Часть 1

Холод вгрызался в кости, как стальные щипцы. Минус двадцать, а может и больше Кашину было плевать. Он вышел из клуба последним, после долгих, шумных, но в итоге тоскливых посиделок с ребятами. Разговор, как водится, скатился к будущему: один рвется в столицу, в консерваторию, второй женится весной и бросает группу, третий мечтает о своей студии. А Даня? Даня курил на крыльце, слушая этот водоворот планов, и чувствовал лишь пустоту под ребрами. Музыка она была всем, но сейчас звучала как эхо в заброшенном доме. Он затянулся, дым тут же застывал в воздухе белесой тучкой. Шел не спеша, утопая в свежем, скрипучем снегу. Улицы были пустынны и мертвы, лишь фонари бросали длинные, искаженные тени. И вот, возле старого, облезлого подъезда, он ее увидел. Она сидела на заснеженной крышке теплотрассы, поджав под себя ноги в рваных, явно не зимних кедах. На ней был тонкий, поношенный пуховик цвета выцветшей сирени, джинсы, промокшие по колено, и никакой шапки. Кудри огромные, темно-каштановые, почти черные кудри, покрытые инеем, как сахарной пудрой, спадали ей на плечи и спину. Лицо маленькое, очень бледное, с огромными серыми глазами, широко распахнутыми от холода и, возможно, страха. Она вся тряслась мелкой, неконтролируемой дрожью, как осиновый лист на ветру. Руки, красные от холода, были засунуты под мышки, но это не помогало. Данила остановился. Сигарета догорала у него в пальцах. Первая мысль пройти мимо. Проблемы, чужие слезы у самого голова гудела от разговоров и невеселых мыслей. Но что-то дрогнуло внутри. Эти глаза в них была не просто просьба о помощи, а какая-то первобытная, животная отчаянность. Он тяжело вздохнул, пнул ногой сугроб, резко докурил и швырнул окурок в снег. Подошел и медленно, чтобы не спугнуть, присел перед ней на корточки. Снег похрустывал под его ботинками. — Эй, – его голос прозвучал хрипло от мороза и сигарет. – Что тут делаешь, куколка? Места себе не находишь от холода? — Марьяна вздрогнула, вжалась спиной в холодную скамейку. Глаза метнулись по сторонам, ища выход. Потом медленно поднялись на него. Губы, посиневшие, дрожали. — Д-д-дома н-нельзя, – выдавила она сквозь стук зубов. Голосок был тонкий, как ледяная иголка. — Почему нельзя?— спросил Данила, стараясь говорить мягче. Он заметил синяк, лиловый и свежий, на сгибе ее тонкой руки, чуть выше запястья. Сердце неприятно сжалось. — папа, – она всхлипнула, и по бледным щекам потекли слезы, мгновенно становясь льдинками. – он маму бил... а я закричала он меня толкнул, дверью прищемил, я у-у-убежала..." – История вырывалась обрывочно, между всхлипами и дрожью. – Боюсь т-туда. Мама спит, наверное или п-плачет. Нельзя б-будить папу — Данила закрыл глаза на секунду. Картина складывалась мерзкая и ясная. Алкаш-папа, насилие, испуганный ребенок на улице в лютый мороз. — Дерьмо,– прошептал он себе под нос. — Ладно, хватит тут коченеть, – сказал он уже тверже, вставая. —Вставай. Пойдем ко мне. Хоть согреешься.— Марьяна посмотрела на него с недоверием, но дрожь была сильнее страха. Она попыталась встать, но ноги одеревенели. Даня, не раздумывая, взял ее на руки. Она была легкой, как пушинка, и холодной, как снежный ком. Он накинул ей на голову свой шарф, почти полностью укутав ее кудрявую голову, и зашагал к своему дому. *** В квартире пахло пылью, старой гитарой и вчерашним кофе. Но было тепло. Даня посадил Марьяну на табурет на кухне, включил всю плиту на минимум, чтобы горелки чуть тлели добавлять тепла. Сам засуетился. — Снимай промокшее, – приказал он, роясь в шкафу. – Сейчас что-нибудь найдем. — Марьяна послушно, с трудом двигая закоченевшими пальцами, сняла кеды и промокшие носки. Ножки были синюшно-бледные, ледяные. Пуховик и джинсы она тоже скинула, осталась в тонком свитерке и колготках. Даня вернулся с охапкой вещей. — Вот, – протянул он огромную, мятою, темно-серую толстовку с надписью "все в порядке" – И вот, – добавил он, сунув ей пару своих спортивных шорт с завязками. – Завяжешь потуже, не упадут. Иди в ванную, переоденься. — Пока Марьяна копошилась в ванной, Даня грел на маленькой конфорке банку тушенки. Нашел полбатона чуть зачерствевшего хлеба, нарезал его толстыми ломтями. Налил в кружку горячего сладкого чая самого простого, пакетированного. Марьяна вышла, утонув в его одежде. Толстовка свисала почти до колен, рукава пришлось закатать раз десять. Шорты, завязанные на тугой узел, все равно болтались на ее тонких бедрах. Она выглядела одновременно жалко и трогательно, как ребенок, нарядившийся во взрослое. Ее огромные кудри, оттаяв, стали еще пышнее, обрамляя бледное личико. Она молча села за стол и жадно, почти не жуя, съела полбанки тушенки и два ломтя хлеба, запивая обжигающим чаем. Цвет понемногу возвращался к ее щекам. — Забыл представиться, Данила, наверное слышала меня уже где то — он протянул руку, та пожала — Марьяна. Я вас где то видела, но не знаю. — Кашин улыбнулся, но не стал говорить дальше на эту тему. — сколько лет тебе? — – 16 — Даня кивнул. — Спасибо, – прошептала она, когда закончила, пряча взгляд в кружку. — Не за что, – буркнул Даня, убирая со стола. – Диван в зале. Спи. Утром разберемся. — Он показал ей диван, снял с полки чистое, но потертое покрывало и наволочку для подушки. Сам ушел в свою небольшую спальню, плотно прикрыв дверь. *** Данила лежал на своей кровати, уставившись в потолок. Тьма за окном была густой, непроглядной. Мысли путались, как провода наушников. Актив на стримах пропадает, песни перестал писать так часто, он выгорел. Чувство бессмысленности, знакомое, но особенно острое сегодня, давило на грудь. — А что дальше? – этот вопрос висел в темноте комнаты тяжелее морозного воздуха за окном. В зале было тихо. Слишком тихо. И слишком жутко. Зима за окном это не просто холод, это живое, дышащее одиночество. Тишина за дверью была неспокойной. Потом тихий шорох, едва слышные шаги босых ног по полу. Пауза у его двери. Еле слышное поскребывание ногтем по дереву. Дверь приоткрылась на сантиметр. В щель блеснул серый глаз. — Д-Даня? – голосок был таким тихим, таким робким, что его едва можно было разобрать. – можно с тобой посплю? Мне страшно. Там... окно большое и тени и слишком тихо.— Данила вздохнул. Не то чтобы он был рад, но и отказать не мог. В ее голосе звучала та же первобытная дрожь, что и на улице. — Ладно. Залезай. Только тихо. — Дверь открылась шире. Марьяна, все еще утонувшая в его толстовке, неслышно проскользнула в комнату и подбежала к кровати. Он отодвинулся к стене, освобождая место. Она быстро залезла под одеяло и свернулась калачиком на самом краю, стараясь занимать как можно меньше места. Он почувствовал, как она вся дрожит, не так сильно, как на улице, но мелкой, внутренней дрожью испуга и холода, который, видимо, так и не отпустил ее до конца. От нее веяло холодком. — Спокойной ночи, – прошептал он в темноту. — Спокойной ночи, – еле слышно ответила она. *** Прошел час. Даня лежал неподвижно, притворяясь спящим. Спать не хотелось. Мысли все так же кружились, но теперь к ним добавилось присутствие маленького, хрупкого существа рядом. Он смотрел в потолок, потом его взгляд невольно скользнул на Марьяну. Лунный свет, пробивавшийся сквозь незадернутый до конца шторами угол, падал на ее лицо. Она уснула. Ресницы, длинные и темные, лежали на щеках. Рот был чуть приоткрыт, дыхание ровное, но все еще поверхностное. А волосы… Эти невероятные кудри растрепались по подушке, создавая темный, мягкий ореол вокруг ее головы. Казалось, в них запутались лунные блики. Они были такими живыми, такими не по-детски пышными и красивыми, контрастируя с ее хрупкостью. Даня смотрел, и какая-то странная, теплая тяжесть опустилась ему на сердце. Он вспомнил, как она съежилась от холода на теплотрассе, как дрожала, как доверчиво уснула сейчас. И вот, во сне, Марьяна пошевелилась. Не просыпаясь, она повернулась к нему. Ее рука, тонкая и холодная, бессознательно потянулась через простыню. Пальцы нашли край его футболки, а потом, с тихим вздохом, она прижалась к нему всем телом. Лбом к его плечу, коленками уткнувшись в его бок. Она искала тепло. Искала защиту. Она свернулась еще плотнее, но теперь уже не на краю, а рядом, прижавшись к нему всем своим маленьким, замерзшим миром. Даня замер. Ее холодные ноги коснулись его голени, заставив вздрогнуть. Но он не отодвинулся. Ее дыхание, теплое теперь, касалось его кожи. Кудри пахли его шампунем и чем-то своим, чистым. Он почувствовал, как ее дрожь постепенно утихает, сменяясь глубоким, спокойным сном. Она доверчиво вжалась в него, как котенок, нашедший наконец надежное убежище от стужи. В комнате было тихо. Только их дыхание его глубокое и размеренное, ее легкое и ровное. Далекий вой ветра за окном больше не пугал. Данила осторожно, чтобы не разбудить, положил свою руку поверх ее маленькой ручки, лежавшей у него на груди. Он больше не смотрел в потолок. Он смотрел на эту кудрявую головку, прижавшуюся к его плечу, чувствовал ее безмятежный сон и то странное, щемящее тепло, что разлилось у него внутри, потеснив вечернюю тоску и холод собственных мыслей. Они грелись. Двое потерянных в зимней ночи людей, нашедших в случайной встрече клочок тихого, хрупкого, но такого настоящего тепла. Даня закрыл глаза. Впервые за долгое время в его душе воцарился не беспокойный сумрак, а тишина, нарушаемая лишь мирным дыханием ребенка, которому он, сам того не ожидая, подарил безопасность этой ночи. Завтра будут проблемы, разговоры с соцслужбами, полицией, ее матерью. Но сейчас было только сейчас. Тепло двух тел против вселенского холода за окном. И это было важно. *** — Даня, мы ещё увидимся? — спросила Марьяна, в её глазах было что-то между надеждой и грустью. — не могу обещать куколка. —