулся? Эонвэ неопределённо засопел. — Что же с тобой происходит… — вздохнула Ильмарэ, зарываясь пальцами в спутанные кудри брата. Эонвэ поднял на неё покрасневшие опухшие глаза. — Ты плакал? — Да. — Почему? Эонвэ судорожно выдохнул и спрятал лицо в подушке. — Мне очень…тяжко. И с каждым днём всё тяжелее. — Снова слишком много ответственности? — Слишком много всего, — выдохнул Эонвэ. Его голос был полон скрытой мольбы о помощи. Он уже закрылся от сестры давным-давно, но сейчас был не в силах справиться в одиночку. — Я боюсь, Ильмарэ. Мне не хватит сил. — Чего ты боишься? Что может превзойти тебя? Кого ты боишься? Эонвэ много чего боялся, слишком много. Он боялся не оправдать ожидания Манвэ, боялся, что не справится с командованием войсками, с защитой Валинора и каждого его обитателя. Он боялся совсем перестать верить в торжество Света. Он боялся сдаться Майрону. Он боялся собственной горечи, отчаяния и того, что они могут начать им управлять. Он боялся того, что ему не хватит сил сдерживать всё тёмное, что в нём есть. Он боялся того, на что был способен. — Себя, — глухо сказал Эонвэ, уставившись в одну точку пустыми глазами. — Я боюсь стать жестоким. — Ты никогда не был жестоким. Я не верю, что ты можешь таким стать. — Мне придётся причинять боль. Мне придётся убивать. Мне придётся делать то, что никто не должен делать, — Эонвэ жалобно посмотрел на сестру. — Это сделает меня жестоким. Ильмарэ нахмурилась. — Так он сказал тебе решать их судьбу. — Ты знаешь? — От Варды. Эонвэ обречённо откинул голову на подушку и спрятал лицо в сгибе локтя. Конечно, Ильмарэ знала. Варда рассказывала ей всё, что можно и нельзя. Но Ильмарэ можно доверять, поэтому Эонвэ мог быть спокоен. Ильмарэ печально смотрела на глашатая. Она ненавидела решение Манвэ. Все решения начиная от назначения Эонвэ командующим до этого. Она ненавидела всё, что приносило боль её брату. Но она также знала, что и сама не могла бы найти лучшего Майа. — У тебя самое доброе сердце, Эонвэ, — тихо сказала она, проведя пальцами по белому крылу. — Ты справедлив и милосерден. Ты справишься. Глашатай убрал руку с лица и устало посмотрел в глаза сестре. Какими бы ласковыми ни были её слова, как бы нежны ни были её прикосновения, внутри он чувствовал только пустоту и холод. — Я ожесточился, Ильмарэ. Я больше не милосерден. Я даже не уверен, осталось ли что-то от сердца в моей груди, или там кусок металла с доспеха. Тот, кто разучился любить, не сможет быть защитником. Он будет карой. Ильмарэ поджала губы. — Ты слишком долго был один. Эонвэ сел, прожигая наперсницу Варды взглядом. — Что ты имеешь в виду? — Ровно то, что я сказала. И мы оба отлично знаем, чья в этом вина. Эонвэ похолодел и напрягся, сжав кулаки. — Не смотри на меня так, ты знаешь, что я права, — жёстко сказала Ильмарэ. — Вот что я тебе скажу, я очень жестокая. Гораздо более жестокая, чем ты. Я знаю, кто так сильно ранил тебя, и если я его увижу, я убью его. Ты готов простить его, я — нет. Ты страдаешь, и это его вина. Он сломал тебя, и он заслуживает наказания. — Убьёшь?! — вскричал Эонвэ с внезапно вспыхнувшей в нём злобой. — Думай о чём говоришь, ты не имеешь права… — Вот, ты его защищаешь! Ты всё время его оправдываешь! Когда ты уже поймёшь, сколько боли он тебе принёс, когда ты уже встанешь на свою сторону, а не на его, когда ты уже… — Ильмарэ запнулась, голос её дрогнул. — Ты готов оттолкнуть собственную сестру, которая просто хочет помочь тебе! Ильмарэ отвернулась, прижала кулак к губам и закрыла глаза. Она плакала. Гнев Эонвэ исчез так же внезапно, как и появился. Он накрыл её плечо дрожащей ладонью. — Прости меня. Ильмарэ всхлипнула, отняла руку ото рта и вытерла слёзы. — Если бы ты знал, как больно мне видеть тебя таким сломанным, — прошептала она. — Я ненавижу его. Ты не поймёшь, но я ненавижу его. Потому что ты винишь себя, в том, что он ушёл, наказываешь себя за то, что остался один, ненавидишь себя, за то, что любишь его, ненавидишь меня… — Я никогда не ненавидел тебя. — Тогда зачем вычеркнул из своей жизни? Ильмарэ посмотрела Эонвэ в глаза, и Эонвэ впервые увидел, как они печальны. Он поцеловал сестру в солёную от слёз щёку и прижал к себе. — Прости меня, Ильмарэ, милая… — он сглотнул подкативший к горлу комок, но плакать уже не мог. — Я боялся потерять и тебя тоже. Я думал, лучше будет закрыться… — Какой же ты глупый, — прошептала Ильмарэ, зарываясь лицом брату в плечо и стиснув его в объятиях так крепко, как только могла. Это правда. Эонвэ не мог не согласиться с ней. — Я просто хочу, чтобы ты дал волю обиде и злости, когда придёт время, —она погладила глашатая по волосам и вздохнула. — Я хочу, чтобы ты любил себя больше, чем любишь его. Себя ты совсем не любишь. — Я это не контролирую… — Ты любишь воспоминание о нём. Ты любишь то, как тебе было хорошо тогда. Ты любишь прошлого себя, который был счастлив, — она отстранилась и вздохнула, убирая прядь волос с бледного лица Эонвэ. — Прошу тебя, сначала побей его, а потом говори, как ты хочешь, чтобы он вернулся. Эонвэ фыркнул. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Потому что я знаю, что тебе нужно услышать, — Ильмарэ задумчиво осмотрела брата. — Слушай, давай тебя пострижём? Когда-то давно у Эонвэ были длинные волосы. Майрон сравнивал их с облаком. Стригся Эонвэ всего раз, и это было не то воспоминание, о котором он хотел бы думать. Он, вообще, плохо помнит, что было после разрушения Светильников. Это непроглядная чернота в его сознании, такая же тёмная, как небо без Иллуина и Ормала. Всполохами пламени на траве вспыхивают полные отчаяния эпизоды. Один из них — он сидит на полу, совсем не управляя собственным телом. В его руках кинжал, и он направляет его к шее. В последний момент рука дёргается, и вместо того, чтобы перерезать себе горло, Эонвэ одним движением отрезает себе волосы. Ильмарэ тогда нашла его, дрожащего и в слезах, смотрящего в никуда пустым взглядом. Приведя брата в чувство, она усадила его на стул и попыталась спасти то, что осталось от копны белоснежных кудрей. Его пришлось постричь коротко-коротко. Росли волосы у него медленно, так как внешний облик Майа подчинялся внутреннему состоянию и желаниям, и за многие годы опустились лишь до плеч. Они мешались, и Эонвэ приходилось собирать их в хвост всякий раз, как он собирался тренироваться. Сейчас он сидел на стуле перед зеркалом точь-в-точь, как в тот день. Только чувствовал себя спокойнее. Ильмарэ расчёсывала непослушные жемчужные волны — единственное, что в Эонвэ было непослушным, — стараясь сильно не дёргать. — Я не буду стричь сильно коротко, тебе не пойдёт. Эонвэ согласно кивнул. Он полностью доверял своей сестре в вопросах внешности. Ильмарэ отложила гребень и опёрлась локтями на плечи глашатая, смотря на него через зеркало. — Ты выглядишь, как мертвец, — вынесла вердикт она. — Да. — Может, тебе к Намо перейти, а? Впишешься. Эонвэ издал слабый смешок и покачал головой. — Нет уж, на Феанора я насмотрелся. Ильмарэ пожала плечами и взялась за ножницы. — Если тебя это успокоит, ты и похуже выглядел. — Ну спасибо, сестрица, — кисло отозвался Эонвэ. Ильмарэ ехидно хихикнула и чмокнула его в макушку. Она постригла действительно не сильно коротко. Волосы теперь вились чуть выше подбородка. Эонвэ смотрел на собственное отражение, отражение смотрело на него, и Эонвэ не узнавал в нём себя. Он давно не узнавал себя. — Ну, глянь на себя, лапушка, — Ильмарэ ущипнула его за щёку. Эонвэ поморщился, но не стал уворачиваться. — Как тебе? — Нравится, — Эонвэ даже немного улыбнулся. — Спасибо. Какого это быть мёртвым? До пробуждения Детей Эру Айнур не знали, что такое смерть. И до сих пор Эонвэ не понимал, что она есть. Эльдар попадали в чертоги Мандоса и даже могли вернуться, впрочем, не все хотели и не всех ждали. Куда уходили эдайн было известно одному Эру. Майар не умирали. Они могли лишиться тела. Эонвэ ни разу не лишался тела. Он знал, что такое боль. Он знал, что такое быть сытым, хотя ни разу не знал голода. Если бы Айнур нуждались в пище, Эонвэ заморил себя голодом. Он знал, что такое быть уставшим, но никогда не знал потребности в сне. Он спал только тогда, когда было невыносимо существовать и хотелось ненадолго выпасть из мира. Существовать, не жить. Эонвэ не жил, ведь он не мог умереть. Сон — это маленькая смерть. Если уснуть надолго, почувствуешь себя мёртвым? Какого чувствовать себя мёртвым? Эонвэ однажды попытался убить себя, даже не зная, что это значит. Он попытался уничтожить своё тело, чтобы перестать думать. Думают ли духи? Чувствуют ли духи? Он бы ушёл обратно в Чертоги Эру, если бы в нём не нуждались здесь, в Эа. Когда в нём перестанут нуждаться, он исчезнет, забудет себя и вернётся бесплотной душой к Творцу, в спокойствие и вечное счастье. Эонвэ однажды попытался исчезнуть, когда в нём перестал нуждаться Майрон. — Я боюсь себя, Ильмарэ. Я не хочу оставаться один. — Я побуду с тобой. — Я чуть не убил Лайрэно. — Что? — Не бросай меня со мной. Эонвэ открыл глаза. Он лежал спине — самая неудобная поза для крыльев — и тело отказывалось слушаться первые несколько мгновений после пробуждения. Слава Эру, Ирмо не посылал ему никаких сновидений. Когда-то Ирмо объяснял ему, что сны состоят из чувств и воспоминаний. Ирмо изучает то, что хранит фэа существа, чтобы понять, какой сон сотворить. Видимо, у Эонвэ не осталось ни чувств, ни воспоминаний. В дверь стучали. Эонвэ кое-как сел на кровати, но сил встать не было никаких. — Войдите, — выдавил он. На пороге появился Майа из свиты Аулэ. Чёрные прямые волосы обрамляли вечно-строгое лицо. Эонвэ не ожидал его увидеть. — Здравствуй, Курумо. — Здравствуй. Кузнец подошёл к постели и окинул Эонвэ изучающим взглядом. — Как ты себя чувствуешь? — Всё хорошо. — Не похоже, — хмыкнул Курумо. — Но как знаешь. Он держал в руках нечто длинное, обёрнутое в ткань. Меч. Что ещё он мог принести. — Что это? — тем не менее спросил Эонвэ, кивая на свёрток. Из-под полотна выглянул эфес, потом ножны. Курумо перекинул ткань через плечо, взялся за рукоять и вынул клинок на свет. Заточенный, отполированный, с замысловатыми узорами у основания, он выглядел красиво и опасно. Гранаты на навершии напоминали капли крови. — Специально для тебя, — пояснил Курумо, показывая глашатаю оружие. — Особенный. Этот может нанести серьёзные повреждения хроа Майа, каким бы сильным он ни был. Эонвэ замер. — Это был заказ? — хрипло спросил он. Курумо никогда не делал Эонвэ ничего лично, и Эонвэ сомневался, что Курумо вообще хоть когда-нибудь делал что-то       не по приказу, а от себя. — И да, и нет. Я сам хотел сделать этот меч. Он убрал клинок в ножны и передал глашатаю. — Я знаю, для кого он предназначается, — сказал он напоследок. Эонвэ остался наедине с мечом и собственным смятённым разумом.